Текст книги "Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)"

Автор книги: Алиса Миро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

Глава 6.3
Припасы для Воеводы

За окном бесновалась вьюга.

Ветер, набравший силу к ночи, швырял горсти колючего снега в мутные слюдяные оконца, выл в печной трубе, как голодная стая. Дом вздрагивал, скрипел пазами, словно жаловался на холод.

Но внутри, в самом сердце кофейной империи, было тихо.

Только потрескивали в печи подернутые седым пеплом угли, да шуршала промасленная бумага.

Марина упаковывала последние брикеты – твердые, тяжелые бруски из меда и жареного корня.

Она смертельно устала.

Вишневое платье – её броня, её униформа «железной леди» – уже висело на гвозде за льняной занавеской. Сейчас она была просто женщиной. В простой исподней рубахе, поверх которой была наброшена старая, дырявая шаль. Волосы, освобожденные от тяжелых шпилек, рассыпались по плечам темной, тяжелой волной, лезли в глаза.

Она чувствовала себя оголенной. Беззащитной.

Стук в дверь.

Не требовательный, хозяйский удар Потапа. Не суетливая дробь гонца.

Тихий. Осторожный. Два коротких удара костяшками пальцев.

Марина замерла, не донеся руку до узла на бечевке. Сердце пропустило удар, рухнуло куда-то вниз живота, а потом забилось гулко и тяжело.

Она знала, кто там.

Она подошла к двери, чувствуя, как от пола тянет ледяным сквозняком.

– Кто? – голос предательски дрогнул.

– Свои, – ответ прозвучал глухо, сквозь толщину дуба, но она узнала этот тембр мгновенно.

Марина отодвинула тяжелый, кованый засов. Дверь распахнулась, впуская в избу клуб морозного пара и снежную крошку. Глеб шагнул через порог.

Он был одет не для городской прогулки. На нем была походная справа: грубая, пропитанная воском кожа, волчья шкура мехом внутрь, простые сапоги, подбитые железом. На поясе не было меча – только длинный охотничий нож в потертых ножнах.

От него пахло улицей. Холодом, мокрой псиной, выделанной кожей.

Марина выглянула в сени, в черноту двора. Никого. Ни факелов, ни храпа коней, ни переступания стражи.

Только вьюга.

– Ты один? – прошептала она, наваливаясь на дверь, чтобы закрыть её против ветра.

– Один, – Глеб помог ей, легко, одной рукой захлопнув створку. – Сотня в казармах, спят. Обоз за припасом придет завтра, на рассвете.

Он прошел к печи, стянул шапку, вытряхивая снег прямо на пол. Протянул замерзшие, красные руки к теплу шестка.

Марина смотрела на его широкую спину.

– Зачем тогда пришел ночью?

Глеб обернулся. В полумраке избы, подсвеченное лишь тлением углей, его лицо казалось высеченным из камня. Жесткие складки у губ, тени под глазами.

– Не гоже Воеводе при всей дружине с вдовой прощаться, – сказал он тихо. – Поползут слухи. А слух в нашем городе страшнее ножа. Тебя же первую заклюют, да и жене моей… – он поморщился, словно от зубной боли. – Не хотел я. Лишних глаз не хотел.

Марина кивнула. Она понимала правила. Днем они – партнеры, разделенные сословной пропастью. Ночью – просто мужчина и женщина в занесенной снегом избе.

– Спасибо, что пришел, – сказала она. – Кофе будешь?

– Нет времени.

Он сделал шаг к ней, сокращая дистанцию. Теперь Марина чувствовала холод, исходящий от его одежды.

– Дозорные весть принесли: караван неподалеку встал. Большой, богатый. Снегом их завалило, проводников волки подрали. Будем вытаскивать.

– Откуда идут?

– С юга. Купцы-сурожане. Они ходят далеко, Марина. Через три моря. В Персию, в Индию. Они знают, где брать редкости.

Глеб посмотрел на неё сверху вниз. В его взгляде не было привычной властности, только усталость и странная, затаенная надежда.

– Ты говорила про свое зерно. Про черное золото.

– Говорила.

– Дай мне образец.

Он протянул руку ладонью вверх. Ладонь была огромной, широкой, пересеченной старым белым шрамом от большого пальца к запястью. Кожа грубая, обветренная.

– Я потрясу этих купцов. Выверну их возы наизнанку. Но я должен знать, что искать. Не хочу на пальцах объяснять, что нужно моему… городу.

«Городу, – подумала Марина. – Конечно. Всё ради казенной пользы».

Она метнулась к своему тайнику. Достала заветную упаковку – её запас, тонкую нить, связывающую её с прошлым. Вернулась к столу. На грубую ладонь воина высыпалось с десяток зерен. На фоне его мощной руки они казались жалким мусором. Мелким гравием.

– Невзрачные, – честно сказал Глеб, склонившись над ладонью. Он шумно втянул воздух носом. – Пахнут… землей. И дымом.

– Внешность обманчива, Глеб. В них сила.

– Как отличить хорошее? Купцы – народ ушлый, подсунут гниль, глазом не моргнут.

– Смотри, – Марина коснулась пальцем зернышка на его ладони. – Оно должно быть твердым, как камень. Тяжелым. Цвет – бледный, сероватый, с синевой. Если будут черные, масленые или крошатся в пальцах – не бери. Это мертвые зерна.

Глеб кивнул. Он хотел сжать кулак, ссыпать зерна в поясной кошель, но Марина перехватила его руку.

– Нет.

Её пальцы – тонкие, белые – коснулись его запястья.

– Там монеты, огниво, табак. Испортят запах.

Она взяла со стола маленькую кожаную ладанку – мешочек на шнурке, в котором обычно носили ладан или щепоть родной земли. Сама, своими руками, пересыпала зерна внутрь. Зернышко за зернышком. Затянула шнурок. Подошла к нему вплотную.

Глеб не шелохнулся. Он замер, словно зверь, который боится спугнуть добычу. Его дыхание стало тяжелее, глубже. Марина чувствовала, как от его тела, сквозь холод волчьей шкуры, идет жар. Она потянулась к его поясу. Там, рядом с рукоятью охотничьего ножа, она начала привязывать этот крошечный мешочек. Её пальцы касались его бедра, путались в жестком мехе тулупа, затягивая узел.

Глеб смотрел на её склоненную голову, на пробор в темных волосах, на беззащитную шею. Его руки, висящие вдоль тела, сжались в кулаки. Ему стоило огромных усилий не коснуться её. Не прижать к себе. Не зарыться лицом в эти волосы, пахнущие не дымом, а чем-то сладким, забытым. Это привязывание ладанки было интимнее, чем любое объятие. Она вручала ему свою мечту.

– Это твой компас, – прошептала Марина, не поднимая головы, завязывая последний узел. – Пока этот запах с тобой – ты помнишь дорогу назад.

Глеб медленно поднял руку. Накрыл её ладонь своей. Его рука была горячей, шершавой, тяжелой. Он не сжал её пальцы, а просто накрыл их, останавливая. Фиксируя момент. Секунда. Две. Вечность. Тишина в избе стала плотной, звенящей. Было слышно, как бьется жилка у неё на шее.

– Я найду, – произнес он низким, вибрирующим голосом. – Я землю переверну, я с сурожан шкуру спущу, но привезу тебе твое зерно. Твоя мельница не остановится, Марина. Я не дам.

Он медленно, с неохотой убрал руку. Шагнул назад. К порогу. Ему нужно было уйти сейчас. Сию секунду. Иначе он останется. А остаться – значит, предать долг, запятнать её и себя. У самой двери он обернулся.

Взгляд его скользнул по её фигуре, закутанной в шаль, по губам, которые она невольно приоткрыла. В этом взгляде был голод. Древний, темный голод.

Он поднял руку. И, не касаясь, провел пальцем в воздухе, повторяя контур её щеки, скулы, подбородка. Этот жест – прикосновение без касания – обжег Марину сильнее огня.

– Жди, – бросил он коротко, словно приказ. – Я вернусь.

Дверь скрипнула. Удар ветра, вихрь снега в лицо – и он исчез в ночи, растворился в метели.

Марина осталась стоять посреди пустой избы, прижимая ладонь к щеке, которую он так и не посмел тронуть, но след от которой горел огнем.

* * *

Утром двор «Черного Солнца» преобразился. Хаос из бочек и мешков исчез, словно его и не было. Теперь это место напоминало логистический центр перед отправкой критически важного груза. На широком столе, вынесенном под навес, лежали ряды свертков.

Геометрия войны. Ничего лишнего.

Марина, закутанная в теплую шаль поверх своего вишневого платья, проводила финальную приемку.

– Вощанка держит? – спросила она, вертя в руках плотный брикет.

– Как камень, матушка, – отозвалась Дуняша. У нее были красные глаза от недосыпа, но движения – четкие и быстрые. – Мы в три слоя воском пропитали. Хоть в реку роняй – внутри сухо будет.

Марина кивнула. Это было её главное технологическое внедрение. Герметичная упаковка.

Пряники-козули были завернуты в промасленную холстину. Но главным ноу-хау были маленькие кожаные кисеты, туго затянутые вощеным шнуром. Внутри – смесь молотого в пыль жареного корня и сахарной пудры. «Растворимый кофе» образца 14… какого-то там года.

– Проверяем комплектность, – бормотала Марина. – Один кисет, три пряника. Энергетическая ценность – 2000 калорий. Срок хранения – вечность.

Тишину утра разорвал хруст снега. Во двор въехали всадники. Десять человек. Элита. Личная гвардия воеводы. Они не были похожи на лубочных богатырей в сияющих латах. Это были профессионалы войны: в темных, потертых, но крепких кольчугах, в шлемах без лишних украшений, с лицами, обветренными до цвета старой коры.

От них пахло железом, мокрой кожей, конским потом и опасностью. Впереди, на огромном вороном жеребце, возвышался Глеб. Он осадил коня в метре от стола. Животное фыркнуло, выпустив два столба пара.

– Готово? – спросил воевода. Коротко, без приветствий. Время любезностей закончилось.

– Готово, – так же коротко ответила Марина. – Три мешка. Упаковано порционно. Один сверток – один день марша на человека.

Она взяла один комплект и протянула ближайшему всаднику – мрачному типу со шрамом через всю щеку. Тот принял сверток недоверчиво. Развязал кисет. Сунул нос внутрь.

– Это что за пыль черная? – прорычал он, глядя на Марину как на отравительницу. – Землю жрать велишь, ведьма?

Марина выдержала его взгляд спокойно.

– Это не земля, боец. Это топливо.

– Чего? – не понял тот.

– Инструкция по применению: кружка кипятка, ложка порошка. Размешать. Пить, когда глаза слипаются, ноги не идут, а враг близко. Действует четыре часа. Усталость снимает, злости добавляет.

Воин хмыкнул, собираясь вытряхнуть «землю» на снег.

– Отставить, – голос Глеба хлестнул как кнут. Воин замер. – Жрать будешь, что дали, Рябой. Я пробовал. Работает. Грузите.

Возражений больше не было. Дисциплина в «Десятке» была железной. Воины спешились, быстро и молча распихивали плотные, удобные свертки по седельным сумкам. Они оценили упаковку – ничего не гремит, места не занимает. Профессионалы уважают эргономику. Через пять минут двор опустел.

Глеб остался единственным, кто возвышался над толпой. Он посмотрел на Марину сверху вниз. Между ними повисла тишина.

Вокруг суетилась Дуняша, собирая пустые корзины, где-то кукарекал петух, но для них двоих мир сузился до взгляда глаза в глаза. Он уходил. Надолго. Город оставался без сильной руки.

– Город на тебе не висит, – произнес Глеб тихо, наклонившись к луке седла. – Дьяки справятся с бумагами. Но… приглядывай.

– За кем? – уточнила Марина.

– За Домом, – он не сказал «за женой», но Марина поняла. Евдокия. – И за порядком. Потап притих, забился под веник, но крысы в подполье не спят. Если почуют слабость – вылезут.

– Не вылезут, – Марина поправила шаль. – А вылезут – мы им хвосты прищемим.

– Чем? Пряником? – усмехнулся Глеб, но глаза его оставались серьезными.

– И пряником тоже. Иди спокойно, Глеб. Тыл прикрыт.

Он кивнул. Один раз. Потом тронул поводья.

– Пошел! – гаркнул он своим людям.

Отряд, взметая снежную пыль, рванул со двора. Грохот копыт удалился, затих, растворился в утренней серой дымке. Ворота остались открытыми.

Марина стояла на крыльце, глядя на пустую дорогу.

Холод пробирался под шаль. Она чувствовала странную пустоту внутри – как будто из механизма вынули главную пружину. Но вместе с пустотой приходило и другое чувство. Холодное, тяжелое, как кошель с серебром. Ответственность.

Она медленно повернулась к Дуняше, которая замерла с корзиной в руках, глядя вслед уехавшим защитникам.

– Ну что, Дуняша, – сказала Марина, и голос её звучал жестче, чем обычно. – Начальство уехало в командировку. Закрывай ворота.

Глава 7.1
Бюрократия

День после отъезда Глеба был тихим. Марина сидела за столом, пересчитывая серебро. Тяжелые, неровные монеты приятно холодили пальцы. Это был кэш-флоу. Кровь бизнеса. Она складывала их в столбики. Десять. Двадцать.

Тук-тук-тук.

Стук в дверь был не просящим, но и не разбойным. Он был сухим, казенным, настойчивым. Так стучат люди, у которых есть право входить без приглашения. Дуняша метнулась открывать. В избу вошел подьячий Гаврила. Человек-функция. В засаленном, лоснящемся на локтях кафтане, с жидкой козлиной бородкой и бегающими, маслянистыми глазками. Под мышкой он сжимал скрученный в трубку пергамент. За его спиной топтались два стражника с алебардами – для веса.

Гаврила окинул избу цепким взглядом оценщика. Задержался на чистом полу, на медной утвари, на столбиках серебра (Марина даже не подумала их прикрыть).

– Бог в помощь, вдова, – проскрипел он голосом, похожим на звук плохо смазанной телеги. – Торговля, гляжу, бойкая. Серебро рекой течет.

– На жизнь хватает, Гаврила Петрович, – спокойно ответила Марина, не вставая. Она продолжала перебирать монеты. – С чем пожаловали?

Гаврила прошел к столу, положил свиток. Его пальцы были черными от въевшихся чернил. Грязные ногти царапнули чистое дерево столешницы.

– А пожаловал я с вестью, – он ухмыльнулся, и ухмылка эта была пакостной. – Воевода-то наш, Глеб Всеволодович, отбыл. Далече отбыл. Теперь мы в городе власть. Дьячья изба.

Он наклонился ближе, обдав Марину запахом прокисших щей.

– А у тебя, голубушка, непорядок в делах. Торговлю ведешь, а в реестре не значишься. Налог в казну не плачен. Да и людишки болтают… – он понизил голос, – колдовством промышляешь. Зельем черным поишь. Уж не ведьма ли?

Стражники у двери переступили с ноги на ногу, звякнув кольчугами. Это был классический наезд. «Крыша» уехала – плати или закроем. Марина медленно подняла на него глаза. В них не было страха. В них был холодный блеск топ-менеджера, который видит перед собой некомпетентного аудитора.

– Налог, говорите? – переспросила она. – А вы знаете, Гаврила, что мое предприятие выполняет Гособоронзаказ?

Гаврила моргнул. Слово было незнакомым, но звучало страшно.

– Чего выполняет?..

– Заказ для дружины воеводы. Стратегический запас. – Марина положила ладонь на столбики серебра. – Вот эти средства – это не прибыль. Это подотчетные казенные деньги, выделенные на снабжение армии. У меня и расписка есть. Лично Глебом Всеволодовичем подписанная. Хотите оспорить решение воеводы?

Гаврила поперхнулся. Спорить с воеводой, даже уехавшим, было чревато. Но жадность была сильнее.

– Так то воевода… А торговое место? А сырье? Откуда дровишки, вдова? Поди, контрабанда?

– А сырье у меня, – Марина сделала паузу, наслаждаясь моментом, – церковное.

Она достала из ящика стола берестяную грамоту, скрепленную сургучной печатью с изображением креста.

– Вот договор с игуменом Варлаамом. Монастырь Святого Саввы поставляет мне мед и травы. Мы с обителью – партнеры.

Она подалась вперед, глядя прямо в бегающие глаза дьяка.

– Вы, Гаврила, хотите с монастырского товара налог спросить? С церковной десятины долю требуете? Рискнете святым отцам предъявить? Варлаам человек крутой, он и анафеме предать может.

Гаврила побледнел. Его маленькая бюрократическая вселенная пошатнулась. С одной стороны – воевода с мечом. С другой – игумен с крестом. А посередине – эта баба в вишневом, которая жонглирует ими, как яблоками.

– Так я ж… Я ж по закону… – забормотал он, отступая. – Порядок должен быть… Реестр…

Марина поняла: клиент созрел. Пора закрывать сделку.

Она взяла со стола одну монету. Крупную. Серебряную.

Звонко щелкнула ею по дереву. Монета, вращаясь, проехала через весь стол и остановилась прямо у чернильных пальцев Гаврилы.

– Порядок – это святое, Гаврила Петрович, – голос Марины стал мягким, вкрадчивым. – Мы ведь люди цивилизованные. Зачем нам ссориться?

Она кивнула на монету.

– Вот. Внесите в кассу. Как благотворительный взнос на нужды канцелярии. Купите себе чернил хороших, бумаги белой. А то пишете на ошметках, глаза портите.

Гаврила накрыл монету ладонью. Быстро, рефлекторно, как жаба ловит муху. Монета исчезла в широком рукаве.

– Благодетельница… – выдохнул он, и лицо его разгладилось. – Радеешь о казне…

– И еще одно, – Марина постучала пальцем по столу. – В реестре меня запишите. Негоже без учета работать.

– Запишем! В лучшем виде запишем! – закивал Гаврила. – Как купчиху второй гильдии…

– Нет, – оборвала Марина. – Какая я купчиха? Я людей кормлю, силы восстанавливаю. Пиши: «Лекарь». Или «Травница».

– Лекарь? – удивился дьяк.

– Лекарь. У лекарей налог втрое меньше, и пошлин торговых нет. Правильно я помню Судебник?

Гаврила пожевал губами. Уловка была наглой. Но серебро в рукаве грело запястье.

– Правильно, матушка. Есть такая статья. Помощь страждущим и убогим. Льготная категория.

Он поклонился. Низко, подобострастно.

– Запишем лекарем. Мир вашему дому, Марина… э-э… свет-Ивановна.

Он попятился к двери, махнул стражникам. Те, громыхая железом, вывалились в сени.

Дверь закрылась.

Марина откинулась на спинку стула и глубоко выдохнула.

Она только что купила городского налоговика за одну монету и перевела свой бизнес в офшорную зону прямо в центре города.

Марина вышла на крыльцо, поправляя воротник своего вишневого платья.

За её спиной семенила Дуняша, прижимая к груди берестяной туесок с «ссобойкой» и свитком для записей. Пусть писать она не умела, но вид имела деловой. Путь лежал на Слободу – ремесленный район за рекой.

Раньше, когда Марина шла по этим улицам в старом зипуне, она была невидимкой. Серая тень, одна из сотен вдов. Сегодня все было иначе.

– Здравия, матушка Марина Игнатьевна! – поклонился ей купец, торгующий рыбой.

– Бог в помощь, хозяйка! – гаркнул водовоз, уступая дорогу.

Марина ловила на себе взгляды. В них не было прежней жалости. В них была смесь любопытства и уважительного страха.

Шепотки летели вслед, как сухие листья:

– … та самая, что Потапа извела…

– … слыхали? Дьяка Гаврилу приручила, он теперь у неё с руки ест…

– … говорят, Медведя заломала одним пальцем…

– … сильная баба. У нее воевода в друзьях ходит.

Марина шла, держа спину прямой, как мачта. Она чувствовала эту перемену кожи. Теперь она была не объектом городской среды, а ее субъектом. Игроком.

Плотницкая слобода встретила их визгом точильного камня и запахом свежей стружки.

Зимой строительство замирало, но мастера не сидели без дела: точили топоры, резали ложки, плели корзины. Мужики сидели у своих изб, курили трубки, лениво переругивались. Марина направилась к самой добротной избе-пятистенку. Резные наличники, крыльцо высокое, крыша крыта лемехом, а не соломой. Здесь жил Микула – староста плотницкой артели.

Сам хозяин, кряжистый мужик с бородой лопатой, сидел на ступенях, правя лезвие топора оселком.

Увидев женщин, он не встал. Только прищурился.

– Чего тебе, вдова? – спросил он лениво. – Полку прибить? Или дверь перекосило? Мои орлы по мелочам не размениваются, иди к подмастерьям.

Марина остановилась в трех шагах.

– Не полку, Микула. Перестройку.

– Чаво? – плотник перестал шоркать камнем.

– Мне нужно расширить окна в избе. Срубить простенок. Поставить новые перегородки. И сделать мебель. Много мебели.

Она сделала паузу.

– Сроку – три дня.

Микула поперхнулся дымом. Потом расхохотался – гулко, обидно.

– Три дня? Зимой? Окна рубить? – он обернулся к своим мужикам, которые уже подтянулись послушать. – Слыхали? Барыня белены объелась! Зимой сруб не трогают, он свилеват. Жди весны, вдова. Ищи дураков.

Марина не улыбнулась. Она медленно, демонстративно достала из рукава тяжелый, туго набитый кошель. Подбросила его на ладони.

Звяк.

Звук серебра сработал лучше любого крика. Смех на крыльце оборвался.

– Оплата сдельная, – произнесла Марина сухо. – Серебром. Плюс премия за скорость.

Она спрятала кошель обратно.

– Но если ты, Микула, боишься работы или стар стал… что ж. Пойду к костромским. Вон там, за рекой, их артель встала. Говорят, они парни хваткие, шустрые. И голодные.

Лицо Микулы изменилось. Упоминание конкурентов – да еще и «костромских», вечных соперников, – ударило по больному.

– Костромские? – он поднялся, отложив топор. – Да у них руки из… кхм. Кривые у них руки. Они тебе так нарубят – изба по бревну раскатится.

– Зато они не смеются над заказчиком, – парировала Марина. – Так мы договариваемся, или я иду дальше?

Микула почесал бороду. Взгляд его приклеился к рукаву Марины, где исчез кошель.

– А что делать-то надо? – буркнул он уже по-деловому. – Показывай.

Марина подошла к сугробу у крыльца. Сорвала сухой прутик.

– Смотри сюда.

Она начала чертить на плотном снегу схему.

– Вот стена. Вот печь. А вот здесь, поперек избы, мне нужен стол.

– Стол? – Микула наклонился, глядя на линии.

– Высокий. По грудь.

– По грудь⁈ – плотник вытаращил глаза. – Это ж как за ним сидеть? На насесте, как куры?

– За ним не сидят, Микула. За ним стоят. И работают. Столешница – дуб. Толщина – в три пальца. Гладкая, как лед. Понял?

Микула смотрел на чертеж, потом на Марину.

– Чудно́… – протянул он. – Стоячий стол. Барство какое-то. Но…

Он махнул рукой.

– Сделаем. Дуб есть, сухой, выдержанный. Задаток давай.

– Задаток – когда инструмент принесешь, – отрезала Марина. – Жду через час. Опоздаете – уйду к костромским.

Она развернулась и, кивнув Дуняше, пошла прочь со двора. Спиной ощущала уважительные взгляды. Тендер был выигран.

Пока они шли обратно к мосту, Марина бросила взгляд на реку. Там, у черных прорубей, стояли бабы. Стояли на коленях, в мокрых передниках. Голыми, красными от ледяной воды руками они полоскали тяжелое белье. Пар шел от прорубей, и слышны были только удары вальков. Адский труд. Каторжный. Марина замедлила шаг. «Стиральные машины я не изобрету, – мелькнула мысль. – Но прачечная… Большая общественная прачечная с котлами, горячей водой и наемными прачками. Чтобы эти женщины могли просто сдать белье и забрать чистое, заплатив копейку, а не морозить руки до артрита».

Она запомнила эту мысль.

– Это следующий стартап, – прошептала она себе под нос. – Масштабирование бизнеса.

– Что, матушка? – переспросила Дуняша.

– Ничего. Говорю, плотники будут вовремя. Бежим, Дуня. Нам надо мебель выносить.