Текст книги "Подарок для Императора (СИ)"
Автор книги: Алиша Михайлова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)
Мы стояли друг напротив друга, разделенные столом, но будто бы упираясь лбами. Воздух трещал от напряжения, от столкновения двух характеров, которые в эту секунду говорили без слов.
Он откинулся в кресле, сцепив пальцы в замок, жест контроля, сдержанности, попытка заковать кипящую внутри ярость в ледяные тиски протокола. Его взгляд был непроницаемым, но в уголке глаза дрожал крошечный мускул, выдавая внутреннюю бурю.
Я же стояла всей тяжестью тела на обеих ногах, чуть наклонившись вперед, как перед броском. Мои ладони лежали на столе, пальцы растопырены. Мое лицо было открытой книгой. В сведенных бровях, в твердом, не моргающем взгляде, в легкой, вызывающей усмешке на губах читалось одно: «Попробуй отказаться. Я всё равно это сделаю».
– И как, по-твоему, мы распустим этот бредовый слух? – спросил он, и в голосе звенело ледяное презрение к самой идее. – Разошлем срочные свитки с гербовой печатью всем дворянам? Выставим придворных герольдов на каждой площади? Или, может, начертаем весть огненными буквами на небе, чтобы уж точно никто не пропустил?
– Проще, – фыркнула я, наслаждаясь моментом, этим его высокомерным непониманием жизни за пределами тронного зала. – Мы играем не на их разуме, а на их языках. И поверь, твой высокий тронный зал – это тишина по сравнению с тем, что творится на кухне и в прачечной. Ты, мой дорогой император, понятия не имеешь, как тебя там обсуждают. Каждая крошка с твоего стола, каждая складка на твоей рубахе – это тема для эпической саги с тремя актами и трагическим финалом. Лира только сегодня под секретом поведала, что в подсобке бойко идут дебаты на тему «а что у него там, из настоящего ли льда, и не холодно ли его дамам». Я, кстати, внесла свою лепту в дискуссию. Для правдоподобия.
Уголок его рта дёрнулся, чистейшая, непроизвольная реакция на этот абсурд, прорвавшаяся сквозь все слои контроля.
– Ты что, им…
– Я им намекнула, что да, сосулька, но зато с магической подсветкой, – невозмутимо закончила я, наслаждаясь его нарастающим оцепенением. – Так что можешь быть спокоен: твой имидж неприкосновенного ледяного божества теперь подкреплён ещё и интимными легендами. А значит, слух о твоей «оттепели» ударит в самое больное – в их священный трепет. Так вот: ты исчезаешь. Полностью. Только Лира, которой я, вся в слезах и панике, прошепчу, что тебе плохо, что нужны особые травы от «внутреннего жара»… которого у тебя отродясь не было. Она побежит. Она не сможет не побежать. И шепнёт кухарке. Кухарка, помешивая суп, вздохнёт и перескажет прачке. Прачка, выколачивая ковёр, передаст стражнику у ворот. К полудню весь город будет точно знать, что император не просто болен. Он тает. А потом мы подкинем дровишек: кто-то «случайно» увидит, как из твоих покоев выносят простыни, покрытые инеем… который будет просто мокрым от разлитой воды. Кто-то «подслушает», как маги в коридоре спорят о «необратимом распаде магического ядра». Они сами додумают всё, что нам нужно, и даже больше. Люди обожают страшные сказки. Особенно про тех, перед кем дрожат.
Аррион слушал, и на его лице происходила странная трансформация. Изначальное презрение медленно таяло, сменяясь холодным, расчётливым пониманием. Но когда я добралась до части про «сосульку», его брови поползли вверх, медленно, как тяжёлые бархатные занавесы, открывающие сцену для нового акта недоумения.
– Постой, – он поднял руку, жестом останавливая поток слов. Его голос приобрёл опасную, шелковистую мягкость, ту, что бывает у очень спокойных людей перед взрывом. – Ты... что им сказала? Про «сосульку»?
– Ну, – я пожала плечами с наигранным легкомыслием, чувствуя, как нарастает напряжение, сладкое и щекочущее нервы. – Что у тебя там архитектурный изыск, в духе шпиля Северной башни. С магической подсветкой. Для вечной... стойкости. И подтаивает, только если очень постараться. Для правдоподобия, говорю же. Надо же было дать им пищу для ума.
Наступила тишина. Но не та, думающая. А та, что бывает перед взрывом – густая, ватная, высасывающая звуки из пространства.
Сначала я увидела, как исчезла какая-либо мимика с его лица. Оно стало гладким, бесстрастным, как маска из самого белого мрамора, только что вынесенная из глубины усыпальницы. Потом, как его пальцы, лежавшие на столе, медленно разжались, будто отпуская последнюю надежду на адекватность происходящего. И наконец, как воздух вокруг нас потяжелел и зазвенел, наполнившись невидимой, колкой изморозью, которая заставляла кожу покрываться мурашками, а дыхание складываться в маленькие белые облачка.
– Ты... – он начал так тихо, что я едва расслышала, будто слова рождались не в горле, а где-то в глубине ледяного панциря. – Ты распустила слух... о моем... достоинстве... среди кухонной челяди.
Это был не вопрос. Это был приговор. И пока он его выносил, от его ладоней по дубовому столешнице поползли тонкие, ажурные паутинки инея. Они распространялись с тихим, зловещим потрескиванием, превращая полированное дерево в зимний пейзаж, в миниатюрную Арктику его гнева. Температура в кабинете упала на добрых десять градусов за секунду. В горле запершило от холода.
Вот оно. Имперское величие в гневе. Прямо как в сплетнях. Только вместо эпичного ледяного гнева на врагов, он вымораживал собственный кабинет из-за бабьих пересудов. Картина была до того идиотской, настолько нелепой и гротескной, что у меня внутри всё перевернулось от дикого, неуместного хохота, который я еле сдержала, прикусив внутреннюю сторону щеки до боли.
– Ой, всё! Царь-сосулька в ударе! Щас, погоди, сейчас тебе будет антураж! – прошипела я себе под нос, и вместо того чтобы оправдываться, резко развернулась и побежала к огромному оконному проёму.
На подоконнике в кадке цвел какой-то невероятно нежный, сиреневый цветок с бархатными лепестками, явно чудо местной садовой магии.
– Юля, – его голос за моей спиной прозвучал, как удар хлыста, резко и коротко. – Что ты...
Я не слушала. Схватила кадку (благо, она была не такой тяжёлой, этот мир хоть в чем-то был практичен) и, прижимая к груди, потащила обратно к столу. Земля просыпалась на ковёр, оставляя за собой тёмный след. Лепестки задрожали, словно испугавшись внезапного путешествия.
Аррион смотрел на меня так, будто я окончательно и бесповоротно сошла с ума. В его глазах читалось чистейшее, неподдельное недоумение, поверх которого всё ещё плавал гнев, но уже растерянный, сбитый с толку. Но концентрация льда уже дрогнула. Иней на столе перестал расползаться, застыв в причудливых узорах. Я водрузила кадку прямо на пергаменты. Сиреневый цветок нежно качнулся.
– Вот! – выдохнула я, указывая на него пальцем, как прокурор на вещественное доказательство. – Ещё одна! Сплетня номер два! Говорят, когда ты в бешенстве, то не врагов казнишь, а любишь вот такие цветочки вымораживать! Специально ходишь по подоконникам и устраиваешь ботанический геноцид! Чтобы все знали: не перечь императору, а то и герань не спасёт! Ты представляешь? Ты – грозный император, бич врагов, и ты стоишь перед фиалкой с лицом ледяной смерти и шепчешь: «Умри, тварь цветочная, я из тебя леденец сделаю!».
Я не выдержала. Из меня прорвался тот самый сдавленный, хриплый хохот, который копился всё это время, с самого утра, с момента, когда я увидела его сломанную печать. Я смеялась, глядя на его ошарашенное лицо, на нелепый цветок на столе среди военных карт и донесений, на иней, который теперь выглядел просто... глупо. Как декорация к плохой шутке.
– Боги... – выдавила я сквозь смех, чувствуя, как слезы от смеха выступают на глазах. – Ты представляешь картину? Весь двор в ужасе замирает, а ты... ты с ледяным лицом методично обходишь покои, сеешь иней на фиалки! «Вот тебе, непокорная бегония! Получай, строптивый кактус!» Это же... это же идиотизм высшей пробы! И они в это верят! Или очень хотят верить!
Уголок его рта дёрнулся. Потом дрогнула щека, и я увидела, как под тонкой кожей зашевелилась тень, будто сдерживаемый тик. Ледяная маска не раскололась, а зацвела трещинами, как ударенное морозом окно, и сквозь эту паутину прорвалось что-то живое, человеческое – гремучая смесь ярости, невероятного оскорбления и... понимания полнейшего, сокрушительного абсурда всей этой мизансцены. Аррион медленно, почти обречённо, опустил лицо в широкие ладони, пальцы впились в виски, в темные пряди волос. Плечи затряслись.
Сперва я подумала – это тихий, яростный плач императора, доведённого до ручки. Но потом сквозь его пальцы прорвался звук. Тихий, хриплый, заглушённый. Смех. Не тот, холодный и насмешливый, что резал как лезвие. И не тот, тихий и тёплый, что был утром. Это был третий смех – глухой, почти истерический, смех полководца, обнаружившего, что его Непобедимую Армию, вымуштрованную столетиями, только что разгромил и обратил в бегство пестрый отряд шутов в носках разного цвета. Смех человека, который осознал, что его величие приравняли к садовому вредителю, и, чёрт побери, в этой формуле есть жуткая, неоспоримая логика.
Он вытер глаза резким движением большого пальца (да, именно вытер – влага от смеха блестела на длинных, темных ресницах, как роса на паутине) и посмотрел на меня. Воздух в кабинете ахнул и выдохнул разом. Иней на столе растаял почти мгновенно, оставив на темном дубе лишь причудливые мокрые узоры.
– Отвратительно, – произнёс он тихо, но теперь в его голосе не было прежней свинцовой тяжести. Была лишь усталая, чистая констатация факта, с лёгким, почти уважительным оттенком. – Ты не просто знаешь механизмы этой грязи. Ты... в них как рыба в воде. И теперь тащишь на дно меня. Со всеми моими шпилями и гербами.
Он поднял на меня взгляд. В его синих, теперь до болезненности ясных глазах не осталось ни шока, ни тени сомнения. Горела холодная, расчётливая решимость хищника, уловившего слабый, но верный, неоспоримый запах крови врага. И что-то ещё – азарт. Тот самый, дикий и безрассудный, что был у него на шпиле, когда он создавал для меня ледяную горку в пустоте.
– Значит, решено, – сказала я не спрашивая.
– Решено, – подтвердил он. Два слова, похожие на щелчок затвора перед выстрелом. – У нас есть час. И два условия. Моих.
– Решено, – подтвердил он. Два слова, короткие и твёрдые, прозвучали с той же неоспоримой чёткостью, с какой рефери отсчитывает секунды после нокдауна. – У нас есть час. Ровно. Потому что через час соберётся Военный совет по факту убийства командора. Мне придётся выйти к ним. Лично. Или моё отсутствие станет лучшим подтверждением всех слухов, которые мы собираемся запустить. Так что у нас один раунд на подготовку. И два условия. Моих.
Я насторожилась, почуяв подвох.
– Какие? Говори. Если, конечно, это не запрет на упоминание сосулек в присутствии послов.
Аррион проигнорировал подкол, его лицо стало деловым, но в уголке губ играла та самая, знакомая искорка.
– Первое: ты – главный режиссёр этой... грязной пантомимы. Я не хочу знать деталей. Я не хочу слышать, через чьё ухо и в какой именно цветочный горшок будет запущена та или иная «утечка». – В его голосе снова мелькнуло аристократическое презрение, но теперь оно было приправлено чёрным, саморазрушительным юмором. – Я просто буду... бледно-синим объектом в центре сцены. Как та твоя груша. Второе...
Он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком, и на его губах расплылась та самая опасная улыбка, от которой по спине пробегали мурашки.
– ...Когда он придёт, я получаю первый удар. Магический. Пусть попробует разбить то, что, по его мнению, уже треснуло. – Он кивнул в мою сторону, и его взгляд стал ледяным и острым одновременно. – А ты... делаешь то, что у тебя получается лучше всего. Бьёшь на поражение. Физически. Чтобы у него навсегда отложилось: высокое искусство интриг проигрывает низкому искусству правого кросса. Начисто.
Мои губы сами собой растянулись в ответный оскал. В груди ёкнуло предвкушение.
– Договорились, Ваше Ледяное Величество. Люблю чёткие разделение обязанностей. Теперь насчёт твоего грима... и твоего нового, прохудившегося имиджа.
– Сначала забери это... растение с моих карт вторжения в Веланд, – прервал он, с лёгким, почти брезгливым отвращением глядя на цветок, будто тот был личным оскорблением. – И начни придумывать. Этот... великолепный маразм.
Я фыркнула, водрузила кадку обратно на подоконник (цветок, кажется, вздохнул с облегчением, и один лепесток дрогнул в знак благодарности) и вытерла руки о штаны. Время текло, песок в имперских часах сыпался неумолимо. Мы оба это чувствовали, эту новую, общую пульсацию в висках. Не просто спешка. Азарт. Как перед выходом на ринг, когда уже знаешь стратегию противника.
– Придумывать уже нечего. Всё придумано, – сказала я, подходя к одному из его готических шкафов с видом полной безучастности, будто искала там запчасти для механизма, а не разыгрывала фарс на краю гибели. – Осталось сделать. А для этого тебе потребуется... новый образ. Более... чахоточный. Вид человека, которого изнутри медленно пожирает чужая, липкая магия.
Я потянула ручку шкафа. Дверца не поддалась. Заперто. Естественно. В этом замке всё, что представляло ценность, было под замком. Или под охраной. Часто, и то, и другое.
– Грим, – бросила я через плечо, уже наслаждаясь моментом. – Бледность. Синяки под глазами. Трещинки «магического распада» у висков. У тебя такое есть в хозяйстве? Или мне бежать к Орлетте и, краснея, объяснять, зачем мне срочно понадобилась «смесь для имитации предсмертной синевы с эффектом внутреннего гниения»? Она же художник. Может, и удивится, но поймёт.
Аррион, всё ещё сидя в кресле, медленно провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него остатки того недавнего смеха и всю навалившуюся тяжесть. Его взгляд стал тяжёлым, усталым, но в глубине острым, как игла, готовой к уколу.
– В гардеробной, – сказал он наконец, не глядя на меня, а уставившись в окно, где уже вовсю пробудилось утро, слишком яркое, простое и живое для наших тёмных, витиеватых дел. – Зелёный ларец у трюмо. Слоновая кость, инкрустация серебром... безвкусно. Подарок ко дню совершеннолетия. Там... там могут быть остатки. От придворных маскарадов. – он сделал паузу, и в его голосе прозвучала та самая, едкая, саморазрушительная ирония, которая всегда появлялась, когда он касался чего-то личного, давно похороненного под слоями долга. – Времен моей юности, когда подобные глупости ещё могли считаться забавой, а не тактикой выживания.
Его слова повисли в воздухе, и в возникшей паузе я смотрела на него. Просто смотрела. На этот профиль, отточенный годами власти. На тень от густых ресниц, легшую на ту самую щёку, где минуту назад дёргался мускул. Он не отводил взгляд от окна, будто там, в слепящем свете, было написано решение всех его проблем. Но я видела другое. Видела, как его горло сглотнуло один раз, медленно и с усилием, будто проталкивая не слово, а целый острый камень признания. Его пальцы, лежавшие на столе, были совершенно неподвижны, но я знала...., знала кожей, костями, какое нечеловеческое напряжение сквозит в этой каменной позе.
Он впускал меня туда.
Не в гардеробную. Не к зелёному ларцу. Не где хранились карты вторжения и указы, а в окаменевшие осколки того времени, когда он ещё не был Императором Льда. Когда он мог позволить себе безвкусицу, маскарад, глупость. Туда, куда не заходил, наверное, ни один живой человек за все эти годы. Даже он сам боялся туда входить, потому что это пахло не властью, а пылью, забвением и горьковатым привкусом того, что навсегда утрачено.
Это было больше, чем доверие. Доверие можно оказать телохранителю, поставщику информации, даже любовнице. Это была капитуляция. Молчаливая, добровольная, совершенная без единого пафосного жеста. Он отдавал мне на растерзание самое незащищённое – своего юношу, того, кого уже не существовало.
Между нами, в прозрачном, колком утреннем воздухе, повисла нить. Тонкая, как паутина, но выдерживающая вес целого мира. Нить из того самого доверия, что пахнет не шелком и не льдом, а пылью на крышке ларца, воском потухших свечей и горьковатой сладостью давно забытых вин. Она дрожала от напряжения, и одним концом была обёрнута вокруг его сжатого кулака, а другим, вокруг моего внезапно замершего сердца.
– Отлично, – наконец выдохнула я, и мой голос прозвучал тише, чем я планировала, – Значит, марш в гардеробную, Ваше Бледное Высочество. Пришло время превратить тебя из грозы континента в изысканную тень былого величия. Только предупреждаю: если там, среди прочего, завалялись блёстки или стразы, я их тоже пущу в ход. Для создания эффекта «магического распада с элементами гламурного диссонанса». Зарек, я уверена, оценит такую… тотальную самоотдачу искусству. Ему такое и не снилось.
Он медленно, как бы преодолевая невидимое сопротивление, поднялся из-за стола. Движение было таким тяжелым, будто он поднимал на свои широкие плечи невидимую, невероятно тяжёлую, сотканную из унижения и надежды мантию, не императорскую, горностаевую, а мантию той новой, жалкой и смешной роли, которую ему теперь предстояло играть перед врагом и перед всем миром. Он подошёл ко мне, и на миг, всего на миг, я подумала, что он снова попытается наложить вето, найти более изящный, более достойный, более императорскийспособ сохранить лицо.
Но он лишь молча, с невозмутимым видом, протянул руку к массивной медной ручке двери, встроенной в дубовую панель.
– Идём, – сказал Аррион просто.
Не как приказ. И не как просьбу. А как констатацию неизбежности. Приглашение в новую, абсурдную и смертельно серьёзную реальность, где императору, повелителю льда и стали, предстояло позволить девчонке с чужого мира, с набитыми кулаками, раскрасить себе лицо, как ярмарочной кукле, ради того, чтобы заманить и поймать призрак.
Я шагнула следом через порог, чувствуя, как дверь смыкается у меня за спиной, наглухо отделяя мир холодных расчётов, военных карт, сломанных печатей и ледяной ярости, от мира грядущего, отчаянного, сумасшедшего фарса. Самого важного. Самого дорогого. И самого идиотского фарса в нашей с ним, такой разной и такой сплетённой теперь, жизни.
Глава 11: Краска, лёд и неприличное предложение
Дверь в гардеробную закрылась за нами с мягким щелчком. Воздух здесь был другим, не как в кабинете с его запахом власти и пергамента, и не как в спальне с её утренней, сонной теплотой. Здесь пахло кедром, холодным шёлком и едва уловимым, знакомым одеколоном, сухим, древесным, совсем как он.
Я уже была здесь. Помнила эти строгие шкафы, идеальный порядок. Но сейчас смотрела на комнату другими глазами, не как на чужую территорию, а как на совместную мастерскую по производству безумия.
Аррион прошёл к трюмо, его плечи подчёркивали неприступную линию, но в медленности движений читалось глухое сопротивление. Он остановился перед зелёным ларцом и замер. На секунду. Как перед последним рубежом, за которым уже не будет привычных стен.
Потом, будто преодолевая невидимое, давящее сопротивление, положил на крышку ладонь. Не поставил – положил, широко раскрытой ладонью. Жест был слишком медленным, слишком обдуманным, чтобы быть простым действием. Он был похож на молчаливую сделку. Или на прощание.
И я поняла. Поняла кожей, сердцем, всем своим нутром, привыкшим читать язык тела. Это была не подготовка реквизита. Это было нечто большее. Он не прощался. Он впускал.
Между его ладонью на потёртом дереве и моим дыханием где-то за его спиной натянулась нить. Тонкая, почти невесомая. Нить из того самого, неназываемого вслух доверия. Это было молчаливое признание:
«Познакомься. Это – я. Тот, кого здесь больше нет, но без кого не было бы того, кто стоит перед тобой сейчас.»
И в воздухе, густом от тишины и запаха кедра, я почувствовала его мимолетный, острый страх. Не страх выглядеть глупо. Страх стать чужим. Легче было бы выставить на посмешище своё тело, свою власть, даже свой лёд, чем вот это. Этот пыльный сундук с призраками мальчишки, которого он сам давно перестал узнавать в зеркале.
Но рука уже лежала на крышке. И отступать было поздно. Нить была протянута. Оставалось только ждать, порвётся она или выдержит.
Меня потянуло за ним. Не подумав, почти рефлекторно, я протянула руку и коснулась ладонью его спины, между лопаток, через тонкую ткань рубахи. Жест почти утешительный, инстинктивный – всё в порядке. Я здесь.
Он дёрнулся. Резко. Как от удара током. Не просто вздрогнул, всё его тело напряглось в одно мгновение, спина под моей ладонью стала каменной, жилы на шее выступили. Он не обернулся, но я почувствовала, как по спине пробежала волна ледяного отторжения. Чистейший, животный рефлекс. Так рычит зверь, застигнутый на своей самой тайной тропе. Не сейчас. Не здесь. Я еще не готов, чтобы меня трогали в этом месте.
– Напоминаю, – сказал он, не оборачиваясь, голос был ровным, но в нём стоял лёд, – Внутри нет волшебной палочки, превращающей императора в умирающего лебедя. Только хлам.
Сердце ёкнуло. Но не от обиды. От понимания. Он пытался отгородиться. Оттолкнуть. Выставить барьер из колких слов и ледяного тона. Как на ринге, когда противник закрывается, уходит в глухую защиту, прячет под щитом рук разбитое лицо. Тактика «не подпускать».
«Нет уж, мой дорогой индюк, – пронеслось у меня в голове со всей ясностью боксёрского знания, – От меня не закроешься. Не отмахнёшься. Не отыграешь в сторонку. Если ты ушёл в глухую защиту, значит, я бью по корпусу. Ломаю стойку. Заставляю открыться.»
– Мне и не нужна палочка, – парировала я, подходя так близко, что почувствовала исходящий от него лёгкий холод и запах напряжения, – У меня есть кисти, краски и полное отсутствие благоговения. Этого хватит.
Аррион молча отступил от ларца, сделав жест рукой, как бы говоря делай что хочешь. Крышка открылась с пыльным, протестующим вздохом. Запах ударил в нос, нечто больше, чем лаванда и воск. Запах законсервированного времени. Слабое эхо духов, которые уже не носят, и бумаги, которая никогда не пожелтеет от солнца.
Внутри лежал не просто «хлам». Лежала история его не-императорства. Небрежно скомканные шёлковые шарфы цвета, который он сейчас никогда бы не надел – ядовито-салатовый. Пара перчаток с оторванной жемчужиной. Свиток с явно юношескими, вычурными стихами (я мельком увидела рифму «любовь – морковь» и поспешно отвернулась). Засохший цветок, приплюснутый между страницами толстой книги. И на самом верху, как насмешка, полумаска из чёрного бархата...,а под ней маленькая, грубо вырезанная из дерева фигурка единорога. У единорога был криво приклеенный серебряный рог (явно отломавшийся и починенный) и один глаз больше другого. Он смотрел в космос с глуповатым, безумным оптимизмом.
Я взяла маску. Бархат был потёртым на сгибах, но вышивка... Вышивка была детской, неумелой. Кривые серебряные звёзды, одна больше другой, лучи растопырены в разные стороны, будто звезда чихнула. Рука ребёнка или очень неуверенного в себе юноши. Это не было красиво. Это было трогательно. И от этого невыносимо личное.
Я позволила ткани скользнуть между пальцев, а другой рукой подняла единорога за рог, поймав его взгляд в зеркале. В нём читалась готовая колкость, защитная насмешка, но также и мгновенная паника: «Нет, только не это!Положи. На место. Сейчас же.».
«Так вот оно что, – промелькнуло у меня в голове с внезапной, ослепительной ясностью, – Вот откуда вся эта единорожья эпидемия. Не придворный декоратор, не дань моде. Личная, детская причуда. Он не просто хранил эту нелепую штуковину. Он её... лелеял. Чинил рог. И теперь из-за этого уродца все гобелены и потолки в этой каменной коробке усыпаны их блестящими мордами. И, боже правый, он наверняка этому страдальцу имя давал. И теперь это имя, должно быть, выбито где-нибудь на гербе мелким шрифтом. Или вышито золотом на том самом гобелене в тронном зале, где единорог похож на лошадь с острым похмельем.»
Мне вдруг дико захотелось рассмеяться. Не над ним. Над всей этой абсурдной цепочкой: кривой деревянный конёк, имперский указ «о красоте и благородстве рогатых», тонны шёлка и золота на вышивку их морд по всему замку. Это было трогательно. Неловко. Как мои первые боксёрские бинты, завязанные криво-косо. И от этого так по-человечески понятно, что даже как-то... согревало.
– Был красавчиком? – спросила я, потыкав пальцем в самую корявую звезду на маске. – Или, может, ценителем прекрасного? – я легонько тряхнула деревянной фигуркой, и единорог задребезжал, словно смеясь над всем миром.
Он наконец обернулся, привычно приподняв подбородок в жесте превосходства, но в его глазах не было ностальгии, лишь сухая, отстранённая ирония к самому себе того времени. И этот жест теперь выглядел не как власть, а как попытка отгородиться, за которой явственно проступала досада.
– Был мальчишкой, который пытался быть загадочным, а вышло просто смешно,– он быстрым движением забрал у меня единорога и швырнул его обратно в ларц, где тот звякнул о дно. – И у которого был дурной вкус в сувенирах. Делай, что должна. Без сентиментов.
«Без сентиментов», – мысленно повторила я, глядя, как он, хмуря брови (от смущения, а не от гнева, я уже научилась это различать), отворачивается к табурету, – Отлично. Значит, будем работать с фактами.
Факт первый: у императора в детстве был кривой единорог, которому он явно дал имя и чинил рог. Факт второй: ему до сих пор стыдно за это, и он милый, когда хмурится, пытаясь это скрыть. Факт третий и основной: сейчас этого милого, смущённого владельца кривого единорога надо сделать бледным и разбитым, как ту фигурку, что он только что зашвырнул в угол ларца. Рога ломать, конечно, не буду (пока что), но фигас под глазом – святое дело.
Приступаем.
Взяла первую кисть – плоскую, щетину пошире, для основы. Осмотрела его лицо при свете лампы. С чего начать? С главного. С цвета живой плоти, который нужно убить. С белил. Окунула кисть в густую, холодную пасту. Порядок действий ясен. Сначала – основа. Отсечь всё лишнее. Прикоснулась кистью к его виску.
– Холодная, – констатировал Аррион, не двигаясь.
– А под твоей кожей... будто кипит лёд, – поправилась я, растягивая прохладный крем. – Знаешь, как замёрзшее озеро перед тем, как треснуть? Всё тихо, всё холодно, а внутри – давление. Это твоя магия так нервничает?
– Это не магия, – пробурчал он. Голос был низким, прижатым к земле, почти стыдливым. – Это я. Мои нервы. Последний раз мне что-то рисовали на лице, когда мне было семь. Зелёный дракон на детском празднике. Кончилось истерикой нянек и ванной со льдом.
Я фыркнула, но не отвлеклась. Взяла тонкую кисть для теней. Чтобы нанести её правильно, мне пришлось встать ещё ближе, между его коленями, почти касаясь его грудью. Мой взгляд скользнул по его лицу. Я видела всё: мельчайшие морщинки у глаз, не от возраста, а от привычки щуриться, оценивая; идеальную линию носа, которую в его мире, наверное, считали аристократической; упрямый изгиб губ, сейчас плотно сомкнутых, будто сдерживающих не то вздох, не то проклятие. Его дыхание, ровное и глубокое, обжигало кожу на моём запястье.
Работа требовала концентрации. Абсолютной тишины в голове. Но тишина сейчас была другой, не пустой, а густой, заряженной, как воздух перед грозой, когда каждая молекула трещит от статики. Наполненной тем, что он только что сказал. И тем, что я о нём теперь знала.
«Ну что ж, – подумала я, ощущая под пальцами напряжение его кожи, – Раз уж пошла такая пьянка…»
Кисть двигалась почти сама, а где-то на задворках сознания, в той самой тёмной кладовке памяти, куда я редко заглядывала, зрело воспоминание. Не картинка, а клубок ощущений: запах школьного туалета, едкий вкус страха на языке, липкость размазанной туши на щеках.
– Знаешь, – начала я, и мой голос в этой особой тишине приобрёл странную, доверительную мягкость, – В первый раз в жизни я накрасилась не для праздника. А для драки. Мне было десять.
Под кистью его кожа оставалась неподвижной, но я почувствовала, как его взгляд, до этого рассеянно блуждавший где-то в отражении, резко сфокусировался на моих руках. Не на лице в зеркале. На моих пальцах, держащих кисть. Внимание. Острое, живое, снятое с внутренних переживаний и перенесённое на меня.
– Одноклассник, здоровенный, как молодой бык, сказал гадость про мою сестру, – продолжала я, смешивая на палитре синий и фиолетовый для «синяка». – Я знала, что не смогу его победить. Но думала… если буду выглядеть страшнее…
Его дыхание, до этого ровное и неглубокое, замерло на вдохе. Будто он сам, на миг, перестал дышать, слушая. Потом выдохнул, медленно, с лёгким, едва слышным свистом сквозь сомкнутые зубы. Звук, похожий на шипение раскалённого металла, опущенного в воду.
– Я стащила у сестры тушь и ярко-алую помаду. В школьном туалете разукрасила себя. Полосы на щеках, как у дикаря с картинки. Тушь размазала под глазами. И губы – кроваво-красные. Я думала, выгляжу как воин-амазонка. Как Зена – королева воинов, мой детский кумир. Я даже попыталась изобразить её боевой клич, но вышло хрипло и нелепо, потому что боялась, что услышат из соседней кабинки.
Я наклонилась ещё ближе, чтобы провести тонкую линию «трещинки» у виска. Наш лоб почти соприкоснулся.
– А на деле получилась… как кукла злого клоуна, которую побили. Я выкатилась к нему из туалета. Вся такая… пёстрая и надутая. Он посмотрел, – я почувствовала, как под моей кистью его скула на мгновение смягчилась, – И завизжал от смеха. Высоко, истерично, как гиена.
«Ого! – выдохнул он, вытирая слёзы. – Сестра-то у тебя задохлик, а ты, я смотрю, полная психа! Настоящий, блин, семейный подряд!» Потом он сделал вид, что боится, зажмурился и закричал: «Ой, страшная! Не бей!» – и снова заржал уже вместе со своими приятелями. А потом толкнул. Не сильно, но неожиданно. Я шлёпнулась в лужу. Грязная, холодная вода мгновенно пропитала колени, въелась под ногти.
– Пока я пыталась отплеваться от грязи, один из его дружков швырнул мой портфель на ближайшее дерево. Он застрял между веток, и тетради посыпались вниз, как белые птицы, пачкаясь в той же луже. Вслед за ними выскользнула и упала в грязь косметичка сестры, та самая, бархатная, с вышитой розой. Главный засранец, тот самый, что всё начал, наступил на неё сапогом и раздавил.
Я замолчала, нанося последний штрих на его вторую скулу. Аррион сидел совершенно неподвижно, но это была уже не прежняя скованность. Всё его существо, каждая мышца, казалось, замерли, чтобы не спугнуть ни одного слова. Тишина в комнате стала густой, тяжёлой, налитой смыслом только что сказанного, как бульон, в котором сварили всю боль десятилетней давности.
В его глазах, пристально смотрящих куда-то сквозь меня, в прошлое, мелькнуло не сочувствие, а жёсткое, мгновенное узнавание. Узнавание того самого вкуса детского бессилия и публичного позора. Его челюсть резко сжалась, напряглись жвалы, и на миг по комнате пробежал ледяной ветерок, заставивший пламя в лампах дрогнуть. И тогда его рука, та самая, что до этого лежала на колене, сжатая в кулак, медленно разжалась. Поднялась. И тёплая, тяжелая ладонь легла мне на бедро, чуть выше колена, не как обладание, а как якорь, брошенный в бурю общего воспоминания.
