Текст книги "Подарок для Императора (СИ)"
Автор книги: Алиша Михайлова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц)
– Вот так, – прошептала я, и моё дыхание, казалось, смешалось с его. – Теперь попробуй снова.
Мы сцепились в серии быстрых, почти настоящих обменов ударами. Блок, уклон, контратака. Грунт хрустел под сапогами, дыхание стало частым и прерывистым. В его движениях всё ещё читалась ученическая скованность, но теперь в них появилась ярость. Сдержанная, контролируемая, но ярость. Он атаковал не тело, он атаковал мою оборону, мои привычки, пытался взломать мой стиль.
И именно в разгаре этой яростной связки, когда он попытался провести подсечку, а я, поймав его на импульсе, резко развернула его к себе, заломив руку за спину в учебном, но жёстком захвате, он заговорил. Его губы оказались в паре сантиметров от моего уха.
– Кстати, как тебе подарок, кошечка? – его голос, низкий и насыщенный, прозвучал прямо у моего уха, пока я пыталась вывернуть его руку в болевом. – Слышал с утра... весьма оживлённые звуки из твоих покоев.
Мои пальцы сильнее впились в его запястье.
– У меня было желание что-нибудь побить, – выдавила я сквозь сжатые зубы, чувствуя, как его тело податливо и опасно сдаётся под давлением. – Ты, как назло, был недоступен.
Он внезапно перестал сопротивляться захвату и рванул руку на себя, используя мой же вес и силу против меня. Я не успела среагировать, мир опрокинулся, и в следующее мгновение я сама оказалась прижатой к его груди спиной, его рука уже не в моём захвате, а железным обручем вокруг моей талии.
– Недоступен? – его губы почти коснулись моего уха, голос прозвучал как тёплый, опасный шепот, пока его свободная рука ловила мою, пытающуюся нанести удар. – О, я был очень доступен. Просто ждал, пока ты выпустишь первый пар на что-то менее… хрупкое, чем моя мебель.
От его слов, от этого бархатного, самодовольного тона, во рту отчетливо запахло железом, будто я прикусила собственную губу.
Отлично. Значит, хочешь играть в кошки-мышки? Играем.
– А я как раз предпочитаю хрупкое, – прошипела я, мой голос стал низким и опасным, пока я резко выкручивала запястье, высвобождая его хватку. – Оно громче ломается. – И тут же, не дав опомниться, нанесла короткий, хлёсткий удар ребром ладони по его внутренней части предплечья – по нервному узлу. – Например, чей-то покой. Или чьё-то... самообладание. Слышишь, как трещит?
Я ринулась в атаку. Не учебную. Настоящую. Нужно было сбить спесь с этого напыщенного индюка!
Серия джебов, не в полную силу, но жёстко и чётко, заставляя его отступать и парировать. Хук, который он поймал предплечьем, но тут же низкий удар по рёбрам, который он едва успел заблокировать, крякнув от усилия. Мы двигались по площадке, наш поединок превратился в танец агрессии и контроля, где каждый шаг был вызовом, каждый вздох – пасом.
– Ой, кстати! – бросила я сквозь зубы, пропуская его удар мимо головы и отвечая коротким, жёстким апперкотом в грудь. Аррион крякнул, приняв удар, но не отступил. – Списки придворных тоже оценила. Остроумно.
– Это не была шутка, – он парировал мой следующий удар и резко пошёл вперёд, тесня меня уже не к краю площадки, а к низкому каменному бортику фонтана. Расстояние между нами исчезло. – Это было предложение. Самый безопасный для всех выход для твоего… неукротимого темперамента.
– О, как трогательно! – я язвительно усмехнулась, упираясь ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но он был неумолим. Мои пятки упёрлись в камень. – Император заботится о психическом здоровье своего питомца. Выдал игрушку, чтобы не грызла мебель.
В его глазах вспыхнул тот самый, опасный азарт. Он схватил мои запястья, прижав мои руки к его груди. Его дыхание было горячим на моём лице.
– Ты не питомец, Юлия. Ты стихийное бедствие, которое я по глупости впустил в свой дом. Игрушки тут не помогут. Нужны отводные каналы. Груша – один из них.
– А ты – второй? – сорвалось у меня, прежде чем мозг успел оценить всю безрассудность этих слов.
Тишина повисла на долю секунды, густая и звонкая, как лёд перед трещиной. Затем в глазах Арриона вспыхнуло нечто стремительное и хищное. Он медленно, слишком медленно, наклонил голову, сокращая и без того ничтожное расстояние между нашими лицами.
– Канал? – он фыркнул, и в этом звуке слышалась плохо скрываемая насмешка. – Не обманывай себя, Юля. Ты ищешь не канал. Ты ищешь противника. Такого, который не сломается от твоего удара. – он наклонился так близко, что наши губы почти соприкоснулись. – Я, кажется, уже прошел предварительный отбор. И даже принял ответные меры. Помнишь?
Его слова повисли в пространстве между нашими ртами, горячие и острые. А память, проклятая, беспардонная память, в ответ на них нанесла свой удар быстрее любого апперкота.
Помнишь?
Да я всё помнила.
Жесткие пальцы, впившиеся в мои бёдра, чтобы не дать упасть. Глухой стук собственной спины о дубовую дверь. И его губы, не умоляющие, не спрашивающие. Берущие.
– Помню, – вырвалось у меня, и голос прозвучал хрипло, заряжено, будто перед выходом на ринг. – Отлично помню. Как ты, не справившись с аргументами, перешёл к грубой силе. Очень по-императорски. Прямо учебник дипломатии. – я впилась в него взглядом, собирая всю свою ярость в кулак, зажатый между нашими телами. – Повторишь попытку, и получишь не ответный поцелуй, а вывих челюсти.Понятно, ваше величество?
Глаза Арриона сузились, но в их синеве не было ни страха, ни оскорбления. Был холодный, аналитический азарт алхимика, увидевшего долгожданную реакцию.
– Вывих челюсти…,– медленно, с расстановкой повторил он, и его взгляд скользнул с моего лица на сжатый кулак, будто изучая его потенциал. – Интересная гипотеза. Одно «но». Если бы это было твоей истинной целью…, что остановило тебя вчера? – он приподнял бровь. – У тебя был идеальный момент. Идеальный рычаг. И, судя по силе твоих… дружеских шлепков, – губы его дрогнули в почти улыбке, – Более чем достаточно сил. Но ты этого не сделала. Ты ответила иначе.
Он медленно, демонстративно разжал пальцы, отпуская моё запястье. Но прежде чем я успела одернуть руку, его ладонь плавно скользнула вниз и накрыла мой сжатый кулак, прижатый к его груди. Нежно, почти по-отечески, как бы усмиряя. Этот контраст бесил пуще любого удара.
– Так может, дело не в челюсти, а в том, что тебе понравился мой… метод ведения переговоров? – прошептал Аррион, и его дыхание снова обожгло мою кожу.
Я рванулась, пытаясь вырваться, но он не удерживал. Просто позволил мне отпрыгнуть на полшага, как загнанному зверю, дав пространство, чтобы ещё отчётливее ощущалась клетка его внимания.
– Я… защищалась, – прошептала я, ненавидя дрожь в своём голосе, ненавидя себя за то, что он её услышал.
– Лжёшь, – его другой палец скользнул по линии моей челюсти к подбородку, властно заставляя поднять голову. В его глазах не осталось насмешки, только пронзительная, невыносимая ясность. – Ты не защищалась. Ты вступала в бой. На равных. И потеряла контроль в тот самый момент, когда я его взял. И только потому, что я решил остановиться, это не кончилось твоим полным поражением.
Слова били точнее любого удара. Они задевали ту самую, потайную струну, страх признать, что в какой-то миг я и правда перестала сопротивляться той дикой силе, что исходила от него. Перестала хотеть этого.
– Остановился? – моя рука под его ладонью сжалась ещё сильнее, впиваясь в ткань его рубашки. – Ты сбежал. Испугался, к чему это приведёт.
В его глазах что-то рухнуло. Маска холодного аналитика разбилась вдребезги, и сквозь щели хлынуло то самое, дикое и первобытное, что я видела... вчера, лишь мельком. Он рванулся вперёд, и в следующее мгновение моя спина с глухим стуком встретилась со стволом старого платана на краю площадки.
Воздух вырвался из лёгких. Он был повсюду.., его тело, его руки, упёртые в кору по бокам от моей головы, его взгляд, прожигающий насквозь.
– Испугался? – его голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости. – Я испугался за тебя. Потому что если бы я не остановился вчера, сегодня ты не смогла бы поднять руку. Не для удара. Чтобы попросить воды.
– Не надо было беспокоиться, – я попыталась вывернуться, но это было безнадёжно. – Я крепкая. Выдерживаю больше, чем ты думаешь.
– В этом я не сомневаюсь, – прошипел Аррион, и его губы оказались в сантиметре от моих. Дыхание смешалось, горячее и прерывистое. – Я сомневаюсь в себе. Потому что вчера я хотел не научить тебя уроку. Я хотел стереть. Впечатать в ту дверь так, чтобы ты забыла, как дышать без меня. И это… – он выдохнул, и в выдохе слышалось что-то вроде отвращения, – ... Это непозволительная слабость для императора.
Признание повисло между нами, тяжёлое и жгучее, как расплавленный металл. Оно обжигало сильнее любого оскорбления. И в этом обжигающем свете я вдруг увидела то, что раньше упорно отказывалась замечать.
Он показал свою слабину. Добровольно. Без прикрытия.
Это было не просто признание. Это был провал в его броне. Трещина в ледяной маске.
И вдруг, словно нокаутирующий удар, пришло осознание: мы оба проигрываем в этой игре. Он – теряя контроль над собой, я – растворяясь в собственных чувствах. И в глубине этой трещины мы неожиданно оказались равны: уязвимые, обнажённые, невыносимо близкие – ближе, чем когда‑либо прежде.
И тогда во мне что-то переключилось. Паника, стыд, ярость – всё сплавилось в одно, острое, как бритва, чувство. Не торжество. Нет. Азарт. Чистый и беспощадный. Если это битва на взаимное уничтожение, то я буду биться до конца.
– Какая жалость, – моя свободная рука медленно поднялась и вцепилась в тёмные волосы на его затылке. Я не притягивала его. Я держала. Намеренно удерживая его в той самой дистанции, которую он всегда сам контролировал. Отбирая у него это право. – А я как раз обожаю непозволительные слабости. Особенно в сильных противниках... – я позволила губам растянуться в медленной, вызывающей улыбке, чувствуя, как его тело напряглось в ответ под моими пальцами, будто пружина, готовая сорваться. – Они делают победу… слаще.
Император замер.
Наступила полная, ледяная тишина, нарушаемая только прерывистым стуком нашего дыхания. В его глазах бушевала буря – гнев от потери контроля, шок от дерзости, и под всем этим, тот самый, тёмный и бездонный голод. Я видела, как его челюсть напряглась, скулы выступили резче.
И он начал движение.
Медленно, с невероятным усилием, как будто каждую миллисекунду преодолевая невидимое сопротивление, он стал склоняться ко мне. Это не был порыв. Это было решение, принятое всем его существом и исполняемое через силу. Его взгляд приковался к моим губам, и в нём не осталось ничего, кроме этого голода и яростной решимости ему поддаться.
Расстояние сокращалось. Сантиметр. Полсантиметра.
И наши губы почти, почти коснулись.
Стояла лишь тончайшая, невесомая плёнка воздуха, вибрирующая от общего напряжения. Мир сузился до этой точки возможного соприкосновения, до бешеного стука двух сердец, колотившихся в унисон где-то в горле. Я видела каждую его ресницу, тень от скулы, крошечную ранку в углу рта. Чувствовала жар его кожи, вдыхала тот же воздух.
Он мог сделать это. Я позволила бы. Мы оба этого хотели. В этом не было ни капли сомнения.
И в этот миг, когда тепло его дыхания уже смешалось с моим, он… остановился.
Не отпрянул. Замер. Его тело дрогнуло мелкой, едва заметной дрожью – борьба инстинкта и воли, происходящая прямо у меня на глазах. Я видела, как мышцы на его шее напряглись до предела, как веки дрогнули.
А потом он отступил. Резко. Будто ошпаренный. Одним рывком разорвав эту невыносимую, сладкую пустоту между нами.
Он сделал шаг назад, потом ещё один, и его лицо застыло в ледяной маске, но дыхание срывалось с губ прерывисто и шумно. Он снова не перешёл грань. Снова отступил первым. Но на этот раз я видела, какой ценой. Видела, как он буквально вырвал себя из этого момента силой воли.
– Завтра бал, – его голос прозвучал глухо, сдавленно, будто через стиснутые зубы. – В честь южных послов. Ты будешь там. Орлетта подготовит тебе… соответствующий наряд.
Бал. После всего этого. Это было так нелепо, что я чуть не фыркнула, но в горле стоял ком.
– Платье? – вырвалось у меня хрипло. – Ты серьёзно? После… всего этого?
– Платье, – он прошипел, и в его глазах вспыхнул последний, отчаянный огонь, пепел от только что задутой бури. – В котором ты сможешь дышать, двигаться и, если твой «неукротимый темперамент» возьмёт верх, дать по зубам, не опозорив меня перед всей империей. Это не предложение. Это приказ. Телохранитель.
Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и зашагал прочь, его плечи были неестественно напряжены, будто он нёс невидимый, тяжкий груз.
А я ..., я осталась стоять у дерева.
Воздух, который секунду назад был густым от его дыхания, теперь резал лёгкие ледяной бритвой. Кожа пылала. Губы – тоже. И это бесило больше всего.
Индюк. Тщеславный, напыщенный индюк.
Я заставила губы скривиться в привычную презрительную гримасу. Сделала шаг от дерева, потом ещё один. Ноги слушались. Тело было лёгким, послушным в новых сапогах. Всё в порядке. Всё под контролем.
Только вот этот внутренний трепет, эта мелкая, позорная дрожь где-то под рёбрами, это была не ярость. Это был стыд.
Потому что пока он уходил, я лгала себе. Мысленно кричала «трус», а на деле – считала сантиметры, которые он преодолел. Видела, как мышцы на его шее вздулись от напряжения, когда он останавливал себя. Это был не уход. Это было насилие. Над собой. Или надо мной?
И самое поганое, самое отвратительное – я понимала, что в этот раз он был прав. Если бы он поцеловал меня сейчас, здесь, у этого дерева, всё было бы кончено. Никакой войны. Никакой игры. Только этот голод, который сожрёт всё дотла, включая мои шансы когда-нибудь выбраться отсюда. Он отступил не потому, что испугался. Он отступил, потому что играл в более долгую игру. А я... я уже готова была сдаться на втором ходу.
Я медленно разжала кулак. Ладонь была влажной.
Хотела ли я этого поцелуя?
Да. Чёрт возьми, да. Не с первой секунды. Сначала был только вызов, азарт, желание доказать, что я не отступлю. А потом... потом этот тёмный, бездонный голод в его глазах стал моим. Он был не просто его. Он был нашим. Общим. И в нём не было ни власти, ни подчинения. Было что-то куда более простое и страшное. Желание. Чистое, как удар кулаком в челюсть. И от этого я не испугалась. Я обрадовалась. Вот в чём был мой главный промах.
Он отступил. А я стояла и чувствовала не победу, а поражение. Потому что он снова всё посчитал. Снова оказался сильнее. Не физически. А тем, что смог остановиться, когда я уже – нет.
Я сделала шаг от дерева. Ноги слушались, но ступни в идеальных сапогах вдруг стали тяжёлыми, будто прилипли к земле. Пришлось сознательным усилием оторвать пятку, перенести вес. Как после нокаута, когда мир уже не плывёт, но координация измена. Это бесило пуще всего, что моё тело, всегда такое послушное, выдавало меня этим микроскопическим запозданием движений.
«Ну что ж, – подумала я, глядя на пустую аллею, где только что растворился его силуэт. – Бал так бал».
После тренировки с императором я вернулась в свои покои с ощущением, будто меня пропустили через мясорубку, а потом попытались собрать обратно. Эмоции бушевали кашей: остаточная ярость, стыд, досада и какая-то дурацкая, щемящая пустота под рёбрами. Ну и, конечно, я была липкой и потной как булочка в парной.
Первым делом – в душ. Если в этом замке и было что-то гениальное, кроме отопления, так это водопровод. Минут десять я просто стояла под почти обжигающими струями, смывая с себя напряжение, запах чужого сада и призрачное ощущение его дыхания на своей коже.
Обернувшись в огромное, мягкое полотенце (боги, как же я обожала эти полотенца, размером с парус и пушистые, как облако), я с чувством выполненного долга завалилась в кресло у камина. Огонь уже потрескивал, отгоняя вечную сырость камня. Тело было чисто, а в голове цех по переработке ментального мусора на полную мощность.
«Лиии-ра! Принеси что-нибудь съедобное, пожалуйста! Без лепестков и росы!» – позвала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро, а не как у приговорённой.
Девушка появилась мгновенно, будто ждала за дверью, с подносом в руках. На нём дымилась глубокая миска, от которой пахло так, что слюнки потекли – настоящей тушёнкой, с крупными кусками мяса, кореньями и пучком зелени. Рядом лежал ломоть ещё тёплого ржаного хлеба с хрустящей, почти карамельной корочкой, и кувшин с чем-то, похожим на брусничный морс.
– Вот, госпожа, – сказала она, ставя поднос на низкий столик. – Повар говорит, это «Простое рагу северных окраин». Но оно хорошее. Сытное.
– Вот это дело! – с искренним облегчением выдохнула я, набрасываясь на еду, —Скажи тому, кто это сварганил, что он спас мне день.
Первая ложка обожгла язык, но это был божественный, простой вкус реальности. Не изыск, а топливо. То, что нужно. Я съела половину миски почти не дыша, и лишь когда внутри растаял тяжёлый холодок после утренней стычки, отодвинула поднос. Сытная тяжесть в желудке заземлила, вернула чёткость мыслям. И первой мыслью, вынырнувшей из тумана сытости, был он. Этот идиотский бал.
– Ладно, – вздохнула я, облокачиваясь на спинку кресла. – Садись, Лира, и выкладывай всё про этот проклятый бал. От и до. От крахмала в их воротничках до фасона туфель. От того, какого цвета носки у послов, до того, под какую мелодию здесь принято падать в обморок от восторга. В общем, весь этот придворный маскарад.
Лира, почти привыкшая к моим выходкам за эти дни, осторожно присела на краешек табурета. Её глаза, большие и пугливые, светились готовностью помочь, смешанной с ужасом перед темой.
– О, госпожа, бал... это очень серьёзно! – начала она, заламывая пальцы. – Прибывают послы от Четырёх Коронованных Скал Южного архипелага. Это... особенные люди.
Я сгребла в рот ещё ложку рагу и жестом приказала продолжать.
– «Особенные» – это ничего не значит, – проговорила я, прожевывая, – Раскладывай по пунктам. Какие скалы? Почему короны? И почему четыре?
Лира оживилась, привстала на табурете, и её руки сами собой стали делать точные, объясняющие жесты, будто она водят указкой по невидимой карте. Она вошла в роль не просто рассказчицы, а самого что ни на есть дотошного учёного хрониста.
– Ну, во-первых, это не совсем скалы, это острова, – поправила она с важным видом. – Но очень высокие и скалистые. У каждого острова – свой Правитель, свой уклад. Остров Альвастр добывает самоцветы в глубинах гор. Там даже воздух, говорят, блестит от пыли. Остров Киари разводит птиц келебри, тех самых, с переливчатыми перьями. Их перья дороже золота на вес. Третий, Веланд, славится мореходами и пряностями. А четвёртый, самый таинственный – Илион. Остров Молчаливых. Их жрецы... они не такие, как все. Говорят, они помнят всё, что когда-либо было сказано под их небом, и могут читать прошлое по камням. Их боятся. И уважают.
– Значит, будет целый калейдоскоп: блестящий, переливчатый, пахнущий корицей и загадочный. Поняла, – я отломила кусок хлеба. Он оказался плотным, с хрустящей корочкой, идеально подходил, чтобы макать в соус. – А что им от нас нужно? Зачем приехали?
Лира понизила голос до конспиративного шёпота, хотя мы были одни:
– Говорят, хотят продлить Договор о Чистых Водах. У них там с морем проблемы, какие-то тенистые медузы отравляют промысловые зоны. Они выделяют особый фермент, который вступает в реакцию с солями в морской воде, создавая стойкую муть, непригодную для жизни. Эта муть забивает жабры рыб и накапливается в организмах, а для келебри, чьи краски зависят от кристально чистой воды, это равносильно яду. Но дело даже не только в птицах! Эта муть губит и плантации особых водорослей для красок Веланда, и портит воду для шлифовки самоцветов Альвастра. Чистая вода для них – как воздух для нас. Без неё вся их жизнь и торговля дадут трещину. Поэтому они будут кланяться ниже травы... Но и наблюдать за каждым нашим шагом. Малейшая оплошность... – она сделала многозначительную паузу.
– ...и ледники наши внезапно окажутся «недостаточно чистыми с дипломатической точки зрения». Поняла, – я отпила морса. Кисло-сладкий, бодрящий. – Ладно, хватит про их воду. Переходим к моей проблеме. Танцы.
Глаза Лиры загорелись.
– О, танцы! Это целая наука! Первый танец – «Павана Рассвета». Медленная, величественная. Шаг – пауза. Ещё шаг – поклон головой. Двигаться нужно плавно, как лебедь по воде. Это танец-приветствие. Его открывает император с самой высокородной дамой. Но..., – она замялась, покусывая губу.
– Но я – не высокородная дама, а приставучий телохранитель. Значит, наблюдаю. Отлично, люблю наблюдать.
– Не совсем! – Лира вдруг оживилась. – Есть нюанс! Если император не женат, а среди гостей нет женщины выше рангом..., он может открыть бал с кем-то из свиты. В знак особого доверия.
Я перестала жевать. Ложка замерла на полпути ко рту.
– Погоди. Ты хочешь сказать, что есть шанс, что мне придётся с ним это... плыть, как лебедь? Первой? На глазах у всех этих переливчатых послов?
Лира кивнула с таким видом, словно сообщала о возможности внезапного обледенения.
– Это был бы очень сильный жест. Показать, что его личный защитник – под рукой. В прямом смысле. Но это риск. Огромный риск. Один неверный шаг...
– ...и мы все умрём от позора, а медузы захватят океан. Чудесно. – я отложила ложку, аппетит немного пропал. – Ладно, допустим, пронесёт. Дальше что?
– Потом идёт «Вирелей Ветров»! – Лира просияла, переключаясь на более приятную тему. – Это уже веселее! Несколько кругов, смена партнёров, лёгкие поклоны. Там главное, не запутаться, кому ты кланяешься и чью руку принимаешь. Мужчина должен предложить руку ладонью вверх, дама – легко коснуться кончиками пальцев. Никаких крепких хватаний!
– О боже, – прошептала я. – У меня рефлекс, если кто-то резко протягивает ко мне руку, я хватаю за запястье и делаю бросок. Придётся связать свои руки за спиной....
– Госпожа! – Лира аж подпрыгнула, в её глазах мелькнул неподдельный ужас. – Этого нельзя! Представьте скандал! Нет, руки должны быть свободны... но... но очень сдержанны. – она вздохнула, увидев мою ухмылку, и, поняв, что я её дразню, немного расслабилась. – Впрочем, если всё пойдёт хорошо, вам может и понравиться. А в самом конце, если переговоры идут отлично, танцуют «Гальярду Радости»! Вот это танец! Быстро, с подскоками, притоптываниями! Его все обожают! Даже самые важные лорды тогда забывают про чопорность!
– Подскоками, – мрачно повторила я. Мозг услужливо нарисовал картинку: Аррион в парадном камзоле, с каменным лицом исполняющий лёгкий антраша. Картинка была настолько сюрреалистичной, что я фыркнула. – Нет, этого я, пожалуй, не переживу. Умру на месте от смеха. А что с разговорами? О чём с ними можно болтать, кроме погоды и чистоты воды?
Лира снова стала серьёзной.
– Темы осторожно! – она зашептала так, будто вокруг уже стояли шпионы. – Можно восхищаться их нарядами (но не спрашивать цену!), можно расспрашивать о долгом пути (но не о штормах и потерях!), можно говорить о красоте их земель (но не о политике соседних островов!). Главное – избегать всего, что связано с магией, с Зареком...
Я слушала, мысленно переводя на свой язык. «Не спрашивай цену» – значило «не спроси: «Эй, а этот блестящий хлам на тебе не тяжеловат?». «Не про штормы» – значило «не интересоваться, сколько матросов сдохло, пока ты тут в перьях щеголяешь». А «красота земель» без политики... Боже, да я и не знала, как красиво описать кучу камней в океане! «У вас тут... э-э-э... очень симметричные скалы»?
– ...с внутренними распрями при дворе, – продолжала Лира. – И ни в коем случае не называть дела Империи «скучными» или «запутанными».
Отлично. Значит, если меня спросят, как мне здешние порядки, я должна солгать и сказать «очаровательно-интригующие», а не «да это же цирк уродов, где на ужин подают воздушные коренья, а на завтрак – приказы»!
– Идеально, – с мрачным сарказмом протянула я. – Значит, весь вечер я буду сидеть с лицом заинтересованной дуры, кивать и думать о груше в моей комнате. Супер. А что насчёт платья? Орлетта, я так понимаю, уже точит ножницы и морально готовится к худшему?
– Мадам Орлетта... она в священном трепете, – сказала Лира с благоговейным ужасом. – Она изучала узоры перьев келебри через увеличительное стекло! Говорят, она придумала ткань, которая меняет оттенок при движении, от серебристо-северного до лёгкого зелёного намёка, как вспышка на шее птицы. Но это секрет! И... и она настаивает на корсете.
Я застонала.
– Нет. Только не корсет. Я в нём дышать не буду, не то что двигаться.
– Но госпожа, без корсета – неприлично! Силуэт должен быть... ясным. – Лира покраснела. – Мадам говорила, что сделает его «щадящим». С гибкими пластинами. И... она вшила в шов потайной кармашек.
Я насторожилась.
– Для чего?
– Ну... – Лира заёрзала. – На случай, если вам понадобится спрятать что-то плоское. Записку. Или... лезвие.
Мы смотрели друг на друга. В её глазах читался ужас перед этой мыслью, в моих растущее уважение к Орлетте. Женщина понимала суть моей работы.
– Ладно, – сдалась я. – Пусть шьёт. Но если я хоть раз почувствую, что ребро трещит, я разорву это произведение искусства голыми руками. Или придушу им кого-нибудь из послов для наглядности. А что насчёт оружия? Я же телохранитель. Не придут же они в броне, а я – с одним только корсетом и лезвием в потайном кармане?
– О! – Лира всплеснула руками, вспомнив. – Это самый тонкий момент! Придворным дамам на балу носить видимое оружие – моветон. Но для вас, как для телохранителя... вероятно, сделают исключение. Возможно, изящный кинжал. Или ... – она задумалась. – Могут предложить церемониальные доспехи. Лёгкие, парадные. Для виду.
– Доспехи? – я насторожилась, отодвигая пустую миску. – Какие ещё доспехи?
Именно в этот момент в дверь постучали. Хотя нет, не постучали – возвестили. Тяжело, мерно, с такой металлической интонацией, будто за дверью стоял не человек, а ходячая крепость, вежливо просящая впустить.
Лира встрепенулась.
– Э-э-э... войдите? – неуверенно сказала она, глядя на меня.
Но дверь уже открылась. Без моего разрешения. В проёме стояли два гвардейца в полном облачении Виктора, не дворцовой стражи, а именно его личная охрана, с теми самыми угрюмыми мордами на нагрудниках. Их взгляды скользнули по мне, сидящей в кресле в одном полотенце, по Лире, и прозрачно выразили полное отсутствие интереса к нашим персонам. Без единого слова они внесли... ящик.
Железный, массивный, с мрачной гравировкой в виде переплетённых цепей и стонущих лиц. Они поставили этот саркофаг посреди комнаты с таким видом, будто только что обезвредили мину сомнительной надёжности, развернулись и так же молча вышли, хлопнув дверью.
– Что это было? – прошептала Лира, вжавшись в стену. – Они... они даже не спросили разрешения войти!
– Это, дорогая, называется «наглость, сдобренная презрением», – процедила я, чувствуя, как по спине пробегают знакомые мурашки ярости. – Виктор шлёт привет.
Я подошла к ящику. Небрежно брошенная крышка поддалась без усилий, одним резким движением я опрокинула её прочь. Железо грохнулось об пол с таким треском, что закачались хрустальные подвески люстры.
Внутри… лежало ОНО. Ответ на мой вопрос о доспехах, если коротко… нет, коротко тут не получится. Нужен развёрнутый отчёт с привлечением свидетелей.
Это был памятник чьей-то больной фантазии, возведённый на фундаменте откровенной издевки. Позолота, тусклая и пошлая, уже слезала на углах, обнажая дешёвую сталь. Завитушки, от которых рябило в глазах, образовывали загадочные узоры, в которых при желании можно было разглядеть неприличные символы. Шипы торчали там, где их быть не должно, на внутренней стороне наручей и под мышками, явно рассчитанные на то, чтобы калечить владельца при первом же движении.
И повсюду свирепые рожи геральдических тварей, которые, казалось, корчились от стыда за своё уродство и за то, куда их прикрепили. Нагрудник напоминал дверцу сейфа, украшенную барельефом, который следовало назвать «Единорог, попавший в механическую мясорубку». К нему прилагались наручи, каждый из которых весил как гиря, с шипами, направленными не к врагу, а к моим собственным запястьям – гениальное инженерное решение.
Но венец творения – это был шлем. Цельный, в виде головы грифона с идиотски оскаленной пастью, из которой торчал сломанный клык. Глазницы – две узкие щели. Обзор – ноль. И, как вишенка на торте из дерьма, наплечник. Не наплечник, а целая архитектурная форма. Размером с таз. И на нём, будто бы невзначай, красовалась крошечная, но детализированная крепостная башня. С флажком, который при малейшем движении должен был жалобно болтаться.
Я онемела. Лира ахнула, прикрыв рот ладонью.
На самом верху этого великолепия лежала записка. Лаконичная, выдержанная в духе сухих военных рапортов, с фирменной печатью Виктора:
«В соответствии со статусом личного телохранителя Императора. Для должного вида и внушения трепета послам. Командор Виктор.»
Тишина повисла густая, как кисель. Я обошла ящик кругом, как дикое животное вокруг непонятной добычи. Но внутри бушевала не растерянность. Это была предельная, концентрированная ярость, достигшая такой плотности, что стала холодной и методичной.
Передо мной лежала не просто пакость. Лежал воплощённый абсурд. Физическое доказательство того, что правила этого мира могут не просто отличаться от моих, они могут быть намеренно извращены, чтобы сломать любую логику. И ярость уступила место другому чувству, острой, почти научной необходимости проверить.
Мне дико, до спазма в горле, захотелось примерить это безобразие.
«Прислали таки рабочую экипировку? – пронеслось в голове со свинцовой ясностью. – По форме – да. По статусу – положено. Прекрасно. Значит, я, как ответственный сотрудник, обязана проверить её на соответствие техзаданию. На подвижность, обзор и пригодность для отражения атак. Составлю подробный акт о списании. И приложу к нему свидетелей».
Это был последний, абсолютный тест на адекватность реальности. Если этот мир настолько сошёл с катушек, что этосчитается доспехом, то мне нужно было это ощутить. На своей шкуре. Прочувствовать вес каждой нелепой детали, невозможность движения, тупую враждебность этой конструкции к человеческому телу. Мне нужно было доказать себе, что я не схожу с ума. Что безумие – снаружи, в этом ящике. И лучший способ доказать – стать этим безумием на десять минут, чтобы затем сбросить его с себя и сохранить рассудок.
Это был эксперимент. Жестокий, но необходимый.
– Помоги, – бросила я Лире, вытаскивая шлем, который весил как гиря. – Нам нужно собрать данные для отчёта.
