Текст книги "Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)"

Автор книги: Алиса Миро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Она подняла глаза на Глеба. Теперь они сидели друг напротив друга не просто как мужчина и женщина, а как партнеры. Равные игроки.

Глеб смотрел на неё, на то, как вишневое сукно облегает её плечи, как уверенно её узкая рука лежит на деньгах.

– Тебе идет этот цвет, Марина, – сказал он тихо, но серьезно. – Цвет победы.

Марина чуть сжала кошель пальцами, фиксируя сделку.

Глеб тяжело поднялся, скрипнув кожаной портупеей. Дело было сделано.

Он шагнул к выходу, но у самой двери, уже положив руку на кованое кольцо, вдруг замер.

Пауза затянулась. Слышно было только, как потрескивают дрова в печи.

Воевода медленно обернулся.

В полумраке сеней его фигура казалась огромной, заполняющей проем. Он смотрел на Марину. Не как мужчина смотрит на женщину, и не как начальник на подчиненную. Он смотрел на неё как на равную. Как на того, кто тоже стоит на вершине продуваемой всеми ветрами горы.

– Знаешь, вдова… – произнес он задумчиво. – Потап дурак, но он был понятным врагом. С ним все просто: дал в морду, налил штоф водки – и мир. А ты… ты непонятная. И от этого страшнее.

Марина не отвела глаз. Она стояла прямо, чувствуя, как жесткий воротник нового платья поддерживает шею.

– Страшно, потому что я меняю правила, Глеб?

– Страшно, потому что за тобой пойдут, – ответил он серьезно, без тени насмешки. – Бабы твои уже идут. Теперь, глядишь, и мужики потянутся. Ты власть берешь не силой, Марина. А чем-то другим.

Он шагнул обратно в круг света, понизив голос:

– Смотри, не обожгись. Власть – она как твой пряник: с виду сладкая, а начнешь грызть – зубы сломать можно. Вмиг.

Марина чуть улыбнулась – одними уголками губ.

– У меня крепкие зубы, Воевода. Закаленные.

Глеб усмехнулся в бороду. В его глазах мелькнуло что-то теплое – не страсть, но узнавание. Признание «своей породы».

– Вижу, – сказал он мягко. – Потому и помогаю. Одной волчице в стае дворовых псов трудно выжить. Даже в такой красивой вишневой шкуре.

Он кивнул ей на прощание – коротко, по-военному.

Кольцо звякнуло. Дверь открылась, впуская клуб морозного пара, и тут же захлопнулась, отрезая их друг от друга.

Марина осталась одна.

Она подошла к столу, провела пальцами по грубой коже оставленного кошеля с серебром.

– Волчица, – повторила она про себя, пробуя слово на вкус. – Что ж. Лучше выть на луну, чем скулить под лавкой.

Глава 6.1
Логистический тупик и Божьи закрома

Торжище Верхнего Узла делилось на две неравные части.

С парадной стороны, у церкви, стояли нарядные лубочные лавки с лентами, сбитнем и пирогами – фасад для праздных зевак и купеческих жен.

А с изнанки, у самой реки, дышала паром, навозом и матом «грузовая зона». Оптовый терминал XV века.

Сюда не ходили нарядные горожанки. Сюда заезжали тяжелые, скрипучие розвальни, груженные лесом, сеном и мороженой рыбой. Здесь пахло дегтем, мокрой овчиной, конским потом и крепким словцом.

Марина шагнула в этот мир уверенно, как инспектор логистики на проблемный склад.

Поверх своей новой вишневой телогреи она накинула старый тулуп, но не застегнула его наглухо. Жесткий воротник-стойка цвета венозной крови и золотая тесьма на груди выглядывали наружу, как погоны. Это был сигнал: перед вами не просто баба с ведрами, а человек со статусом.

Она лавировала между санями, уворачиваясь от лошадиных морд, норовящих цапнуть за плечо. Под ногами хрустел наст, щедро перемешанный с сеном и «конскими яблоками».

– Мед, – бросила она первому попавшемуся торговцу, который пересчитывал связки сушеных грибов. – Бочку. Липовый или гречишный. Плачу серебром.

Торговец, мужик с красным от мороза и хмеля лицом, поперхнулся и загоготал, обнажая редкие зубы.

– Бочку? Зимой? Ты, боярыня, белены объелась? Пчелы спят! Весь мед еще по осени в Москву увезли или по глубоким погребам спрятали.

– Цену назови, – холодно оборвала его Марина. – Я не спрашиваю про пчел. Я спрашиваю про товар.

– Полтину за пуд! – выкрикнул он цену, за которую летом можно было купить телегу меда. – И то, если найдешь дурака, кто запасы сейчас вскроет. Мертвый сезон, матушка. До весны рынок пустой, как мой кошель.

Марина кивнула и пошла дальше.

В её голове с сухим щелчком работал калькулятор.

«Supply crunch. Классический дефицит предложения. Цена перегрета в пять раз. Покупать сейчас у перекупщиков – это сжечь бюджет и уйти в минус. Маржинальность пряников рухнет».

Она прошла мимо возов с мукой. Та же история. Остатки сладки, и цены кусаются, как цепные псы.

В дальнем углу, у огромного костра, разведенного прямо на снегу, грелись обозники.

Дальнобойщики средневековья. Люди, которые знали о товарообороте всё, потому что тащили его на своих горбах и санях.

Марина подошла к огню.

Мужики замолчали, косясь на странную женщину. Вишневый воротник, прямая спина, внимательный, не бабий взгляд.

– Мир вам, труженики кнута и колеса, – Марина достала из кармана тулупа горсть монет.

Небрежно подбросила серебряную чешуйку на ладони. Металл тускло блеснул в свете костра.

– Вопрос есть. Деловой.

Самый старший, бородатый дед в шапке, похожей на приплюснутый стог сена (дядя Прохор), сплюнул в огонь.

– Спрашивай, красавица, коль не шутишь.

– У кого в этом городе склады полные? – Марина смотрела ему в глаза. – Купцы пустые, бояре сами жрут. А мне мед нужен. Много. И корень сушеный. Кто осенью всё под себя подгреб и не продал?

Прохор прищурился. Он оценил и вишневое сукно, и серебро, и хватку.

– А тебе зачем, вдова? Торговать али для себя?

– Дружину кормить надо. Казенная надобность. Заказ Воеводы.

Обозники переглянулись. Слово «Воевода» здесь уважали больше, чем «Царь».

– Ну, коли Глебу Силычу… – Прохор почесал бороду пятерней. – К чернецам иди. В монастырь Святого Саввы, что на горе.

– К монахам? – переспросила Марина.

– К ним, иродам, – кивнул возчик со злой усмешкой. – Им же, почитай, со всей округи десятину везут. Кто зерном, кто медом, кто холстами. У них там, в подклетях, добра – горы. Гниет, а не продают. «Божья, мол, казна, на черный день». Тьфу! Собаки на сене.

– И мед у них есть?

– И мед, и воск, и черта лысого в ступе. Они ж жадные, всё гребут. Даже сорняк вдоль реки их послушники косят и сушат.

– Сорняк? – Марина напряглась, как гончая, взявшая след. – С синим цветком? Жесткий такой?

– Ну. Петров батог. Говорят, от живота помогает, а по мне – так сено сеном. Стога у них там этого добра.

Марина сжала монету в кулаке и протянула её Прохору.

– Спасибо, отец. Ты мне сейчас очень помог. Выпей за здоровье Воеводы.

Она развернулась и пошла прочь от костра, чувствуя спиной провожающие взгляды.

Пазл сложился.

Монастырь.

В глазах обывателя – это храм молитвы и обитель духа.

В глазах Марины – это огромный логистический хаб с нулевой оборачиваемостью товара. Склады забиты неликвидом (старым медом) и сырьем, ценность которого они не понимают (цикорий).

– Значит, идем раскулачивать святых отцов, – прошептала она, глядя на белые стены монастыря, возвышающиеся над городом как крепость. – Коммерчески раскулачивать. И кажется, я знаю, кто нам в этом поможет.

Она вспомнила Варлаама. Того самого, который пил её «постный» кофе и хвалил его за горечь.

– Если ты не можешь победить монополиста, – усмехнулась Марина, поправляя золотую тесьму на груди, – стань его эксклюзивным дистрибьютором.

Монастырь Святого Саввы возвышался над городом белым каменным айсбергом. Стены его были толстыми, ворота – дубовыми, окованными черным железом.

Это была крепость.

И, как отметила про себя Марина, это был единственный в округе агрохолдинг полного цикла, способный обеспечить бесперебойные поставки сырья. У них были земли, крестьяне, склады и налоговые льготы. Мечта, а не бизнес-модель.

Марина поправила высокий ворот своего вишневого платья.

Сегодня она шла не молиться. Она шла на переговоры уровня B2B.

На фоне ослепительно белого снега и серых, суровых монастырских стен она в своем сукне цвета венозной крови выглядела вызывающе. Яркое, горячее пятно жизни на фоне ледяной аскезы.

Она прошла через Святые ворота.

Двое монахов с метлами замерли, провожая её взглядами. В них читалось не благочестие, а гремучая смесь суеверного ужаса и мужского интереса. Женщина. Здесь. Да еще такая.

Марина не опустила глаз. Она шла по прямой траектории к игуменскому корпусу.

– К отцу Варлааму, – бросила она привратнику, не останавливаясь. – По делу казенной важности. От Воеводы.

Имя Глеба сработало как универсальный ключ. Тяжелая дверь скрипнула, пропуская её в полумрак коридоров.

В келье настоятеля пахло старым воском, ладаном и кислым духом квашеной капусты. Окно было крошечным, как бойница; света едва хватало, чтобы разглядеть аналой и темный лик в углу.

Сам игумен сидел за столом, заваленным свитками и приходно-расходными книгами. При виде Марины он не встал. Его глаза, глубоко посаженные, сверкнули из-под кустистых бровей недобрым огнем.

– Ты? – голос его был сухим, как треск пергамента. – Здесь? Не боишься, что своды рухнут от такой дерзости, жена?

Марина спокойно подошла к столу. Она не перекрестилась на икону (чем вызвала нервный тик у игумена), но поклонилась – с достоинством, как равный равному.

– Стены у вас крепкие, отче. На века строили. А вот крыша на трапезной течет. Я видела черные потеки на стене снаружи. Стропило гниет. Если весной не перекрыть – рухнет.

Варлаам насупился. Удар был точным. Хозяйство монастыря трещало по швам, денег вечно не хватало, несмотря на богатые земли.

– Не твоего ума дело, вдова. Зачем явилась? Искушать?

– Я пришла не искушать, а жертвовать. И покупать.

Марина положила руки в перчатках на край стола.

– Мне нужен мед, отче.

Варлаам фыркнул, возвращаясь к своим свиткам.

– Мед? На торгу ищи. У нас пост, излишков не держим.

– Мне не нужен свежий мед. И дорогой не нужен. Мне нужен старый. Прошлогодний, а лучше – трехлетний. Тот, что в бочках в дальнем подклете окаменел, засахарился так, что ложку сломаешь. Тот, что купцы не берут, а выкинуть жалко.

Глаза монаха сузились.

В монастырских подвалах действительно стояли десятки пудов старого меда – «каменного», как его называли. Товарный вид потерян, есть невозможно, место занимает. Мертвый груз на балансе. Неликвид.

– И еще, – продолжила Марина, видя, что клиент «теплый». – Корень Петров. Голубой цветок, что у вас вдоль реки и забора как сорняк растет. Вы его сушите, я знаю. Мешками лежит.

– Цикорий? – Варлаам брезгливо скривился. – Горький корень. Мы его нищим даем, когда живот крутит. Зачем тебе сорняк?

– Для смирения плоти, отче, – Марина позволила себе легкую, едва заметную усмешку. – Вы же сами пробовали. Варю из него постное питие. Горькое, черное, мысли от блуда отвращающее. Хочу народ от хмельного отвадить.

Варлаам смотрел на неё с подозрением. Он искал подвох. Не может эта женщина в вишневом бархате, пахнущая так, что в келье воздух сгустился, варить пойло для бедняков.

Но Марина сделала следующий ход. Шах и мат.

Она достала из широкого рукава тяжелый кожаный мешочек. Развязала шнурок.

Высыпала на темное, изъеденное жучком дерево стола горсть серебра.

Монеты, полученные от Глеба, легли весомым аргументом. В полумраке кельи серебро сияло ярче, чем оклад иконы.

– Здесь хватит на новую крышу, отче. И на масло для лампад. И на свежий тес.

Варлаам перевел взгляд с её лица на деньги. Его кадык дернулся.

Жадность (праведная, конечно, ради обители!) боролась с неприязнью к этой женщине.

Жадность победила нокаутом в первом раунде.

– Весь старый мед? – переспросил он, не прикасаясь к монетам, но уже мысленно их пересчитывая.

– Весь. Под метелку. И весь сушеный корень, что есть в запасах.

– Забирай, – буркнул он, пряча руки в широкие рукава рясы, чтобы не выдать дрожи. – Мед в дальнем леднике, корень в сушильне. Но людей своих присылай. Моим инокам срамно с тобой возиться. И чтобы духу твоего тут не было до вечерни.

Марина сгребла невидимую пыль со стола – жест закрытия сделки.

– Благодарствую, отче. Бог воздаст вам за хозяйственность. А я пришлю возчиков. Сразу три подводы.

Она развернулась и пошла к выходу. Спина прямая, шаг твердый, пружинистый.

Варлаам смотрел ей вслед.

– Ведьма, – прошипел он, когда дверь закрылась. – Но богатая ведьма… Господи, прости.

Выйдя на свежий воздух, Марина глубоко вдохнула морозный кислород. Голова кружилась от успеха.

Она чувствовала себя акулой, только что сожравшей зазевавшегося конкурента.

«Теперь у меня эксклюзивный контракт с единственным поставщиком сырья в регионе, – подумала она, шагая к воротам мимо ошарашенных послушников. – Сырье по цене мусора. Логистика на аутсорсе у дяди Прохора. Потап может удавиться своим разбавленным вином. Мы начинаем массовое производство».

Глава 6.2
Мануфактура

Двор «Черного Солнца» напоминал место крушения товарного обоза.

Повсюду громоздились пузатые, рассохшиеся бочки с «каменным» монастырским медом. Рядом высились грязные горы мешков с сушеным корнем, от которых пахло сырой землей, пылью и мышами.

Марина стояла посреди этого хаоса, закутавшись в тулуп поверх вишневого платья.

«Тонна, – прикинула она на глаз. – У нас есть неделя, чтобы превратить эту гору неликвида в стратегический запас империи».

Она повернулась к Дуняше, которая с ужасом взирала на этот фронт работ.

– Мне нужны руки, Дуня. Иди по соседям. Зови вдов, солдаток, бобылок. Тех, у кого в амбаре мышь повесилась, а дети голодные. Плачу едой и живой монетой.

– Много звать, матушка?

– Четверых. Самых крепких. И чтобы не болтливые. Языками чесать некогда будет.

Через час в избе стояли четыре женщины.

Они жались к порогу, стряхивая снег с худых, заплатанных лаптей. Одеты бедно, лица серые, землистые. Взгляды испуганные, но жадные – густой запах еды в избе кружил им головы, заставляя желудки сжиматься.

Марина окинула их цепким взглядом прораба.

– Слушаем меня внимательно, бабоньки. Мы сюда не пряжу прясть пришли и не песни петь. Мы пришли работать. Плачу щедро, кормлю сытно, но за лень выгоняю сразу. Без обид.

Она разбила пространство избы на зоны. Никакого хаоса. Чистый тейлоризм образца XV века.

Зона 1. «Мокрая».

У входа поставили широкие лохани. Вода в них была ледяной – греть в таких объемах не успевали.

– Ты и ты, – Марина указала на двух женщин постарше, с узловатыми руками. – Моете корни. Тщательно. В трех водах. Чтобы ни песчинки не осталось.

Она достала горшок с гусиным жиром.

– Перед работой мажете руки вот этим. Густо.

Женщины замерли. Они смотрели на жир как на чудо. В их понимании тратить чистый жир (еду!) на руки было барством, грехом, безумием. Одна даже облизнулась.

– Мажьте, – жестко приказала Марина. – Это чтобы кожа от ледяной воды не лопнула и кровь не пошла. Мне в чане кровь не нужна. Испорченные руки работника – это убыток хозяйству.

Зона 2. «Горячая».

– Дуняша, печь на тебе. Жаришь чистые корни до черноты. Глаз не спускай. Сгорят в уголь – вычту из жалования. Должны стать коричневыми, как жук, и хрустеть.

Зона 3. «Дробилка».

– А ты, – Марина кивнула самой широкоплечей, мордатой бабе, похожей на каменное изваяние. – Встаешь к ступе. Твоя задача – толочь жареное в пыль.

– Сдюжу, – басом ответила та, закатывая рукава рубахи, открывая мышцы, которым позавидовал бы кузнец.

Зона 4. «Сборка».

Стол Марина оставила за собой. Смешивание меда, муки, специй и молотого цикория – это секретный процесс. Формула Coca-Cola должна оставаться в тайне.

Работа закипела.

Сначала робко, потом вошла в ритм.

Плеск воды. Стук ножа. Глухой, ритмичный грохот тяжелого пестика в ступе. Шипение противней.

Через полчаса женщины, привыкшие работать с песнями и разговорами (так легче терпеть монотонность), начали перешептываться.

– А мой-то вчерась… напился, ирод…

– А у дьяка, говорят, корова отелилась…

Темп упал. Нож стал стучать реже. Пестик завис в воздухе.

– Стоп! – голос Марины хлестнул как пастуший кнут.

Тишина повисла мгновенно. Слышно было только, как трещат дрова.

– У нас здесь не посиделки на завалинке. У нас артель.

Она обвела их жестким взглядом.

– Я плачу вам за движения рук, а не языка. Меньше болтаем – больше успеем.

Она увидела, как потухли глаза. Одной угрозой сыт не будешь. Рабский труд неэффективен. Нужен KPI.

– Кто урок до вечера сделает, – Марина смягчила тон, но не громкость, – тот, помимо платы, получит по два сладких пряника домой. Детям. Гостинцем.

Глаза женщин вспыхнули. Пряники. Сахар. Специи. Для их детей это была недостижимая роскошь, которую видели только на боярских столах.

– Работаем! – хлопнула в ладоши Марина.

И изба превратилась в машину.

Воздух стал густым, хоть ложкой ешь. Пахло сырой землей от мешков, едким паром от котлов, жаркой карамелью, потом и мокрой шерстью. В солнечном луче висела мучная взвесь.

Бам-бам-бам – стучала ступа, как сердце великана.

Ш-ш-ш – сыпались корни на противень.

Афоня, привыкший к тишине и уюту, не выдержал этой индустриализации. Марина краем глаза заметила, как маленький мохнатый комок, прижимая к груди узелок с сухарем и, кажется, мышонка, бочком-бочком пробрался к лестнице и шмыгнул на чердак.

Домовой объявил локаут и ушел в эмиграцию. Слишком шумно.

К вечеру, когда за окном посинело, первая партия была готова.

На столе ровными рядами, как золотые слитки, лежали темно-коричневые бруски «сухпайка» – плотно спрессованные, запеченные брикеты. Они еще дымились, источая аромат, от которого сводило скулы.

Женщины стояли у порога, вытирая потные, красные лица подолами. Усталые, руки дрожат, спины не гнутся, но в глазах – восторг. В руках у каждой были зажаты серебряные монетки и заветные пряники, завернутые в тряпицы.

– Завтра приходим на рассвете, – сказала Марина, падая на лавку и чувствуя, как гудит поясница. – Работы много.

Женщины поклонились в пояс – не из страха, а из благодарности – и вышли в морозную ночь.

Марина посмотрела на ряды готовой продукции.

– Мы построили конвейер, Дуня, – прохрипела она, закрывая глаза. – Генри Форд нами бы гордился. А теперь давай чаю. Или просто кипятку. И тишины.

Тишина в избе была густой, как остывающая патока.

После двенадцати часов непрерывного грохота ступ, скрежета ножей и женского гомона этот покой казался оглушительным. В ушах все еще звенело.

Марина сидела на лавке у печи, вытянув гудящие ноги. Рядом, привалившись плечом к теплому кирпичу, клевала носом Дуняша.

На столе не было кофе. Хватит на сегодня стимуляторов.

В глиняном кувшине заваривались травы: мята, чабрец и сушеный лист малины. Пар поднимался над горлышком, наполняя избу ароматом летнего луга, который странно, но уютно смешивался с остаточным запахом жареной карамели и воска.

– Выдохни, Дуня, – тихо сказала Марина, наливая пахучий отвар в кружки. – Мы сделали невозможное. Прыгнули выше головы.

Дуняша вздрогнула, просыпаясь, взяла горячую кружку обеими руками, но пить не стала. Её взгляд испуганно метнулся вверх, к темному зеву чердачного лаза.

Там было тихо. Слишком тихо.

Девушка быстро, мелко перекрестилась.

– Нечисто там, матушка, – прошептала она, округляя глаза. – Шуршит. Сердится он. Весь день грохотали, спать не давали. Как бы худа не натворил…

Марина поставила кружку.

– Перестань, – твердо сказала она. – Перестань звать его «нечистым». Ты его обижаешь. И это… не по-хозяйски.

– Так ведь… не человек же! Бес!

– И слава Богу. Был бы человеком – давно бы сбежал, украл что-нибудь или запил.

Марина посмотрела на черный квадрат потолка.

– Слушай меня, Дуня. Нечисть – она зло творит. Молоко кислит, кур давит, кошмары насылает. А Афоня кто?

– Домовой…

– Нет. В нашем доме он – Старший. Хозяин незримый. Он этот дом держал, когда нас тут не было, и держать будет, когда мы уйдем.

Марина вспомнила тяжесть снежной лавины, которая так вовремя сошла на голову мужикам во время бунта.

– Вспомни Коляду. Снег с крыши кто сбросил? Ветерок подул? Ага, как же. Это он нас прикрывал. Разве бес стал бы нас защищать? Он – часть нашей семьи. Самая древняя и уважаемая часть.

Она встала, кряхтя (спина не разгибалась, будто кол проглотила), и подошла к полке с припасами.

Достала крынку с самыми жирными сливками – теми, что берегла для особых случаев. Налила полное блюдце. Густые, желтоватые сливки легли тяжелой волной.

Отломила кусок от свежего, еще теплого бракованного пряника. Положила рядом. Поставила угощение на шесток – теплую полку у самого устья печи.

– Афоня, – позвала она негромко, но весомо. – Спускайся. Война войной, а ужин по расписанию.

Тишина.

– Прости за шум, Хозяин, – добавила Марина мягче, обращаясь к темноте. – Нужда заставила. Мы же ради дома стараемся. Будут деньги – починим крышу, тебе суше и теплее будет. Не серчай.

Наверху что-то скрипнуло.

Потом чихнуло: Пчхи!

Из темноты лаза показались сначала валенки (маленькие, подшитые войлоком), потом край тулупчика, и наконец, весь Афоня.

Он спускался по лестнице, кряхтя и демонстративно отряхиваясь. Весь в паутине, борода всклокочена, в усах застряла сухая травинка. Вид у него был, как у разбуженного среди ночи профессора, под окнами которого студенты устроили рок-концерт.

Дуняша вжалась в печь, рука её дернулась ко лбу, но Марина мягко перехватила её запястье.

– Не крестись, – шепнула она. – Смотри. Просто старичок. Устал, как и мы. Не бойся. Уважь.

Афоня спрыгнул на пол. Мягко, по-кошачьи, без стука.

Подошел к шестку. Сердито зыркнул на Дуняшу из-под кустистых бровей, потом перевел взгляд на Марину. Фыркнул в усы.

Но запах теплых сливок был сильнее обиды.

Он потянул носом. Усы дрогнули.

Взял блюдце обеими лапками. Сделал глоток. Еще один.

Глаза его, похожие на две блестящие угольные бусины, прикрылись от удовольствия. Усы расправились, перестав топорщиться колючей щеткой. Он подобрел на глазах.

Марина отхлебнула свой травяной взвар.

– Вот так, – сказала она тихо. – Мир?

Афоня, не отрываясь от сливок, коротко кивнул и ловко подвинул к себе пряник.

В избе стало совсем уютно.

Свечей они не жгли – экономили, да и не нужно было. Угли в печи светились мягким, пульсирующим оранжевым светом, выхватывая из темноты три фигуры.

Современная бизнес-леди в вишневом сукне.

Средневековая крестьянка в посконной рубахе.

И древний дух в мохнатой жилетке.

Они сидели молча, слушая треск углей и довольное, тихое причмокивание Афони. Странная, неправильная, но удивительно крепкая семья, собранная под одной крышей вопреки законам времени и логики.

– Ну вот, – прошептала Марина, чувствуя, как тепло чабреца разливается по телу, унося тревогу дня. – Все в сборе. Теперь и поспать можно.

«Тимбилдинг прошел успешно, – отметила она про себя. – Лояльность персонала восстановлена».

Афоня, доев пряник до последней крошки, сыто икнул, потер живот и, свернувшись клубком прямо на теплом кирпиче шестка, мгновенно уснул.

Дом был под охраной.