Текст книги "Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)"

Автор книги: Алиса Миро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

– Женщина? – догадался Глеб. – Паучиха?

Афоня подпрыгнул, беззвучно хлопнул в ладоши.

И тут же сжался в комок, закрыв рот лапками, испуганно глядя в почерневший потолок. Гром не грянул. Клятва формально не нарушена.

Марина побледнела.

Пазл сложился.

– Женщина, которая плетет нити… И куколки… И судьбы…

Она вспомнила легенды, которые читала в библиотеке перед сном, изучая славянский фольклор.

– Глеб… Здесь, в старой вере… есть такая… Мокошь? Богиня судьбы? Или её темная ипостась?

Афоня замер. Глаза его расширились от ужаса. Он медленно, едва заметно кивнул.

И тут же показал пальцем на Гнилые Болота.

– Не сама Она… – прошелестел он, рискуя жизнью. – Она спит… Дочери её… Пряхи. Те, что черную нить прядут.

Он упал лицом на стол, закрыв голову руками, дрожа мелкой дрожью.

Повисла тишина, тяжелая, как могильная плита.

Глеб медленно выдохнул.

– Пряхи. Те, что судьбу путают. И морок наводят. Я думал, это сказки бабьи.

Он посмотрел на Марину. В его глазах был уже не гнев, а холодное понимание масштаба беды.

– Они не просто споры рассылают. Они нас… вышивают. Хотят перекроить этот край под себя. Сделать его частью Нави. Заплести нас в свой узор.

– Биоформирование, – кивнула Марина. – Изменение экосистемы под новый вид. Мы для них – просто материал. Нитки.

Глеб встал.

В этом движении больше не было усталости. Была холодная решимость человека, который принял бой с богом.

– Значит, так. Войско туда вести нельзя. В болотах утонем, да и «заморочат» они солдат, как тогда в Волчьей Пади. Против магии сталь слаба.

Он провел рукой по рукояти меча.

– Туда должен идти один человек. Тот, у кого воля железная. И тот, кто…

Он посмотрел на Марину. Долго, изучающе.

– … кто не совсем здешний. На кого их морок плохо действует. У кого душа… иная.

Марина встала рядом с ним.

– Ты намекаешь на меня?

– Я намекаю на нас, – поправил Глеб. – Я не могу тебя просить. Это самоубийство. Но без тебя я с ними не договорюсь. Ты их язык понимаешь. Ты их природу видишь насквозь. Ты их не боишься.

– Мы пойдем к Пряхам? – уточнила Марина. – В Гнилые Болота?

– Мы пойдем спросить: что им нужно. Почему они проснулись. И если они не уйдут добром…

Он не договорил, но его глаза обещали кровь.

– Я пойду, – просто сказала Марина. – Только не с пустыми руками. Я возьму дары.

– Дары? Ты хочешь откупиться?

– Они женщины, Глеб. Пусть и древние, страшные, грибные… но женщины. А к хозяйкам в дом с мечом наперевес не ходят, если хотят выйти живыми.

Она кивнула на пустую банку из-под кофе.

– Я сварю им такой кофе, что они забудут, зачем пришли нас убивать. А если не забудут… у меня еще остался спирт и соль.

Глеб смотрел на неё. В его взгляде было восхищение, смешанное с ужасом и… любовью.

– Ты сумасшедшая, Марина.

– Я просто хочу дожить до весны, Воевода. И открыть летнюю веранду.

Он шагнул к ней. Взял её руку – грубовато, крепко. Поцеловал ладонь, пахнущую полынью и кофе.

Это был не поцелуй любовника. Это была присяга соратнику.

– Собирайся. Выезжаем на рассвете. Только мы вдвоем. И Афоня, если не струсит показать дорогу.

– Я не трус! – пискнул домовой со стола, приоткрывая один глаз. – Я проводник! Но чур, мне потом сметаны горшок! Большой!

Глеб усмехнулся.

– Будет тебе сметана, нечисть. Если вернемся.

Глава 14
Кофе для Пряхи

Лошадей пришлось оставить на опушке у болот, привязав к кривым березам. Дальше наст не держал. Глеб пошел первым, пробивая путь мечом сквозь заиндевелый кустарник. Марина – след в след, кутаясь в тулуп. Афоня сидел у Воеводы на плече, вцепившись в мех, и указывал путь дрожащим пальцем: «Туда… левее… к гнилой осине… ой, мамочки…»

Чем дальше они уходили, тем больше лес переставал быть лесом.

Деревья здесь были оплетены чем-то белым. Сначала Марина подумала – иней. Но присмотрелась: паутина. Тончайшая, но прочная, как леска. Она звенела на ветру, и этот звон складывался в мелодию. Неправильную. Марина поймала себя на том, что бормочет в такт этому звону какие-то слова на языке, которого не знает.

– Заткнись, – рявкнул Глеб, не оборачиваясь. – Не подпевай. Это не песня. Это приглашение.

Марина прикусила язык до крови. Металлический вкус отрезвил.

Паутина висела повсюду. Она свисала с ветвей, натягивалась между стволами, образовывала кружевные коконы. Внутри некоторых… шевелилось что-то. Марина видела краем глаза – смутные силуэты, слишком длинные руки, лица без глаз.

– Не смотри, – бросил Глеб. – Смотреть – значит видеть. Увидишь – запомнят.

В центре поляны, на возвышении среди незамерзающих окон черной воды, стоял не дом и не шалаш. Это был огромный кокон, свитый из ветвей, костей и этой белой нити. Марина разглядела в плетении человеческие ребра, звериные черепа, что-то, похожее на детские пальчики.

– Пришли, – пискнул Афоня и камнем рухнул Глебу за пазуху, где затих, как мертвый.

Из кокона вышла она. Марина видела много странного за эти месяцы. Но Пряха была… другой. Она была ошибкой реальности. Высокая – слишком высокая, выше любого человека. Худая – не изящно, а неправильно, словно кто-то взял обычную женщину и растянул на дыбе, не остановившись вовремя. Одета в белые лохмотья, которые колыхались сами по себе, без ветра. Они не висели – они плыли, как щупальца медузы в невидимой воде.

Лицо скрыто глубоким капюшоном. Но руки… Марина зажмурилась, открыла глаза – нет, не показалось. У пальцев было слишком много суставов. Они сгибались не там, где положено, как у насекомого. Пряха перебирала воздух этими пальцами. Движения были быстрыми, точными, механическими. Словно она ткала невидимую ткань из самого пространства. Глеб положил руку на меч.

– Кто здесь Хозяйка? – спросил он громко. Голос не дрогнул, но Марина видела, как напряглись его плечи. – Я, Воевода Глеб, пришел говорить.

Фигура хихикнула. Звук был неправильным. Он шел не из-под капюшона. Он шел отовсюду – из деревьев, из земли, из самого воздуха. Сухой, потрескивающий, как треск ломающихся веток и лопающихся костей.

– Воевода… – голос был многослойным, будто говорило сразу несколько существ. – Железо… Кровь… Скучно. Вас много было. Всех съела. Косточки на коконе – помнишь? Это твои предки. Воеводы. Важные. Скучные. Вкусные.

Она повернула голову к Марине. Слишком резко. По-птичьи. С хрустом. Марина услышала, как щелкнули позвонки, и её стошнило бы, если бы в желудке было что-то, кроме страха.

– А вот ты… – голос стал мягче, тягучее, как мед, смешанный с ядом. – Ты пахнешь горечью. И чужой землей. У тебя нить другого цвета. Ты не отсюда, Чужестранка. Ты из-за Двери пришла, да? Там, за стеной миров, есть еще вкусы? Расскажи.

Марина шагнула вперед, отодвинув Глеба плечом.

– Скучно – это когда убивают, – сказала она. Голос звучал ровнее, чем она ожидала, хотя колени под мокрой юбкой предательски тряслись. – А мы пришли с миром. И с гостинцами.

Она кивнула Глебу.

– Ставь.

Воевода извлёк из короба за спиной небольшую кованую жаровню с крышкой. Открыл. Внутри тускло, алым глазом, тлели березовые угли, сохраненные в дороге. Он поставил жаровню на кочку, прикрыв от ветра своим телом. Марина достала из сумки джезву, флягу с водой и заветный мешочек с последними зернами. Существо склонило голову набок. Угол был неестественным – почти девяносто градусов.

– Ты будешь варить зелье? – спросила Пряха, и в голосе послышался интерес. Живой, жадный интерес. – Здесь? На моей земле? На гнилой воде?

– Вода у меня своя, чистая, – отрезала Марина, доставая вторую, маленькую флягу. – А зелье это, Хозяйка, посильнее твоего морока будет. Оно мертвых будит.

Она плеснула спирта на угли.

Пых!

Огонь взметнулся вверх синим языком, жарким и злым. Пряха отшатнулась. Не назад – она как будто размылась, растворилась в воздухе на секунду, а потом проявилась снова, в трех шагах.

– Огонь… – прошипела она, и голос звучал так, будто кто-то скребет ржавым ножом по стеклу. – Живой… Больно…

– Не бойся, – Марина поставила джезву на раскаленные угли. Руки не дрожали – вот что странно. Варить кофе она умела даже под взглядом монстра. – Это ручной огонь. Кухонный. Домашний. Он не кусается, если знать, как держать.

Запах поплыл над болотом. Горький, густой, маслянистый аромат жареного зерна смешивался с запахом дыма от углей и морозной свежестью. В этом мертвом, стылом месте, где пахло только тиной и разложением, этот запах был чудом. Он был вызовом. Он был обещанием тепла, уюта и жизни там, где жизни быть не должно.

Существо подошло ближе. Его движения были рваными, дергаными, как у сломанной марионетки, которую дергают за нитки. Шаг – замереть – шаг – замереть. Но оно приближалось.

– Что это за дух? – прошелестела Пряха, втягивая воздух. Капюшон чуть откинулся, и Марина на миг увидела то, что было внутри.

Не лицо. Тьму. Но в этой тьме мерцало что-то – тысячи глаз? Или одно, огромное, разбитое на фрагменты, как глаз насекомого?

– Горький дух, – повторила Пряха. Голос стал задумчивым, почти человеческим. – Он бодрит. Как страх перед казнью. Как первый вдох утопленника. Он… интересный.

– Лучше страха, – сказала Марина, внимательно следя за пенкой. На таком жару главное – не прозевать момент. – Страх отнимает силы. А это – дает.

Пенка поднялась шапкой, грозя сбежать. Марина ловко, одним движением сняла джезву с углей. Она налила густой, черный, как нефть или сама Пряха, напиток в глиняную чашку. Лучшую, обливную, которую взяла из дома специально для этого.

– Прошу, – она протянула чашку. – Без сахара. Как ты любишь. Чистая горечь. Как зима.

Пряха взяла чашку. Длинные пальцы обхватили глину, и та треснула – не сильно, паутинка по боку. Существо не заметило или не сочло важным. Оно поднесло чашку к капюшону. Пар окутал тьму внутри.

Глеб напрягся. Рука сжала рукоять меча до белизны костяшек. Марина видела боковым зрением – он готов броситься. Если Пряха плеснет кофе ей в лицо, если нападет, Глеб успеет выхватить меч. Может, даже ударить. Не убить. Но ударить.

Пряха сделала глоток. Тишина. Замерли деревья. Замер ветер. Даже паутина перестала звенеть. Существо закрыло глаза – или то, что у неё было вместо них. По её телу, скрытому белыми лохмотьями, прошла дрожь. Медленная, судорожная дрожь, похожая на волну.

– Ооо… – выдохнула она.

Пар изо рта пах не гнилью. Пах кофе.

– Тепло… – прошептала Пряха, и голос её стал другим. Мягким. Почти женским. – Живое, злое тепло. Не кровь. Не смерть. Это… это само солнце, запертое в зерне, да? Оно жжется… – она сделала второй глоток, потом третий, жадно, алчно. – Больно. Но приятно. Давно мне не было приятно больно. Только больно больно.

Она вылизала гущу длинным серым языком, который оказался раздвоенным на конце.

Чашку не вернула. Отбросила. Та не разбилась о лед – повисла в воздухе, пойманная паутиной.

– Вкусно… – промурлыкала Пряха, и голос стал тягучим, как патока. – В этом есть… безумие юга. Жар далеких стран, где нет зимы. Где всё горит и плавится. Как это слово в твоей голове?.. – она наклонилась к Марине, и та почувствовала ледяной ветер из-под капюшона. – Драйв? Страсть? Жизнь?

Марина вздрогнула.

Существо копалось в её голове, как в помойке, перебирая мысли своими длинными пальцами.

– Зачем ты поишь меня, Чужестранка? – спросила Пряха, распрямляясь. – Ты ведь хочешь, чтобы я ушла. Ты хочешь, чтобы я сдохла. У тебя в сумке лежит железный нож. Серебро на горле. А в кармане – соль. Вы пришли убивать.

– Пришли защищаться, – жестко сказала Марина. – Твои дети лезут в мой город. Они портят воду. Они пугают людей. Они загоняют стражников в снег, где те мерзнут и слышат Шептунов.

– Мои дети голодны, – голос Пряхи стал жестким, как треск льда под ногами. – Вы закрыли Камень. Вы перекрыли Ток. Мы спали там веками, питаясь эманациями смерти из Костниц. Мы никого не трогали. Мы ждали. А вы запечатали вход. Мы проснулись голодные. И злые.

– Мы не знали, – вмешался Глеб, делая шаг вперед. – Но открывать не будем. Людям жить надо.

– Люди… – фыркнула Пряха, и в голосе послышалось презрение. – Короткоживущие мешки с костями и дерьмом. Они рождаются. Едят. Срут. Размножаются. Умирают. Зачем? Почему я должна уступить им место?

– Потому что у нас есть огонь, – сказал Глеб, положив руку на меч. – И мы сожжем весь этот лес, если придется. Дотла. До золы. До последней паутинки.

– А у меня есть зима, – парировала Пряха, и вокруг неё резко похолодало. Марина увидела, как воздух вокруг существа задрожал, покрываясь инеем. – Я заморожу ваши сердца раньше, чем вы чиркнете огнивом. Я превращу вашу кровь в лед. Я вплету вас в мои сети, и будете висеть, как красивые ледяные куколки. И я буду вас лизать. Долго. По чуть-чуть.

Глеб выхватил меч.

– А еще у нас есть вот это, – Марина постучала пальцем по мешочку на поясе.

Звук был глухим, тяжелым. В мешочке лежали последние зерна.

– Ты ведь почувствовала, Хозяйка? – спросила Марина тихо, но твердо. – Это чистая энергия. Концентрированная. Тебе не нужна смерть, чтобы быть сытой. Тебе не нужно замораживать сердца и пить страх. Тебе нужна Сила. Я дала тебе глоток. Он насытил? Он помог?

Пряха молчала, но Марина видела – лохмотья вокруг неё колыхались активнее. Существо думало.

– Давай договоримся, – Марина пошла ва-банк. – Уговор. Не вечный. До первого грома, до весны. Ты убираешь своих Шептунов подальше от стен. Ты очищаешь воду в родниках. А мы… мы будем приносить тебе этот напиток. Регулярно. Каждое новолуние.

Пряха рассмеялась. Эхо раскатилось по болоту, подхваченное паутиной. Оно звучало как плач тысячи детей.

– Чёрная вода за жизнь города? – хихикнула она. – Дешево ценишь свой товар, Чужестранка. Или дорого ценишь людей?

– Это очень дорогая вода, – серьезно сказала Марина. – Её везут через три моря. Через пустыни, где люди умирают от жажды. Через горы, где воздух режет легкие. Через границы, где режут глотки. И варить её так, чтобы она давала Силу, а не просто горечь, умею только я. Убьешь нас – останешься с голодными детьми и Глебовым мечом в брюхе. А так – будешь сытая и в тепле. Как барыня.

– Как барыня… – повторила Пряха задумчиво. – Мне никто никогда не говорил «барыня». Мне говорили «нечисть». «Поганка». «Исчадие».

– А я говорю «деловой партнер», – отрезала Марина. – Если согласна.

Существо задумалось. Оно провело длинным пальцем по губам, собирая остатки кофейной пены. Слизало. Глаза внутри капюшона загорелись ярче.

– Я согласна на перемирие, – сказала Пряха медленно. – До первого грома. Пока лед не сойдет с реки. Мои дети уйдут вглубь леса. Вода станет чистой. Но каждое новолуние неси свою воду. Горячую. И сахара добавь, Чужестранка. Горького мне и так хватает.

– Договорились, – кивнула Марина.

– А потом? – спросил Глеб, не убирая меч. – Лед сойдет. Весна придет. Что потом?

– А потом посмотрим, – Пряха начала отступать назад, растворяясь в тумане. – Если будете носить дары исправно, если вода будет горячей, если не обманете – может, и продлим уговор. Может, и до лета доживете.

Она вдруг остановилась. Наклонилась к самому лицу Глеба. Капюшон сдвинулся, и он увидел. Не лицо, тьму. И в этой тьме – мириады глаз. Фасеточных, как у стрекозы, но огромных. В каждом отражался он сам. Тысячи Глебов, искаженных, растянутых, перевернутых.

– Но знай, Воевода, – прошептала Пряха, и дыхание её пахло могилой и кофе. – Я не сама проснулась. Меня разбудили.

– Кто? – рявкнул Глеб.

– Человек. С черной бородой и черным сердцем. Он пришел осенью, когда первый снег упал. И лил кровь на Камень. Теплую. Детскую. Вкусную. Он призывал меня. Он обещал мне город. Он сказал: «Съешь их всех, и я открою тебе врата в другие земли».

Марина похолодела.

– Рустам⁈ – сорвалось с губ.

Пряха пожала плечами – движение было человеческим и от этого еще страшнее.

– Имя мне без надобности, – сказала она равнодушно. – Но он вернется. Он считает город своим. Он считает, что его предали. И он придет не один. У него за спиной – тени востока. Джинны. Ифриты. Те, кто голоднее моих детей.

Она отступила еще на шаг. Туман сгустился вокруг неё.

– Идите, – сказала она. – Пока я добрая. Пока сытая. Но в следующую луну – не забудьте. Горячего. С сахаром.

Марина кивнула. Пряха почти растворилась. Осталось только темное пятно в тумане. И вдруг снова проявилась. Резко. Прямо перед Мариной. Так близко, что та почувствовала холод, исходящий от существа.

– И еще, Чужестранка… – прошептала Пряха, и голос её стал почти ласковым. – Я вижу твою нить. Она переплелась с нитью Воина.

Костлявый палец указал на Глеба.

– Крепко сплелась. Узлом. Мертвым узлом. Знаешь, что такое мертвый узел?

Марина молчала. Сердце билось где-то в горле.

– Это узел, который затягивается от натяжения, – объяснила Пряха, и в голосе послышалось что-то похожее на ядовитую жалость. – Чем сильнее тянешь – тем туже. Не развяжешь. Только разрубить. Или задохнуться.

Она обвела взглядом Марину, потом Глеба.

– Этот узел затягивается, – сказала она. – Чем ярче будет ваше солнце, тем туже петля. Ты спасла город, напоив меня горечью. Но готова ли ты сама выпить свою чашу до дна? Когда поймешь, что яд в ней?

– Я люблю кофе, – твердо сказала Марина, хотя сердце пропустило удар. – Я привыкла к горечи. Я её не боюсь.

– Посмотрим, – хихикнула Пряха. – Иногда сладость убивает вернее яда. Иногда любовь душит крепче моей паутины. Не забудь сахар в следующий раз, Чужестранка. Горького вам и так хватит. О, как хватит…

Она исчезла. Не ушла – исчезла. Просто перестала быть. Туман рассеялся. Паутина начала таять, превращаясь в воду. Деревья вокруг как будто вздохнули, расправились. Лес стал обычным. Мертвым, зимним, но обычным. Марина стояла, сжимая пустую джезву. Руки тряслись.

– Пошли, – сказал Глеб глухо. – Быстрее. Пока она не передумала.

Они шли обратно молча. Лес вокруг изменился. Паутина таяла на глазах. Воздух стал чище, свежее. Даже птица где-то каркнула – впервые за всю дорогу. Глеб остановился, когда они вышли к лошадям. Он посмотрел на Марину долгим, нечитаемым взглядом.

– Ты торговалась с нечистью, – сказал он. – Как на базаре. Как с разносчиком яблок.

– Это и есть базар, Глеб, – Марина пожала плечами. – Большая политика. Только товар другой.

– Ты предложила ей взятку. Кофеем.

– Я купила нам время, – устало сказала Марина. – И информацию. Пряха не тронет город до ледохода. У нас есть два месяца. Может, три. А там… там видно будет.

Глеб вдруг рассмеялся. Громко, облегченно, пугая ворон в голых ветвях. Он схватил Марину в охапку и поднял в воздух, закружив.

– Ну и баба! – выдохнул он, прижимая её к себе. – Ну и ведьма! Черта лысого уговорит! Мороку кофе впарила!

Он поставил её на снег, но рук не убрал. Держал крепко, по-хозяйски, всей рукой обхватив талию.

– Рустам, значит… – лицо его посуровело. – Вернется, говорит?

– Вернется, – кивнула Марина. – И Пряха сказала – не один. С джиннами. С ифритами. С тем, что хуже Шептунов.

– Значит, будем готовиться, – Глеб сжал зубы. – Стены крепить. Дружину учить. Железо ковать. Ловушки ставить.

Он прижал её к себе ещё крепче.

– Но это потом. А сейчас – домой. Варить кофе. Для меня. Не для кикиморы. Поняла?

– Поняла, товарищ Воевода, – Марина попыталась улыбнуться, но не вышло. – Только у меня…

Она встряхнула мешочек, висевший на поясе. Он был почти пуст.

– Это последнее, Глеб, – сказала она тихо. – Последнее зерно.

Она посмотрела на него с тревогой.

– Мы теперь безоружны. Моя магия кончилась. Если Пряха вернется раньше срока, если захочет еще… мне нечем крыть.

Глеб смотрел на неё. Потом взял мешочек из её рук. Сжал его в своем кулаке вместе с её пальцами.

– Не кончилась, – сказал он твердо. – Твоя магия не в зернах, Марина. Она здесь, – он коснулся её лба своим лбом. Жестко, как удар. – И здесь, – его рука скользнула к её сердцу, поверх тулупа, и замерла там, чувствуя, как оно колотится.

Он заглянул ей в глаза.

– А зерно будет, – сказал он. – Я слово дал. Никитин – купец тертый, жадный до денег. Он сквозь ад проедет, но заказ доставит, если плата хорошая. А я ему заплатил так, что внуки его будут богаче бояр.

– Лед на реке скоро тронется, – прошептала Марина. – Весна близко. Могут не успеть.

– Успеют, – Глеб подсадил её в седло. Движение было резким, но руки – осторожными. – Я Воевода или кто? Я приказал весне ждать, пока мой обоз не придет. И она подождет, если знает, что для неё хорошо.

Он сам запрыгнул на коня, поморщившись от боли в раненом плече. Рана ещё не зажила до конца.

– Поехали домой, Марина, – сказал он, разворачивая коня. – Мы пережили эту зиму. Мы договорились с тем, с чем не договаривались наши деды. А весной… весной всё будет иначе.

Марина кивнула, кутаясь в тулуп.

– Иначе, – эхом отозвалась она.

Но слова Пряхи звучали в голове, как звон той паутины.

«Мертвый узел. Чем сильнее тянешь – тем туже».

Она посмотрела на спину Глеба. Широкую, крепкую, надежную, и подумала: «А если узел уже затянулся? И мы просто ещё не поняли, что задыхаемся?»

Кони тронулись. Позади остался лес, в котором больше не звенела паутина. Впереди лежал город, спасенный, но купленный в долг. И долг этот надо было отдавать каждое новолуние. Горькой, черной водой, которой больше не было.