Текст книги "Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)"

Автор книги: Алиса Миро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

– Привезут, Марина. К первой капели. Самое лучшее зерно. Слово дали.

Слезы, которые она сдерживала всю дорогу (и в бою, и в лесу), всё-таки брызнули из глаз. Не от страха. От нежности к этому невыносимому, суровому, практичному русскому мужику.

Это было круче, чем «я тебя люблю».

Это было: «Я позаботился о твоем будущем, даже когда у меня самого его не было».

– Спасибо, Глеб Всеволодович, – шепнула она, утыкаясь носом в его пахнущий гарью, кровью и морозом тулуп. – Только ты сам это зерно пить будешь. Я тебе столько наварю – сердце выскочит.

– Выскочит… – эхом отозвался он, прикрывая глаза. – Оно и так уже… не на месте.

Сани подкатили к городским воротам.

Створки распахнулись со скрежетом.

Их встречали.

Весь посад высыпал, несмотря на ночь. Люди с факелами, бабы в платках, дети. Молва летела быстрее ветра: «Ведьма-лекарка Воеводу привезла! Игнат-кузнец нечисть побил! Живые!»

Сани въехали на площадь перед Детинцем.

Гул толпы накрыл их, как волна. Кто-то кричал «Ура!», кто-то плакал, кто-то тянул руки.

Марина отстранилась от Глеба. Магия близости в тесных санях рассеялась. Они вернулись в социум.

К саням, расталкивая стражу, бежала женщина.

В распахнутой богатой шубе, простоволосая (платок сбился на плечи), с безумными от надежды глазами.

Евдокия.

– Глеб! Глебушка!

Глеб встрепенулся. Он попытался встать, опираясь на борт, скрипнув зубами от боли.

– Дуня…

Марина сжалась. Ей захотелось исчезнуть, стать невидимой, провалиться сквозь дно саней в снег.

Она видела, как Евдокия подбежала, как упала на колени прямо в грязный, утоптанный снег у полозьев, хватая мужа за руки, целуя его грязные, окровавленные рукавицы.

– Живой… Господи, живой… Богородица спасла…

Глеб, морщась, перевалился через борт и спрыгнул к ней. Обнял здоровой рукой, прижимая к себе рыдающую жену.

– Ну всё, всё… Будет тебе, родная. Вернулся я. Жив.

Это была сцена воссоединения семьи. Святая. Неприкосновенная.

Марина сидела в санях, чувствуя себя лишней деталью в этом механизме счастья. Чужеродным элементом.

Игнат уже слез, обнимаясь с сестрой и племянниками. Кузьму качали стражники. Афоня давно шмыгнул в тень под крыльцо.

Марина медленно, стараясь не привлекать внимания, выбралась из саней с другой, темной стороны.

Она поправила сбившийся платок.

Холод снова пробрался под одежду. Тепло Глеба осталось там, в санях. А здесь была реальность.

Она сделала шаг назад, в темноту, уступая место законной, венчанной жене.

«Мое дело сделано, – подумала она горько. – Мавр может уходить».

И тут Евдокия подняла голову от груди мужа.

Она увидела Марину, отступающую в тень.

– Марина! – крикнула она звонко, на всю площадь.

Толпа затихла.

Евдокия встала. Лицо её сияло слезами и счастьем. Шуба была в снегу, но она казалась величественнее любой царицы.

Она подошла к Марине.

И, к ужасу последней, поклонилась ей в пояс. Глубоко. При всем честном народе, при страже, при Дьяке.

– Спасительница ты наша… – сказала жена Воеводы, выпрямляясь. – Век не забуду. Сестра ты мне теперь кровная. Что моё – то твоё.

Она схватила руку Марины (грязную, в саже) и потянула её к Глебу.

– Глеб! Смотри! Это она! Она тебя вытащила! Она, Игнат да Кузьма! Она в огонь пошла ради тебя!

Воевода стоял, опираясь на плечо подоспевшего дружинника.

Он смотрел на двух своих женщин.

Одну он уважал, жалел и был с ней повенчан Богом.

Другую он хотел, любил и был повязан с ней кровью и тайной.

И теперь они стояли рядом, держась за руки. И он не мог выбрать, потому что выбор был невозможен.

– Вижу, Дуня, – тихо сказал он. – Вижу.

Его взгляд встретился с взглядом Марины. В нём было обещание. И тоска. И благодарность за те самые три мешка зерна, которые приедут весной.

– Домой идем, – скомандовал он хрипло, чтобы скрыть дрожь в голосе. – Все. И лекарицу зови, Дуня. Надо раны промыть. Да и угостить… победителей.

Марина хотела отказаться. Уйти в свою избу, запереться, выпить сбитня с Афоней и Ивашкой и разреветься.

Но из-за спин охраны вынырнула серая, неприметная тень.

Дьяк Феофан Игнатьевич.

Он подошел к ней вплотную и тихо, одними губами, шепнул на ухо:

– Не уходи, Марина. Ты теперь героиня. Народ не поймет, если сбежишь. Иди. Пей мед. Ты заслужила свое место за столом.

Он усмехнулся, и его глаза холодно блеснули.

– А сказ по «Белым» завтра напишешь. Лично мне.

Марина вздохнула.

Она посмотрела на Глеба. На Евдокию, которая всё еще держала её за руку. На ликующую толпу.

Это была её победа. И её ловушка.

– Идемте, Глеб Всеволодович, – сказала она своим «рабочим» тоном, пряча чувства глубоко внутри. – Рану вашу гляну. А то загноится еще, не дай Бог. Химия – она ухода требует.

Она пошла следом за четой Воеводы, вступая в ворота Детинца не как гостья, а как равная.

Глава 12.3
Тост за ведьму

Терем Воеводы гудел, как разстревоженный улей, в который вдруг принесли бочку меда.

В огромной гриднице было жарко натоплено. После ледяного, могильного ада Волчьей Пади этот жар казался густым, плотным, живым – его хотелось не просто чувствовать, его хотелось пить, вдыхать, чтобы отогреть промерзшие души.

Длинные дубовые столы, расставленные покоем (буквой «П»), ломились.

Слуги метали на них всё, что нашлось в погребах и было припасено к Масленице: огромные, дымящиеся куски запеченной свинины, горы квашеной капусты с клюквой, моченые яблоки, пироги с зайчатиной и рыбой. В ендовах и братинах плескался мед и хмельное пиво.

Пахло воском, жареным мясом, распаренными вениками (многие успели ополоснуться в бане), потом и крепким хмелем.

Марина сидела по правую руку от Евдокии, на женской лавке, но близко к «красному углу». Место почетное, небывалое для простолюдинки, но жутко неудобное.

Она чувствовала себя самозванкой на чужой свадьбе. Или Золушкой, которая не успела переодеться к балу.

На Евдокии был парчовый летник, расшитый жемчугом. На Марине – всё то же суконное платье, в котором она кидала горшки с напалмом. Подол в саже, рукав порван о гвоздь, от волос пахнет дымом и паленой шерстью.

Она пыталась спрятать грязные руки под стол, но понимала: бесполезно.

Впрочем, никто не морщил нос. Героям можно всё. Сегодня грязь на её одежде была почетнее золотого шитья.

Во главе стола сидел Глеб. Бледный, с туго перевязанным плечом, он сидел прямо, как меч, хотя Марина видела, чего ему это стоило. Он пил только сбитень, но глаза его блестели лихорадочным, злым блеском выжившего.

– Тишина! – провозгласил тучный, басовитый отец Варфоломей, с трудом поднимаясь с кубком в руке.

Гул стих, только ножи звякнули о тарелки.

Священник обвел присутствующих строгим, пастырским взглядом. Его густая борода, в которой застряла капуста, тряслась от торжественности.

– Братья и сестры! – загудел он, перекрывая треск поленьев в очаге. – Господь явил нам днесь милость Свою великую! Не силой человеческой, не хитростью воинской, но Крестом Животворящим и молитвой праведной жены спасен был наш Воевода от супостатов и сил бесовских!

Он выразительно поклонился в сторону Евдокии. Та скромно опустила глаза.

Затем поп покосился на Марину, потом на Игната с Кузьмой, которые скромно (и жадно) налегали на окорок в конце стола.

– Ибо сказано: вера горами двигает! А то, что огонь и железо помогли – так то Господь вразумил рабов своих неразумных, вложил им в руки орудия гнева Своего.

Он сделал паузу, подбирая слова, чтобы не перехвалить «лекарку».

– Пьем за спасение чудесное! За то, что Господь отвел длань смерти от града нашего!

Он осенил стол широким крестным знамением, выпил кубок до дна, крякнул и, утерев усы рукавом рясы, добавил уже другим, деловитым тоном:

– Ну, а теперь, чада мои, веселитесь, но в меру. А мне к заутрене готовиться, грехи ваши, пьяниц, замаливать.

Священник поклонился Воеводе, благословил трапезу и, шурша тяжелой рясой, чинно удалился.

Он был мудрым человеком. Он знал: присутствие клира на пьянке, которая сейчас начнется – когда адреналин смешается с медом, – будет неуместным.

Как только тяжелая дверь за ним закрылась, воздух в гриднице изменился.

Официальный «целлофан» сорвали.

– Ну, слава те Господи, ушел батюшка! – выдохнул Кузьма, разрывая ворот рубахи. – А то кусок в горло не лез!

Он вскочил, поднимая тяжелую медную ендову.

– За Игната-молотобойца! – заорал он. – Вы видели⁈ Видели, как он их приложил⁈ Хрясь по щиту – и нет тверского! Как гвоздь забил!

– Ура! – рявкнула дружина, стуча кружками.

Игнат, уже пьяный, красный и добрый, поднялся во весь свой медвежий рост. Он обвел стол мутным, счастливым взглядом.

– Да что я… Я так, гвозди ковал… – прогудел он. – А вот…

Он ткнул пальцем-сарделькой в сторону Марины.

– За Лекарицу нашу! За Марину Ивановну!

В гриднице стало тише.

– За ведьму нашу огненную! – гаркнул Игнат, не выбирая выражений. – Вы б видели, как она этими горшками швырялась! Чистый дракон! Если б не она – мы б там сосульками звенели, а волки б нас доедали!

– За Лекарку! – подхватили стражники, которые пили её сбитень и покупали соль. – За хозяйку! До дна!

Марина уткнулась в свою тарелку, чувствуя, как горят щеки.

«Ведьма огненная».

Ну спасибо, Игнат. Удружил. Хорошо, что поп уже ушел и не слышал этого тоста.

Она подняла глаза.

Евдокия сидела прямо, с легкой, застывшей улыбкой. Она не пила. Она смотрела перед собой, и в её взгляде читалось: «Пусть кричат. Пусть зовут ведьмой. Главное – он жив».

Глеб не кричал. Он просто поднял свой кубок со сбитнем, глядя на Марину поверх голов.

И чуть заметно кивнул.

Это был тост. Без слов.

«За нас. За то, что мы сделали».

Марина схватила свою чарку (с квасом, ей нужна была трезвая голова) и залпом выпила.

– Горько! – вдруг ляпнул какой-то совсем пьяный дружинник, перепутав повод.

Его тут же толкнули в бок: «Дурак, не свадьба же!».

Марина нервно хихикнула.

Действительно. Не свадьба.

Это были поминки. Поминки по её спокойной жизни.

Пир шел своим чередом – шумный, пьяный, пахнущий мясом и хмелем. Но для Глеба и Марины он стал лишь фоном, гулом в ушах.

Глеб, сидевший во главе стола, вдруг поморщился, коснувшись плеча. Поймал взгляд Марины. Едва заметно кивнул на боковую дверь.

– Марина, – тихо сказал он, когда она, якобы невзначай, подошла к его стулу. В шуме пира их никто не слышал. – Плечо горит. Огнем печет. Глянешь?

Она кивнула.

Это была её работа. И её единственный легальный повод коснуться его, не вызывая пересудов.

– Идемте в боковушку, Глеб Всеволодович. Тут грязно, и дым ест глаза.

Они вышли в небольшую комнату рядом с гридницей – «светлицу», где обычно хранили посуду и одежду. Здесь было тихо и прохладно. Сюда почти не долетал гул застолья, только глухие удары кубков о столешницы.

Евдокия осталась в зале занимать гостей. И это был подвиг с её стороны – отпустить их вдвоем, зная то, что она знала.

Глеб тяжело опустился на узкую лавку, выдохнул сквозь зубы.

Одной рукой, морщась от боли, сдернул пропитанную потом и сукровицей рубаху через голову.

Марина замерла на секунду.

Тело воина. Карта его жизни.

Старые, побелевшие шрамы от сабельных ударов. Круглый след от татарской стрелы. Синяки, полученные сегодня в давке.

И свежая, рваная рана на плече. Полевой цирюльник зашил её грубо, «через край», стянув края кожи суровой ниткой, как мешок с овсом. Вокруг раны кожа была красной, воспаленной.

– Коновалы… – прошептала Марина, моя руки в рукомойнике. – Кто ж так шьет…

– Живой – и ладно, – буркнул Глеб.

– Воспаления пока нет, – профессионально сказала она, касаясь горячей кожи. – Но швы грубые. Тянуть будет долго. Рукой не двигай.

Она достала из поясной сумки баночку с мазью (нутряной жир, прополис и немного ледокаина из её запасов – совсем чуть-чуть, чтобы снять боль).

Её пальцы, прохладные и мягкие, скользнули по его горячему плечу, втирая мазь.

Глеб вздрогнул. Мышцы под её пальцами стали каменными.

– Больно? – Марина отдернула руку.

– Нет, – хрипло, почти шепотом ответил он. – Наоборот.

Он поднял на неё глаза.

В них, затуманенных болью, усталостью и хмелем, была такая тоска, такая неприкрытая мужская жажда, что Марине захотелось завыть. Воздух в тесной каморке наэлектризовался.

– Ты сегодня… страшная была, – вдруг сказал он, не отводя взгляда. – Там, на санях. С факелом в руке. Волосы по ветру, глаза горят… Красивая и страшная. Как валькирия из варяжских сказок. Я думал, мне мерещится.

– Я просто хотела жить, Глеб. – Марина бинтовала плечо, стараясь не смотреть ему в лицо. – И чтобы ты жил. Я эгоистка.

– Жил…

Он вдруг перехватил её руку – здоровую, но испачканную сажей. Прижал её ладонь к своей щеке.

Жесткая, колючая щетина царапнула кожу.

– А как жить теперь, Марина? Я ведь должник твой. И не только за жизнь. Ты мою честь спасла. Мой город.

Он потерся щекой о её ладонь, как большой, усталый зверь.

– Я же вижу, как ты смотришь. И ты видишь, как я смотрю. А у меня – венчание. У меня – долг.

Сердце Марины колотилось где-то в горле.

– Ты мне кофе заказал, – улыбнулась она грустно, пытаясь перевести всё в шутку, хотя губы дрожали. – Три мешка. Мы в расчете, Воевода.

– Не в расчете, – он покачал головой, и в глазах его мелькнула тьма. – Ох, не в расчете мы с тобой, лекарка…

Глеб потянулся к ней. Медленно, давая шанс отстраниться.

Марина не отстранилась. Она замерла, глядя на его губы.

Дверь резко, с грохотом распахнулась.

Марина отдернула руку, словно обожглась. Глеб дернулся, мгновенно натягивая рубаху на плечи, закрываясь.

На пороге стоял Кузьма.

Хмель с десятника слетел мгновенно. Его лицо было белым, как полотно, губы тряслись. В глазах плескался тот самый животный ужас, что был в лесу.

– Воевода… – выдохнул он, не замечая (или делая вид) их близости. – Беда. Или чудо. Не пойму.

Глеб встал. Боль и нежность исчезли. Перед Мариной снова стоял командир.

– Что там? Татары?

– Мы сани разгружали, во дворе… – Кузьма сглотнул, комкая шапку в руках. – Ну, шкуры вытряхивали, солому кровавую убирали… А там, на самом дне, под рогожей, в углу забился…

Он перевел дух.

– Тверской там. Ратник. Живой. Мы его, видать, случайно зацепили, когда отходили, он в сани прыгнул. Или сам залез со страху.

– Пленный? – Глеб нахмурился, рука легла на пояс, где должен быть меч. – Лазутчик? Тащите сюда. Допросим.

– Не совсем пленный, княже… – Кузьма попятился, перекрестившись дрожащей рукой. – Не говорит он. И не смотрит.

Десятник поднял на Воеводу страшные глаза.

– Ты сам глянь. Он… порченый.

– В смысле? Раненый?

– Нет. Белый.

Кузьма понизил голос до шепота:

– Он ледяной, княже. И глаза у него… как у Них. И шепчет он. Сидит в санях и шепчет. А парни, что рядом стояли… они вдруг ножи побросали и в снег лечь захотели.

Марина похолодела.

Троянский конь.

Они привезли ЭТО внутрь городских стен.

– Изолировать! – крикнула она, хватая сумку. – Никому не подходить!

– Поздно, – прошептал Кузьма. – Двое наших уже рядом с ним сели. И вставать не хотят.

Их вывели на задний двор терема.

Веселье в гриднице продолжалось – гул голосов, стук кружек и пьяный смех доносились сюда глухо, словно из другого мира.

Здесь, на морозе, было тихо и страшно.

Снег во дворе был утоптан сотнями ног, но сейчас он казался могильной плитой. Луна, прорвавшаяся сквозь тучи, заливала всё мертвенным, синюшным светом.

Игнат и двое дюжих дружинников с трудом удерживали человека.

Он был одет в добротный, хоть и изодранный тверской кафтан, но сейчас одежда висела на нем, как на вешалке. Шапки не было. Волосы смерзлись в ледяной, кровавый колтун.

Но страшнее всего было лицо.

Оно не выражало ничего. Абсолютно гладкое, расслабленное, как восковая маска. Мышцы обвисли. Глаза были открыты широко, не моргали. Зрачки расширены во всю радужку, поглотив цвет, превращая глазницы в две черные, бездонные дыры.

Он не стоял сам – висел на руках стражников, поджимая ноги, словно марионетка с перерезанными нитями.

– Эй! – Глеб подошел вплотную, перехватив здоровой рукой воротник пленника. Встряхнул так, что голова того мотнулась. – Ты чьих будешь? Сотня какая? Кто послал?

Человек не отреагировал. Голова безвольно упала на грудь и вернулась на место, как на шарнире.

– Он немой? – спросила Марина, подходя ближе и кутаясь в шаль. В ней проснулся врач-диагност, отодвигая страх.

– Мычал что-то, пока тащили из саней, – буркнул Игнат, которому явно было не по себе держать это существо. – А сейчас затих. Тяжелый, зараза, как камень. И холодный…

Марина поднесла факел к самому лицу пленника.

Зрачки не сузились. Реакции на свет – ноль.

Она коснулась его лба тыльной стороной ладони. Отдернула руку.

– Ледяной, – прошептала она. – Температура окружающей среды. Он должен быть мертв. Это глубокая гипотермия. Или кататония.

Вдруг пленник открыл рот.

Из горла вырвался звук. Не речь. Странный, вибрирующий, механический свист, похожий на помехи в радиоэфире.

При этом – жуткая деталь – изо рта не шел пар. Внутри него не было тепла.

– …ссссс… ищут… ссссс… тепло… ссссс… матка зовет…

Глеб отшатнулся, рука легла на рукоять ножа.

– Что он несет? Какая матка?

Внезапно пленник дернулся.

Это был спазм такой силы, что Игната и дружинников мотнуло в стороны. Суставы пленника хрустнули. Он выгнулся дугой, закинув голову к звездному небу.

И заговорил.

Четко. Громко. Чужим, высоким, лишенным интонаций голосом. Словно кто-то говорил через него, используя голосовые связки как инструмент.

– Вы сожгли оболочки. Вы сломали лед. Но вы не тронули Корень.

Все замерли. Даже ветер стих.

– Корень растет, – вещал мертвый голос. – Он под Камнем. Он глубоко. Он под Вами. Мы слышим стук ваших сердец. Вкусно…

Тело снова сотрясла судорога, и он обмяк, повиснув на руках державших его мужчин. Изо рта потекла густая, темная слюна.

Повисла гробовая тишина. Слышно было только тяжелое дыхание Игната.

Из густой тени крыльца, опираясь на посох, беззвучно вышел Дьяк Феофан. Он тоже был на пиру, но, как всегда, пил воду и всё видел.

– «Корень растет»… – проскрипел он задумчиво, подходя ближе. – «Вкусно»…

Он цепко, без страха оглядел обмякшее тело.

– Это не бред, Воевода. Это послание.

Дьяк повернулся к Марине. В его глазах светился холодный, аналитический интерес вивисектора.

– Ты, лекарка, говорила про «разум», который можно обмануть. Кажется, этот несчастный – их сосуд. Глашатай.

Глеб посмотрел на пленного, потом перевел взгляд на частокол, за которым чернел бесконечный зимний лес.

– В темницу его, – приказал он ледяным тоном. – В поруб. В самую глубокую яму.

Он посмотрел на Кузьму.

– Охране уши воском залепить наглухо. Ни с кем не говорить. Еду спускать на веревке. Если начнет шептать – бить в колокол.

– Слушаюсь, – прошептал бледный Кузьма.

– Уведите.

Когда пленника уволокли, оставляя на снегу борозды от ног, Глеб повернулся к Марине и Дьяку.

Лицо Воеводы было жестким. Хмель выветрился без остатка.

– Пир окончен, – сказал он. – Игнат, готовь кузницу. Марина, готовь свои яды. Феофан, пиши в Москву, но так, чтобы паники не было.

Он поднял голову к черному небу, где среди звезд угадывалась хищная тень надвигающейся ночи.

– Мы выиграли бой. Мы отбили атаку. Но, кажется, война только началась.

Марина поплотнее закуталась в шаль.

Глава 13.1
Пациент – гриб

Утро ударило по глазам безжалостным, ослепительно-белым февральским солнцем.

Марина застонала, натягивая колючее шерстяное одеяло на голову.

Вчерашний день казался галлюцинацией, бредом воспаленного сознания. Бешеная гонка на санях сквозь тьму, горящие горшки с напалмом, нечеловеческий вой Белых в лесу… А потом – резкий переход в тепло: душная гридница, жирная свинина, запах пота и крепкий, сладкий ставленый мед, который пили за «огненную ведьму».

Голова гудела. Не сильно, но назойливо, словно там поселился маленький кузнец, который лениво постукивал молоточком по вискам.

В избе было подозрительно тихо.

Марина спустила ноги с лавки. Холодно. Пол ледяной – за ночь печь остыла.

– Дуня? – хрипло позвала она.

– Туточки я, матушка.

Дуняша сидела у окна, ловя зимний свет, и штопала тот самый мужской тулуп, в котором Марина вчера воевала. Вид у служанки был торжественный, просветленный и немного испуганный. Словно она штопала ризу святого, а не рваную овчину.

– Ивашка где?

– На дворе. Геройствует.

Дуняша хихикнула, откусывая нитку.

– Собрал пацанов соседских, вооружил палками и рассказывает, как мы нечисть гвоздями били. Брешет, поди, в три короба. Говорит, он лично главному Белому факел в пасть сунул.

– Пускай брешет, – усмехнулась Марина, чувствуя, как трескаются губы. – Пиар нам не повредит. А Афоня?

– Спит. Намаялся, защитник наш. Под печкой храпит, аж пол дрожит.

Марина подошла к умывальнику. Разбила тонкую корочку льда в кувшине, плеснула в лицо ледяной водой.

Кожа отозвалась шоком, но мысли прояснились.

В зеркале (начищенном медном тазу) отразилась женщина с темными кругами под глазами, всклокоченными волосами и бледной кожей.

«Краше в гроб кладут, – подумала она. – Но главное – живая».

Организм требовал одного.

Кофеина.

Мед и сбитень – это хорошо для души, но чтобы запустить мозг криминалиста и бизнес-леди, нужен жесткий допинг.

Марина подошла к своему заветному ларю. Отперла висячий замок ключом, который теперь висел на шее вместе с нательным крестиком и иконкой от Евдокии.

Достала кожаный мешочек Рустама.

Он стал пугающе легким.

Марина взвесила его на ладони. Зерен оставалось на неделю, если пить самой в режиме жесткой экономии. И на три дня, если угощать Глеба (а не угощать его она уже не могла).

«Ничего, – подумала она, закрывая ларь. – Экономить будем на еде. На дровах. На сне. Но на мозгах экономить нельзя».

Она молола зерна сама, маленькой ручной мельничкой, которую сделал Игнат по её чертежам. Этот звук – хрр-хрр-хрр – действовал как медитация. Перемалывание проблем.

Запах поплыл по избе.

Горький, густой, дымный, с нотками шоколада и южной ночи. Запах нормальной жизни посреди средневекового выживания.

Дуняша повела носом.

– Опять зелье свое варишь, матушка?

– Лекарство, Дуня. От глупости и страха. Самое сильное.

Марина поставила джезву на угли в печи.

Пенка поднялась шапочкой. Темной, плотной, тигровой.

Раз. Осела.

Два. Осела.

Три. Готово.

Она перелила густую, черную жидкость в любимую глиняную чашку. Сделала первый глоток.

Горечь обожгла язык, тепло разлилось по пищеводу, ударило в мозг мгновенной ясностью. Сердце, до этого вяло толкавшее кровь, забилось ровно и сильно.

Мир перестал качаться. Картинка стала четкой.

– Так, – сказала она уже другим, деловым тоном, ставя чашку на стол. – План на день. Ивашку снять с забора, пусть дров наколет, а не языком мелет. Тебе – прибраться, отмыть сажу с моей одежды, платье синее почистить. А мне…

В дверь постучали.

Не как вчера – ударом приклада. И не как соседи.

Постучали тихо, интеллигентно, но властно. Тяжелым деревянным посохом. Три удара. Пауза. Удар.

Марина напряглась, инстинктивно пряча чашку с кофе за спину (сработал рефлекс: не делиться последним ресурсом).

– Войдите!

Дверь скрипнула, впуская клуб морозного пара.

На пороге стоял Дьяк Феофан.

При свете дня, без своей шубы, в строгом темном кафтане, он выглядел еще более серым, сухим и опасным, чем ночью. Он казался вырезанным из старого пергамента. Одет безупречно, ни пылинки, в руках – свернутый в трубку свиток.

Он шагнул внутрь, оглядел избу цепким взглядом, задержался на Марине. Потянул носом воздух.

– Кофеем балуешься, Марина-свет-Игнатьевна?

Он впервые назвал её по отчеству. И в его устах это звучало не как вежливость, а как повышение в звании. Признание заслуг.

– Голову лечу, Феофан Игнатьевич, – спокойно ответила Марина, возвращая чашку на стол. – После вчерашнего гудит. Будете?

– Воздержусь. От него сердце скачет, а мне волноваться вредно. Я человек казенный, мне покой нужен.

Дьяк прошел к столу и сел на лавку без приглашения. Хозяин города.

– Дела у нас, Марина. Государственные.

– Пленник? – Марина села напротив, обхватив чашку ладонями, чтобы согреться.

– Он самый. Тверской наш… «гость».

– Очнулся?

– Очнулся. Глаза открыл, сидит, в стену смотрит.

– Говорит?

– Нет. Рисует.

Дьяк медленно, с легким шелестом развернул свиток, который принес с собой.

– Я велел ему угля дать и бересты. Думал, имя свое напишет, или число «Белых», или карту засады нарисует. А он вот…

Он положил бересту перед Мариной.

Марина посмотрела на рисунок, и остатки сна слетели окончательно. Кофе в желудке превратился в лед.

Это были не каракули сумасшедшего. Не хаос линий.

Это была схема.

Геометрически правильная, сложная, пугающая структура. Множество тонких линий расходились из центра, переплетались, создавали узлы, ветвились, уходили за край бересты.

Это было похоже на карту подземных коммуникаций.

Или на сосудистую сетку.

Или на нейронную сеть.

А в центре, в жирном черном круге, был нарисован Глаз. Не человеческий – вертикальный зрачок.

– Он рисует это без остановки, – тихо, почти шепотом сказал Дьяк. – Уже десять листов извел. И при этом улыбается. Страшно так улыбается, одними губами, а глаза мертвые.

– Это грибница, – прошептала Марина, проводя пальцем по черной линии (знание биологии XXI века проснулось мгновенно). – Или корневая система. Смотрите, Феофан Игнатьевич. Вот узлы. Вот связи. Это сеть.

– Сеть… – повторил Дьяк, пробуя слово на вкус. – Ловчая сеть?

– Связная. Как… как дороги под землей.

Она подняла на него глаза.

– Он показывает нам, что они связаны. Все они.

– Вот и я думаю, – кивнул Дьяк, и в его голосе прорезалась сталь. – Что ходы это. Только где? Под нами? Или в лесу?

Он наклонился к ней через стол.

– Воевода сейчас занят. Дружину строит, стены проверяет, мужиков с лопатами гоняет. Ему не до загадок, он воин, ему всё рубить надо. А нам с тобой, Марина, придется спуститься в подвал. В поруб.

– Зачем? – холодок пробежал по спине.

– Ты лекарь. Ты говорила про «разум». Ты сказала, что он – сосуд.

Дьяк свернул бересту.

– Я хочу, чтобы ты на него посмотрела. Трезвым глазом. Может, он еще чего… нарисует. Или скажет. Ты ведь хочешь понять, откуда эта дрянь лезет? Или будешь ждать, пока она у тебя под полом прорастет, как плесень?

Марина посмотрела на свою чашку. На дне осталась гуща – черная, вязкая, похожая на ил.

Выбора не было. Врага нужно знать в лицо. Даже если у этого лица нет глаз.

Она допила кофе одним глотком, проглотив осадок.

– Я иду, Феофан Игнатьевич.

Она встала.

– Дуня, подай мою сумку. И… Игнат мне вчера нож подарил, трофейный. Давай его сюда.

Дьяк одобрительно хмыкнул.

– Правильно. И того… огня своего возьми. И спирта. Чую я, там нечисто. Не как в тюрьме пахнет. А как в могиле.

В подвале (в «порубе», как называли его местные) было холодно той могильной, липкой стылостью, которая пробирает не до костей, а сразу до души. Стены здесь плакали конденсатом, пахло старой мочой, гнилой соломой и чем-то сладковатым, тошнотворным.

Факел в руке Дьяка трещал, выхватывая из темноты грубую каменную кладку и скрюченную фигуру в углу.

Пленника распяли на дыбе. Не на вытяжку, чтобы рвать суставы, а просто жестко зафиксировали руки и ноги кожаными ремнями, чтобы не дергался. Он не сопротивлялся. Он висел тряпичной куклой, и только голова его ритмично, монотонно моталась из стороны в сторону.

Тук-тук. Тук-тук. Затылком о дерево.

Марина остановилась в паре шагов.

Ей было страшно. Не так, как в лесу с факелом, а иначе – брезгливо и тошнотно. Инстинкт самосохранения орал: «Беги! Это заразно!». Но она заставила себя включить «режим врача».

– Мне нужен свет, Феофан Игнатьевич. Ближе.

Она достала из сумки плотный льняной платок, сложенный вчетверо, повязала на лицо, закрыв нос и рот. На руки натянула кожаные перчатки, густо смазанные гусиным жиром (наивная, но хоть какая-то защита от пор проникновения).

– Открывайте, – кивнула она палачу – мрачному, безмолвному детине в красной рубахе с закатанными рукавами.

Палач рванул ворот кафтана пленника. Ткань с треском лопнула, обнажая цыплячью грудь и шею.

Марина шагнула ближе и едва сдержала рвотный позыв. Запахло сырой землей и плесенью.

Кожа несчастного была бледной, почти прозрачной, как пергамент, натянутый на кости. А под ней…

Вдоль шеи, там, где билась сонная артерия, вздулся уродливый, извилистый бугор. Он пульсировал, но не в такт сердцу. Он жил своей жизнью, медленно перекатываясь под кожей.

Марина присмотрелась.

Это была не вена. Это были белые нити.

Под тонкой кожей медленно, лениво шевелилась белая, волокнистая субстанция, похожая на корни плесени или густую паутину, проросшую в мясо.

– Господи Исусе… – прошептал Дьяк у неё за плечом, осеняя себя крестом. – Что это? Глист бесовский?

– Хуже, – глухо сказала Марина сквозь платок. – Это… подселенец. Живая гниль.

«Симбионт. Паразит. Мицелий», – билось в голове.

Она достала из сумки маленький серебряный скребок (из маникюрного набора, который берегла как зеницу ока) и кусок прозрачной слюды, взятый у печника.

– Держите его голову. Крепко. Не дайте укусить.

Палач, скривившись, схватил пленника за сальные волосы и запрокинул голову назад. Тот вдруг открыл глаза.

Зрачков не было. Глазные яблоки затянуло белесой, мутной пленкой, словно катарактой.

– …пить… – прошелестели разбитые, сухие губы. – …сухо… земля трескается…

Марина быстрым, точным движением соскребла немного белой слизи, проступившей в углу рта пленника.

Намазала на слюду.

– …земля горячая… корни сохнут… дайте воды… – бормотал пленник. Голос его был скрипучим, «множественным», словно говорили сразу двое или трое, перебивая друг друга.

Марина отошла к столу, где горела толстая восковая свеча.

– Смотрите, Дьяк.

Она поднесла слюду к огню, но не грела, а просто осветила на просвет.

Слизь дрожала. Мельчайшие белые волокна тянулись друг к другу, пытаясь сплестись в узор, восстановить структуру даже вне тела.

– Видите нити? – спросила Марина. – Это как плесень на хлебе. Споры. Семена. Они попадают внутрь – через дыхание или кровь – и прорастают. Они оплетают жилы, забираются в голову. И человек становится… куклой.

– Одержимым, – жестко сказал Дьяк.

– Можно и так сказать. Только бес этот – живой. Он ест и растет.

Она достала флягу со спиртом.

– Проверим его природу.

Одна капля спирта упала на слюду.

Эффект был мгновенным. Слизь зашипела, скукожилась и почернела, выбросив струйку едкого дыма. Она умирала.

И в ту же секунду, синхронно, пленник на дыбе выгнулся дугой и завыл.

Это был не человеческий крик боли. Это был визг существа, которое жгут изнутри. Звук, от которого лопались сосуды в глазах.

Марина вздрогнула, чуть не выронив слюду.

– Связь, – быстро сказала она, глядя на корчащееся тело. – Если больно малой части – больно и большому телу. Они связаны. Как пальцы на одной руке.

«Коллективный разум. Рой. Если мы нашли солдата – значит, где-то есть Королева».

Пленник обмяк, тяжело дыша. Изо рта снова потекла пена.