Текст книги "Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)"

Автор книги: Алиса Миро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

Глава 8.3
Желуди

Марина села за стол, как алхимик перед решающим опытом.

Перед ней стояли три глиняные миски.

В первой – остатки настоящих кофейных зерен. Жалкая горстка на дне. Грамм триста, не больше. Стратегический запас, тающий на глазах.

Во второй – гора сушеного, нарезанного кубиками цикория (монастырский «сорняк», который ей продал Варлаам).

В третьей – обычный овес. Лошадиная радость.

– Нам нужно чудо, Дуня, – сказала Марина, глядя на ингредиенты. – Нам нужно растянуть эти крохи на месяц. И так, чтобы нас не побили за обман.

– Как же растянешь-то? – зевнула Дуняша, подпирая щеку кулаком. – Водой разбавить пожиже?

– Нет. Хитростью разбавить.

Марина взяла сковороду (ту самую, чугунную, вытряхнув из неё песок).

Проба первая: Овес.

Она высыпала зерна на раскаленный металл.

Через минуту по избе поплыл запах. Не благородный кофейный, а густой, хлебный, примитивный. Запах подгоревшей каши.

Марина прожарила овес до черноты, ссыпала в ступку. Дуняша быстро, привычно растолкла пестиком.

Заварили.

Марина попробовала черную мутную жижу.

– Пусто, – вынесла она вердикт, сплевывая. – Густота есть, сытость есть, а радости нет. Будто землю пьешь.

Проба вторая: Цикорий.

На сковороду пошли сушеные корни.

Запах изменился. Стало пахнуть сухой травой, степной горечью и дымом.

Заварили.

– Горько, – поморщилась Марина. – Но цвет правильный. Глубокий, черный, как деготь.

Она смешала в чашке оба отвара. Отхлебнула.

– Уже лучше. Овес дает тело, цикорий – цвет и горчинку. Но нет… души. Нет маслянистости. Нет того орехового духа, за который платят деньги.

Она постучала пальцем по столу.

– Чего-то не хватает. Чего-то жирного, плотного. Ореха? Лещины у нас нет, да и дорого…

Из-за печи, из груды овчины, раздался сонный голос Ивашки:

– Желуди…

Марина вздрогнула.

– Чего бормочешь?

Ивашка высунул лохматую голову из тулупа. Глаза заспанные, волосы торчат соломой.

– Желуди, говорю. Дубовые орехи. Свиньи их едят, жиреют с них. Они масленые. Если их пожарить – вкусно. Мы с пацанами пекли на костре, когда голодно было.

Марина хлопнула себя по лбу.

– Гениально! Желудевый кофе! Классика эрзаца времен всех войн и блокад. Как я забыла?

Она повернулась к мальчишке.

– Ты знаешь, где их взять зимой? Под снегом не найдешь.

– Знаю, – Ивашка сел, кутаясь в овчину. – Бабка Анисья, травница, их мешками по осени собирает. Свиней кормить. У неё на чердаке сушатся. Много.

– Анисья… Это которая на краю слободы живет? Кривая?

– Ага. Вредная баба. Но за деньги продаст, она жадная.

Марина посмотрела на свою смесь.

– Значит, план такой. Завтра, Сморчок, берешь санки. Я дам тебе денег. Едешь к Анисье и выкупаешь у неё желуди. Скажешь – для свиньи берем, чтоб цену не задрала. Мол, хозяйка кабанчика завела.

Она взяла щепотку настоящего кофе. Бросила в ступку к смеси овса и цикория. Подумала и добавила крошечную щепотку корицы (безумно дорого, но это маскировка).

– А пока… Будем работать с тем, что есть.

Она сварила новую порцию. «Купаж № 1».

Налила в чашку.

Цвет – идеальный черный. Пенка (спасибо овсу и белку) – плотная, стоячая.

Запах – пряный, коричный, с легкой, дразнящей ноткой настоящего кофе (20 % зерен сделали свое дело).

Марина сделала глоток. Зажмурилась, прислушиваясь к рецепторам.

Это был не эспрессо.

Это был напиток. Горячий. Горько-сладкий. Плотный.

Если не знать оригинала – вполне сойдет за заморское зелье.

«Не „Старбакс“, конечно, – вздохнула она про себя. – Но пить можно. Особенно с молоком. Для XV века – вообще высокая кухня».

Она протянула чашку Ивашке.

– Держи, добытчик. Заслужил.

Мальчишка принял чашку обеими руками, как святыню. Подул. Сделал глоток.

Его лицо расплылось в блаженной, глупой улыбке. Для него, выросшего на пустых щах и воде, этот сладкий, горячий, жирный напиток был нектаром богов.

– Вкуснотища… – прошептал он, облизывая коричневые усы. – Сладко… И сытно.

– Вот и славно, – Марина задула свечу. – Клиентам понравится. А с желудями вообще высший сорт сделаем. Спите. Завтра у нас закупки. И битва за урожай.

Утро выдалось таким, что нос на улицу высовывать не хотелось, не то что ехать куда-то.

Февраль лютовал.

Солнце слепило глаза, отражаясь от сугробов, наметенных по самые крыши, но не грело ни капли. Мороз стоял трескучий, градусов тридцать. Дым из труб поднимался в небо прямыми белыми столбами, словно колонны, подпирающие ледяной купол неба. Деревья в посаде трещали от холода, как ружейные выстрелы.

В избе, несмотря на протопленную с ночи печь, по полу тянуло ледяным сквозняком.

Марина стояла посреди горницы, кутаясь в шаль. Перед ней, переминаясь с ноги на ногу и шмыгая красным носом, стоял Ивашка. Он уже был замотан в старый шерстяной плат так, что одни глаза торчали.

– Слушай наказ, – Марина протянула ему холщовый мешок и горсть мелких монет. – Берешь санки. Едешь к бабке Анисье за желудями.

– Знаю, к Кривой, – пробубнил Ивашка сквозь шерсть.

– Сказ такой: порося кормить нечем. Торгуйся до последнего. Но главное – не стой. Беги бегом, чтоб не замерзнуть. И нос три варежкой, если побелеет. Понял?

– Понял, барыня. Я привычный. Меня мороз не берет.

Ивашка схватил санки и выскочил за дверь. Снег под его чунями скрипнул так громко и сухо, словно хрустнуло стекло.

– Дуня, – Марина повернулась к девушке, которая уже возилась у устья. – На тебе уборка. Пол выскрести добела, полки протереть. И печь топи березой, чтоб к вечеру дух в избе был хлебный да уютный, а не банный. Ждем гостей.

В этот момент со двора раздался заливистый разбойничий свист и скрип полозьев.

Марина глянула в окно.

У крыльца остановился богатый возок, запряженный парой сытых, в яблоках, коней. Из него, как царица Савская, выплывала Домна в собольей шубе до пят. Следом, скромнее, но с неизменным достоинством, спускалась Евдокия.

– Собирайся, подруга! – гаркнула Домна, распахивая дверь без стука. – Слыхала я, ты по лавкам собралась? Одежку справлять да железо искать?

– Разведка работает быстро, – усмехнулась Марина, накидывая тулуп.

– А то! – подбоченилась купчиха. – Без меня не ходи. Ты ж цен наших не знаешь, обдерут тебя как липку. И гнилье подсунут. А с нами – оно сподручнее.

Евдокия кивнула, поправляя теплый плат:

– И безопаснее. Времена нынче… лихие.

– Ну, чего застыла? – крикнула Домна, и голос её звенел в морозном воздухе, как колокол. – Прыгай к нам, под меховую полость! У меня там кирпичи горячие в ногах лежат! Поедем купцов грабить!

Город был белым и звонким.

Сани летели гладко, только ветер свистел в ушах.

Народу было мало – все, кто мог, сидели по теплым углам. А те, кто был на улице, передвигались перебежками, закрывая лица рукавицами.

– Люто нынче, – заметила Евдокия, пряча нос в соболью муфту. – Птицы на лету мерзнут. Глеб-то как там, в степи…

Она замолчала, но Марина поняла: жена Воеводы боится не врагов, а Мороза-воеводу.

Остановка первая. Кузница.

В кузнице Игната было как в преисподней, только наоборот – спасительно жарко. Горн ревел, от раскаленного металла шло живое, густое тепло. Сам мастер, огромный, черный от копоти, вытирал руки ветошью.

Марина взяла уголек и прямо на беленой стене набросала эскиз.

– Вот так, Игнат. Дно широкое, кверху сужается, как груша. Горлышко узкое, чтобы пена шапкой стояла. И ручку длинную, деревянную, чтоб под углом торчала. Медь самую чистую бери, звонкую.

Кузнец почесал затылок черным пальцем, оставляя след на лбу.

– Чудная посудина. Горшок не горшок, ковш не ковш. Возиться долго, выстукивать форму… Три гривны возьму.

Марина открыла рот, но Домна опередила её.

Купчиха шагнула вперед, уперев руки в бока, заслоняя собой свет.

– Три гривны⁈ – взвизгнула она так, что кони на улице шарахнулись. – Ты, Игнат, часом угаром не надышался? За кусок меди и палку? Да я за три гривны корову с теленком куплю!

– Так работа же тонкая… – начал оправдываться кузнец, отступая перед напором.

– Тонкая? Да ты мне прошлого года ухват ковал – погнулся через месяц! – Домна наступала как танк. – Полторы гривны. И то – из уважения к Евдокии Андреевне, что честь тебе оказала своим визитом.

Игнат глянул на молчаливую Евдокию, которая стояла у входа строгой черной тенью. Перекрестился.

– Ладно… Полторы так полторы. К вечеру будет готово.

Остановка вторая. Торговые ряды.

На рынке все товары были каменными.

Рыба лежала поленьями – хоть гвозди забивай. Мясо рубили топором, и от него отлетали ледяные красные осколки.

Марина целенаправленно шла к суконным рядам.

Здесь она отвела душу. Ей нужны были базовые вещи.

Она выбирала плотный, качественный лен на нижние рубахи. Шерстяное сукно на сменное платье (темно-синее, немаркое, практичное).

– И вот этот отрез, грубый, на порты, – командовала она приказчику. – И валенки. Размер… маленький, на отрока. И еще пару, побольше, на девицу.

Домна, наблюдавшая за тем, как растет гора покупок, подняла бровь.

– Ты чего, мать? Это ж холопская одежа. Ты Ивашке новые порты берешь? Не ношеные?

– И рубаху новую, – кивнула Марина. – И Дуняше платок расписной.

– Балуешь, – цокнула языком купчиха. – Сядут на шею. Оборвышам и старье в радость.

– Домна, – Марина посмотрела на неё серьезно. – Они не холопы. Они – лицо моего дома. Когда Ивашка подносит гостю чашку, гость не должен воротить нос от его лохмотьев. Опрятный слуга – это богатый гость. Это вклад в дело.

Домна задумалась. В её купеческой голове щелкнули невидимые счеты.

– А ведь верно… – протянула она. – Хитрá ты, Марина. Ох, хитрá.

Остановка третья. Резчик.

У мастера-резчика, старика Пахома, пахло липой и лаком.

– Вывеска нужна, – сказала Марина. – Щит дубовый, круглый.

– Что резать? – спросил старик, щурясь.

– Солнце. Но не простое.

Марина объяснила концепт. Черный круг (обожженное дерево), а из-за него вырываются золотые (крашенные охрой) лучи.

– «Черное Солнце», – прошептала Евдокия, разглядывая набросок. – Красиво. Строго. Но… язычеством отдает. Батюшка не одобрит. Скажет – идольское капище.

Она помолчала, а потом взяла уголек и приписала внизу, под кругом, замысловатую вязь.

– Напиши вот здесь, Пахом: «ЛЕКАРНЯ». И крестик малый сбоку. Вязь сделай красивую, уставную. Чтоб как в псалтыре.

– Лекарня? – переспросил резчик, уважительно глядя на жену Воеводы. – Это дело богоугодное. Сделаю. Завтра забирайте.

Марина восхищенно посмотрела на Евдокию.

– Евдокия Андреевна, голова у вас золотая.

– Я просто знаю своего духовника, – чуть улыбнулась та. – Если написано «Лекарня» – значит, дело божье, о немощных забота. И вопросов не будет.

Обратно ехали уже медленнее. Кони устали, мороз крепчал к вечеру, небо стало фиолетовым.

Марина сидела, прижавшись плечом к теплому боку Домны. В ногах и правда грели завернутые в тряпки горячие кирпичи.

Она смотрела на ледяное солнце, которое садилось за заснеженные крыши, окрашивая белый мир в кроваво-розовый цвет.

– Красиво, – прошептала она. – Но холодно.

– Ничего, – сказала Евдокия тихо. – Скоро Сретенье. Зима с весной встретится. Переживем.

Они подъехали к кофейне.

Марина выпрыгнула на скрипучий снег.

– Спасибо вам, девочки. Без вас бы я замерзла. И в прямом, и в переносном смысле.

– Заходи завтра, – махнула рукой Домна. – У меня баня натоплена будет, веничком попаримся. Погреемся по-бабьи.

Возок умчался, оставляя в морозном воздухе облака пара.

Марина подхватила тюки с одеждой и побежала в дом.

Глава 8.4
Обновки и технологии

– Принимай припас! – выдохнула она, сбрасывая тюки на лавку.

В избе пахло жарко и сытно: щами, которые томились в печи, и слегка подгоревшими желудями (Ивашка уже высыпал добычу на противень).

Мальчишка метнулся к ней, помогая стянуть тяжелый тулуп.

– Ну, Сморчок, – Марина потерла замерзшие щеки. – Теперь ты у нас не беспризорник, а человек при должности. А человек должен выглядеть прилично. Держи.

Она вытащила из мешка овчинный полушубок – не новый, но крепкий, ладно скроенный, пахнущий дубленой кожей. И пару новых, серых, жестких, как дерево, валенок.

Ивашка замер.

Он протянул руку, потрогал валенок. Потом полушубок.

– Это… мне? – голос его дрогнул. – Насовсем? Или поносить дали?

– Это твоя справа, – строго сказала Марина. – Пока работаешь – твоё. Уйдешь – сдашь обратно. Примеряй.

Ивашка сбросил свои драные чуни и, путаясь в рукавах, нырнул в полушубок. Он был ему великоват, на вырост, но после дырявого зипуна казался рыцарскими латами. А когда ноги нырнули в теплую, колючую шерсть новых валенок, на лице пацана появилось выражение абсолютного счастья.

– Жарко… – прошептал он, топнув ногой.

– А тебе, Дуняша, вот.

Марина протянула девушке пуховый платок. Серый, мягкий, пушистый, с узорами.

Дуняша ахнула, прижала платок к лицу.

– Матушка… Да он же как облачко… Барыни такие носят!

– А ты у меня не хуже барыни. Ты – моя правая рука. Носи на здоровье.

Ужин был праздничным. Щи с говядиной (Марина расщедрилась на рынке), ломоть свежего хлеба и горячий сбитень.

Ивашка ел так, как едят дети улицы: быстро, жадно, прикрывая миску локтем, словно кто-то сейчас отнимет. Он сидел на лавке в новых валенках, не желая их снимать даже за столом.

В избе было тихо, только ложки стучали.

И тут Ивашка почувствовал, что его кто-то трогает за ногу.

Он замер с ложкой во рту.

Посмотрел вниз.

У его левого валенка сидело Нечто. Маленькое, лохматое, похожее на клубок старой пыльной шерсти с глазами-бусинками. Нечто деловито ощупывало новый войлок мохнатой лапкой, проверяя качество валяния.

Ивашка проглотил, не жуя.

– Э… – сказал он. – У вас тут кошка? Или барсук?

Дуняша, сидевшая напротив, глянула под стол.

Её глаза округлились, лицо побелело, как мука. Ложка со звонким стуком упала в пустую миску.

– Чур меня! – взвизгнула она, задирая ноги на лавку. – Чур! Хозяин вышел! Сердится! Не признал чужого!

Она начала истово креститься, бормоча молитву.

Афоня (а это был он) недовольно фыркнул на крикливую девку. Он не любил шума за трапезой.

Он перевел взгляд на Ивашку. Встал на задние лапки, уперев передние (похожие на маленькие детские ручки, только в шерсти) в колени пацана. И строго посмотрел ему в глаза.

Это была проверка прописки.

Ивашка, прошедший школу выживания в городской подворотне, где крысы были размером с кошку, а пьяные кузнецы страшнее чертей, страха не испытал. Только удивление.

Он наклонился ниже.

– Ты чего, дед? – спросил он спокойно. – Валенки нравятся?

Афоня чихнул. Шерсть на валенках пахла овцой и морозом, и это ему нравилось.

– Хорошие валенки, – констатировал Ивашка. – Теплые. Хочешь, потрогай.

Он протянул руку и… почесал Домового за мохнатым ухом.

Дуняша перестала дышать. Марина, наблюдавшая за сценой с улыбкой, замерла. Трогать Хозяина – это табу.

Афоня опешил от такой наглости.

Он замер. Его глаза-бусинки сошлись к переносице.

Никто никогда его не чесал. Боялись. Уважали. Кормили кашей. Но не чесали, как домашнего кота.

Ивашка почесал уверенно, со знанием дела (видимо, чесал дворовых псов за еду).

Усы Афони дрогнули. Рот растянулся в щербатой улыбке. Он зажмурился и издал звук, похожий на мурлыканье старого закипающего чайника:

– Хр-р-р…

– Дуня, вылезай из-под иконы, – рассмеялась Марина. – Сговорились они.

– Он же… он же нечистый! – прошептала Дуняша, всё еще сидя с ногами на лавке. – А этот… чешет его! Сдурел парень!

– Нормальный мужичок, – пожал плечами Ивашка, отламывая кусок хлеба. – Лохматый только. На, держи, дед.

Он протянул Афоне корку хлеба, макнув её в щи.

Домовой деликатно принял угощение двумя лапками. Понюхал. Кивнул – мол, принято. И, прижав хлеб к груди, деловито пошаркал в свой угол под печкой, смешно переваливаясь на коротких кривых ножках.

Перед тем как исчезнуть в тени, он обернулся и одобрительно крякнул в сторону новых валенок.

– Видала? – Ивашка толкнул Дуняшу локтем. – А ты боялась. Свой пацан.

Дуняша медленно опустила ноги на пол, всё еще с опаской косясь на печь.

– Ну вы даете… – выдохнула она. – Сумасшедший дом. Одна кофе из желудей варит, второй с нечистью хлеб делит.

– Это не сумасшедший дом, Дуня, – Марина убрала посуду. – Это семья. Афоня принял нового работника. Проверку прошел.

Ивашка довольно улыбнулся, глядя на свои валенки. Впервые в жизни у него были дом, еда, теплая обувь и даже собственный (пусть и странный) домашний питомец.

Жизнь удалась.

Марина была на ногах с рассвета. Пока весь «штат» спал (Ивашка сопел в тулупе, Дуняша посапывала на теплой печи), она колдовала.

На противне остывали жареные желуди. Темно-коричневые, маслянистые, размолотые в крупную крошку, они пахли орехом и дымом. Рядком стояли глиняные горшочки: сушеный цикорий, пережженный овес, сушеная мята.

– Подъем, лежебоки! – громко объявила Марина, постучав ложкой по медному тазу. – Солнце встало, работа ждет!

Ивашка подскочил, путаясь в рукавах, Дуняша свесила растрепанную голову с печи.

– Сегодня у нас день… новых порядков.

Марина подошла к столу. Там лежал широкий, гладко оструганный кусок светлой бересты. Рядом лежал уголек.

– Дуня, слезай. Будем учить грамоту.

– Ой, матушка, – испугалась Дуняша, торопливо повязывая новый пуховый платок. – Да куда мне? У меня ж голова дырявая, буквицы эти – как жуки черные…

– Букв не будет. Будут картинки.

Марина положила бересту перед девушкой.

На белой поверхности углем была нарисована последовательность действий. Стиль – примитивизм, понятный любому неграмотному крестьянину.

Картинка 1: Мешок с рисунком желудя + Две черточки (две ложки).

Картинка 2: Мешок с цветком (цикорий) + Одна черточка.

Картинка 3: Мешок с зернышком (кофе, настоящий) + Крошечная точка («на кончике ножа»).

Картинка 4: Ковшик в песке и три стрелочки вверх.

– Это называется Памятка, – пояснила Марина. – Или просто «Рецепт Боярского». Смотри.

Она ткнула пальцем в желудь.

– Это что?

– Орех свиной? – неуверенно спросила Дуняша.

– Правильно. Желудь. Берешь две большие ложки. Потом одну ложку корня. И вот столечко, – она показала щепотку, – настоящего зерна. Для духа. Поняла?

– Поняла… А стрелочки зачем?

– А это самое главное. В песке ковшик держишь, пока шапка три раза не встанет. Не один, не пять, а три. Раз – поднялась, убрала. Два – поднялась, убрала. Три – готово. Запомнишь?

Дуняша водила пальцем по рисункам, шевеля губами.

– Желудь – две… Корень – одна… Зерно – чуть-чуть… Три раза пугать… Запомню, матушка. Картинки-то складные, понятные.

– Вот и умница. Бересту повесим у печи, на гвоздик. Строго по ней варить. Никакой отсебятины.

Марина повернулась к Ивашке.

Пацан уже стоял у двери, умытый, в новых валенках и полушубке. Вид имел лихой и деловой. Полушубок был подпоясан веревкой, за которую он заткнул пустые рукавицы (как взрослый мужик).

– А тебе, гонец, особое задание.

Марина начала загибать пальцы:

– Первое. Едешь к кузнецу Игнату. Забираешь медную джезву… тьфу, ковшик особый. Проверь, чтобы ручка не шаталась и внутри чисто было, без окалины.

– Есть.

– Второе. К резчику Пахому. Забираешь вывеску. Не поцарапай! В рогожу заверни и держи крепко.

– Ага.

– Третье. И самое важное.

Марина подошла к нему вплотную, поправляя ему ворот.

– Пройдись по торгам. Уши навостри. О чем говорят? Кто приехал? Почем овес нынче? Не лютует ли стража? Мне нужны новости, Ивашка. Свежие, как этот снег. Понял?

Ивашка расплылся в улыбке. Ему нравилось, что его посылают не милостыню просить, а в разведку.

– Все узнаю, барыня Марина. Каждую собаку опрошу.

– И пряников купи по дороге. Себе.

Она сунула ему монету.

Ивашка шмыгнул носом, гордо расправил плечи и вышел в морозное утро. Дверь хлопнула, впуская клуб пара.

Марина посмотрела на Дуняшу, которая уже смешивала в миске желудевую крошку с цикорием, сверяясь с берестой.

– Ну, с Богом, – выдохнула Марина. – Производство запущено.

Она взяла чашку с «экспериментальным образцом № 2» (с добавлением карамелизованного сахара).

Вкус был… приемлемый.

Даже интересный. Немного жженый, немного сладкий, очень густой.

– Если кто спросит, Дуня, – наставляла Марина, – говоришь: «Особый рецепт от лекарей заморских». Про желуди – молчок. Это наш секрет. Мастерство.

– Могила! – кивнула Дуняша, ссыпая смесь в банку. – А пахнет-то как… Хлебушком. Уютно.

Марина улыбнулась.

Уют – это валюта, которая зимой стоит дороже золота.

Пока Дуняша фасовала «Боярскую смесь», а Ивашка покорял морозный город, Марина решила проинспектировать подсобное хозяйство.

Она открыла плотную, обитую войлоком дверь, ведущую в сени.

В лицо пахнуло прохладой и специфическим, кислым духом курятника.

Сени – просторный темный коридор – теперь служили складом и, по совместительству, птицефабрикой.

В углу, отгороженном старыми досками и заваленном горой соломы, копошились пять кур и один петух. Чтобы пернатый актив не померз в тридцатиградусный мороз, Марина велела накрыть их клеть старыми попонами и войлоком, оставив только отдушину.

– Квох-квох? – вопросительно донеслось из кучи тряпья.

– Живы, курилки? – Марина заглянула внутрь.

Петух, Петька, старый и склочный, глянул на хозяйку злым глазом. Ему не нравилось в коридоре. Ему хотелось на печку, в тепло.

– Не смотри на меня так, – строго сказала Марина. – В горницу я вас не пущу. У нас там чистота и гости богатые. А вы – источник вони и хвори. Так что терпите.

Она пошарила рукой в соломе (в плотной рукавице, разумеется).

Нащупала три теплых яйца.

– Маловато, – вздохнула она. – Холодно вам, понимаю. Вся сила на обогрев идет, а не в яйцо.

Она забрала добычу.

– Дуня! – крикнула она в приоткрытую дверь горницы. – Три яйца есть. Желтки тебе на голову (в смысле, голову мыть), белки – в банку, на холод. Будем сбивать глазурь для пряников. И Ивашке скажи, чтоб, как вернется, у кур почистил. Иначе у нас на входе будет пахнуть не кофе, а деревней.

– Сделаю, матушка!

Марина закрыла дверь в сени, отсекая кудахтанье и запах.

Вернулась в стерильный мир кофейни, где пахло желудями и корицей.

«Надо бы им весной отдельный курятник строить, – пробормотала она, моя руки. – Утепленный. С подогревом пола. А то останемся без яиц».

Это была еще одна строчка в бесконечном мысленном списке «Что нужно построить, когда разбогатеем».