Текст книги "Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)"

Автор книги: Алиса Миро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

Глава 2.5
Новый быт

Утром Марина устроила планёрку. На столе, отскобленном до белизны, лежал кусок угля. Марина чертила схему.

– Смотри, Дуняша, – объясняла она, проводя жирную линию поперек «листа» столешницы. – Сейчас мы живем в режиме «вокзал». Спим где упали, едим где стоим. Это снижает эффективность и боевой дух. Вводим зонирование.

Дуняша смотрела на черные линии с суеверным ужасом, но кивала.

– Вот здесь, под иконами – Красный угол. Это зона «Фронт-офис». Для гостей. Стол, лавки, чистота.

Марина ткнула углем в пространство у печи.

– Здесь – Бабий кут. Это «Бэк-офис» и Кухня. Твоя территория, вода, куры, готовка.

Она указала на настил под потолком.

– Полати. Это «Спальня персонала». Там теплее всего. Спишь там.

– А вы, матушка? – робко спросила Дуняша.

– А я – вот здесь. У дальнего окна.

Марина обвела угол.

– Это Private Zone. Кабинет и спальня. И мне нужна стена.

Шопинг был целевым. На серебро Никифора они купили у ткача два рулона самого плотного, небеленого льна. Грубая, фактурная ткань пахла полем. У мужиков на возу купили три мешка свежего, летнего сена. Вернувшись, Марина развернула стройку. Спать на узкой лавке она отказывалась категорически. Позвоночник не казенный.

Из сарая притащили старую, но крепкую дверь (или просто широкие доски), положили её на два чурбака. Получился подиум.

– Теперь – ортопедия, – скомандовала Марина.

Они набили большие мешки из грубой дерюги сеном. Плотно, утрамбовывая коленями. Запах в избе встал невероятный. Сухие луговые травы, клевер, полынь – запах знойного июля посреди ледяного января.

Марина уложила эти «матрасы» на доски. Сверху накрыла овчинным тулупом (мехом вверх) и застелила льняной простыней. Получилось ложе, достойное княгини. Высокое, мягкое, пахнущее летом.

Затем – перегородка. Дуняша вбила два гвоздя в стены. Натянули веревку. Марина перекинула через неё льняное полотно. Ткань тяжелыми складками упала до пола, отрезая угол от остальной избы.

В избе сразу стало тише. Уютнее. Огромное, давящее пространство распалось на понятные, человеческие зоны. Эхо исчезло, поглощенное тканью. Марина отодвинула штору и шагнула внутрь. Её личное пространство. Два на два метра. Кровать, маленькое оконце, табурет вместо тумбочки. Сквозь грубое переплетение льна пробивался свет от лучины, становясь мягким, рассеянным, золотистым. Она села на свой сенной матрас. Он пружинил, шуршал, обнимал тело.

Марина открыла кейс, который теперь жил здесь, под кроватью. Достала маленький тюбик. Крем для рук L'Occitane. Остатки роскоши. Выдавила капельку на обветренную руку. Растерла. Запах карите и ванили смешался с запахом сена.

– Ну вот, – выдохнула она, глядя на пляшущие тени на ткани. – Теперь здесь можно жить, а не выживать. База построена.

– Теперь, когда есть где спать, нужно что-то есть, – заявила Марина, выходя из «спальни». – И я не про тюрю с квасом. Каждые два дня готовим горячее.

Она достала кусок говядины, купленный вчера.

Дуняша охнула, когда барыня сама взяла нож.

– Матушка, да нешто можно? Я сама…

– Отставить, – Марина ловко полоснула по мясу. – Нарезка – это искусство. Мне нужны кубики два на два сантиметра, а не твои ломти для собак.

Она резала мясо быстро, профессионально. Следом пошли лук и морковь – мелким, аккуратным кубиком.

Марина достала тяжелый чугунный горшок.

– Учимся работать с гаджетом «Русская печь», – прокомментировала она.

Она поставила горшок в устье печи, прямо к горящим углям. Бросила внутрь кусок топленого сала. Сало зашипело. Марина кинула мясо.

Ш-ш-ш-варк!

Звук был восхитительным. Мясо мгновенно схватилось корочкой, запечатывая соки. По избе поплыл запах жареного – самый аппетитный запах в мире, пробуждающий древние инстинкты. Афоня свесился с печи так низко, что чуть не упал в горшок.

Марина добавила овощи. Обжарила до золотистости лука. Затем засыпала перловку (ячмень), предварительно промытую в семи водах.

– Перловка – это русское ризотто, – сказала она Дуняше, которая смотрела на «дешевую крупу» с сомнением. – Главное – уметь готовить.

Марина залила всё водой, добавила соль и – секретный ингредиент – полкружки жирных сливок.

Перемешала. Жидкость стала молочно-золотистой.

Теперь самое сложное. Марина взяла ухват. Тяжелый, длинный железный рогатник. Прицелилась. Подцепила горшок за «талию». Горшок был тяжелым, но ухват работал как рычаг. Она задвинула чугунок глубоко в чрево печи, туда, где уже не было открытого огня, но кирпичи дышали жаром.

– Закрываем заслонку, – она прикрыла устье тяжелой железной крышкой. – Таймер на четыре часа. Температура будет падать со 180 до 100 градусов. Это и есть настоящий Slow Cooking. Томление.

Вечер опустился на избу синий и тихий. Внутри пахло так, что у Дуняши сводило живот, а Афоня нервно стучал ложкой. Пахло томленым молоком, мясом и распаренным зерном. Марина открыла заслонку. Ухватом вытащила горшок. Сняла крышку. Облако пара ударило в потолок. Каши не было видно. Это была единая, кремовая, жемчужная масса. Зерна перловки разбухли, впитав в себя мясной сок и сливки, и стали похожи на морской жемчуг. Мясо… мяса не было видно кусками. Оно распалось на волокна, став частью соуса.

Марина наложила три миски. Себе. Дуняше. И маленькую плошку – Афоне. Они ели молча. Только стук деревянных ложек. Марина отправила в рот первую ложку. Текстура была нежнейшей. Зерно не нужно было жевать – оно таяло, лопаясь на языке сливочным вкусом. Мясо давало насыщенную, густую основу. Сливки карамелизовались, придав блюду сладковатую, ореховую нотку.

– Боже… – прошептала Марина. – Это не каша. Это «Царское Перлотто».

Она посмотрела на Дуняшу. Девка ела, закрыв глаза, раскачиваясь от удовольствия. Для неё, выросшей на пустой репе, это была пища богов.

– Знаешь, Дуняша, – сказала Марина, вытирая хлебом остатки соуса со стенок миски. – В Москве, в ресторане на Патриках, за эту «томленую ячменную кашу с рваной говядиной» с меня бы взяли восемьсот рублей. А мы тут нос воротим.

Она откинулась на спинку лавки, чувствуя, как горячая, тяжелая сытость разливается по венам, согревая лучше любой шубы.

– Высокая кухня – это не трюфели. Это время и терпение.

Афоня на печи вылизал свою плошку до блеска и сыто икнул. В избе, разделенной занавесками, с горячей едой и запахом сена, наступил абсолютный, звенящий покой.

Утро в «Кофейне у Лукоморья» началось со звука жерновов. Дуняша крутила ручку большой, старой мельницы, найденной в сарае и отмытой золой. Ей нравилось. Это было медитативно, а главное – тепло. С каждым оборотом кухня наполнялась горьковатым, хлебным запахом молотого корня.

Тишину нарушил звон бубенцов. Не одинокий, жалкий звяк крестьянской лошадки, а густой, малиновый перезвон богатой упряжи. К крыльцу подкатил крытый возок, обитый красным сукном. Из ноздрей сытых коней валил пар.

– Клиент пошел, – шепнула Марина, поправляя чистый передник поверх своего платья. – Дуняша, замри. Работаем по протоколу «VIP».

Дверь отворилась. В избу не вошли – вплыли.

Первой появилась Домна Евстигнеевна.

Она была монументальна. На ней было надето столько слоев одежды – сорочка, летник, душегрея, шуба, – что она напоминала передвижную пирамиду.

Но главное – лицо.

Оно было белым, как свежий снег. Слой свинцовых белил лежал плотной маской. На белом фоне горели брови, наведенные сажей «соболем», и щеки, натертые свеклой до пожарного румянца.

Домна улыбнулась. Зубы её были черными.

Марина знала: это мода. Черные зубы – знак того, что в доме едят сахар, а значит, семья богатая. Но для человека XXI века улыбка выглядела как кадр из фильма ужасов.

Следом семенили две подруги-приживалки, копии Домны, но в масштабе 0.8.

Домна остановилась посреди избы, оглядывая чисто выметенный пол и простые бревенчатые стены. Она сморщила набеленный нос.

– Фи, – произнесла она гундосо (белила стягивали кожу). – Никифор сказывал, тут палаты царские по вкусу. А тут… изба курная.

Приживалки тут же закивали, поддакивая. Марина вышла вперед. Она не поклонилась в пояс, как холопка. Она наклонила голову с достоинством равной.

– Изба простая, боярыня, чтобы ничто не отвлекало от вкуса. Алмаз тоже в простой глине находят. Проходите, гостьи дорогие.

Она подошла к Домне и жестом предложила помощь

– Позвольте, я приму шубу. Здесь жарко, распаритесь – голова заболит.

Домна удивилась. Обычно холопы просто ждали приказа. А эта – предупредительна.

Марина ловко стянула с неё тяжеленный опашень, потом шубу. Дуняша подхватила ворох мехов, который весил килограммов десять. В избе сразу запахло мокрым мехом, дорогим ладаном и тяжелой розовой водой. Освобожденная от брони, Домна стала мягче. Она грузно опустилась на лавку в Красном углу, под иконы.

– Ну, удивляй, вдова, – выдохнула она, обмахиваясь платочком. – Чем мужа моего опоила, что он вторую ночь про твои «корни» бормочет?

Марина вернулась к печи.

– «Черное Солнце», боярыня. Специально для нежных натур.

Процесс приготовления был отработан. Сливки. Мед. Корень. Имбирь. Взбивание мутовкой. Но сегодня Марина добавила элемент шоу. Она поставила перед гостьями три чашки с густой пеной. Достала из кармашка мешочек с корицей, и щепотью, высоко подняв руку, посыпала коричневую пыль на белую пену. Корица попала на горячее. Аромат взорвался.

Он перебил запах ладана и духов. Это был запах уюта, праздника и детства.

Домна замерла. Её ноздри дрогнули. Она сделала глоток.

Свинцовая маска на лице дала трещину от широкой улыбки.

– Охти мне… – выдохнула она. – Пряник. Жидкий, горячий пряник… Девки, пейте! Это ж блаженство!

Через пять минут чопорность исчезла.

Языки, смазанные сливочным маслом и сахаром, развязались.

– А мой-то, ирод, вчера опять тулуп пропил… – начала одна приживалка.

– А я ему говорю: мне жемчуг нужен на кику, перед людьми стыдно! А он – «дорого»! А сам стерлядь жрет… – подхватила Домна, заедая горе «крошевом».

Они забыли про Марину. Они забыли, где находятся. Они просто сидели в тепле, пили вкусное и жаловались.

Марина, протирая чашки, слушала.

В голове щелкнуло.

«Это не просто кофейня. Это „Третье место“. Дом – это быт и муж-тиран. Церковь – это страх Божий. А здесь – территория свободы. Первый женский клуб на Руси. Входной билет – цена чашки».

– Дуняша, – шепнула она. – Пеки оладьи. Быстро. У нас тут заседание клуба «Отчаянные боярыни». Они отсюда до вечера не уйдут.

Глава 2.6
Первые клиенты

В избе стоял гул, словно в потревоженном улье. Три женщины за разговором шума производили больше, чем дружина на привале.

Распаренный цикорий развязал языки почище хмельного меда.

– И я ему говорю: «Никифор, душегуб, почто приказчика плетьми выдрал? Грех ведь в пост!». А он мне: «Цыц, баба! Не твоего ума дело, знай свой шесток!». И дверью – хрясь! Так, что образа в красном углу дрогнули, – жаловалась Домна, утирая слезу, проторившую дорожку в густом слое белил. – Нету ладу в семье, девки. Зверь лютый, а не мужик. Со свету сживет…

Марина поставила на стол деревянное блюдо.

На нем горкой лежали не оладьи (слишком просто для «столичной штучки»), а сухарики.

Она взяла вчерашний калач, нарезала его мелкими кубиками да обжарила в масле с капелькой меда и крупной солью.

– Угощайтесь, боярыни. «Златые крошева». Хрустят звонко, а во рту тают.

Домна Евстигнеевна машинально закинула кубик в рот.

Хруст!

Соленое и сладкое сошлись в одном вкусе. Диковинка!

– Ммм… – промычала она, жмурясь. – И правда златые. Сладко… а потом солоно. Как жизнь наша.

Марина присела на край лавки. Близко, по-сестрински. Сменила тон с хозяйского на доверительный.

– Домна Евстигнеевна, – сказала она мягко, но так, что гул за столом стих. – А ты попробуй иначе. Мужик – он ведь как медведь лесной. На рожон с рогатиной попрешь – задерет. А ты ему медку поднеси.

– Чего? – купеческая жена перестала жевать. – Какого медку?

– Ласки, – Марина прищурилась. – Вот придет он сегодня черный, злой. А ты не пили, не перечь. Ты ему в ноги поклонись да скажи: «Никифор Свет-Силыч, умаялся, поди, кормилец наш? Заботы тебя грызут, а ты нас бережешь».

Марина подвинула блюдо ближе к гостье.

– И кружечку «Черного Солнца» ему поднеси, горячую. И «крошева» эти. Пусть поест, дух переведет. А вот когда он размякнет, когда сытость по жилам пойдет – тогда и проси свой жемчуг.

Она чуть наклонилась к уху купчихи:

– Сытый зверь не кусается. Не кнутом его бери, матушка, а пряником. Это наука тонкая, но верная.

Домна замерла с сухариком у рта. В её глазах мелькнула работа мысли – она словно прикидывала барыш с новой сделки.

– Думаешь… сработает? Он ведь у меня крутого нрава.

– Зуб даю, – кивнула Марина. – А если завтра придешь и скажешь, что не вышло – я тебе туес меда даром отдам. В убыток себе.

Домна расплылась в широкой, масленой улыбке. Ей дали в руки оружие против мужниной тирании, да еще и такое вкусное.

– Ушлая ты девка, Марина, – протянула она с уважением. – Ох, ушлая. Хоть и нездешняя.

В этот момент уют «бабьего царства» лопнул.

Дверь распахнулась не так, как при Глебе (ударом сапога), и не так, как при купцах (шумно и размашисто).

Она отворилась медленно, но с такой тяжелой, давящей силой, словно за ней стояла не плоть, а рок.

В избу ворвался клуб морозного пара, а с ним вошло нечто темное.

На пороге стоял монах.

Высокий, сухой, как старое, обожженное молнией дерево. Черная ряса висела на нем, как саван. На впалой груди тускло блестел массивный чугунный крест – не украшение, а верига. Лицо аскета напоминало лик с древней, потемневшей иконы: ввалившиеся щеки, жидкая борода клинышком и глаза – горящие темным, фанатичным огнем.

От него пахло воском, старым ладаном и нетерпимостью.

Отец Варлаам.

Местный ревнитель благочестия. Гроза грешников, бич веселья и кошмар любой молодухи.

В избе мгновенно стало тихо, как в склепе. Домна поперхнулась сладкой пеной и вжалась в угол, закрываясь широким рукавом. Приживалки слились со бревенчатой стеной, пытаясь стать невидимыми.

Варлаам обвел избу тяжелым, колючим взглядом.

Он увидел чистый, «не по чину» выметенный пол. Увидел раскрасневшихся, довольных баб. Увидел кружки с белой шапкой пены.

Его тонкие ноздри раздулись, втягивая предательский, пряный дух корицы и женского счастья.

– Изыди, сатана, – прошипел он. Голос был тихим, скрипучим, как несмазанная петля виселицы, но резал уши больнее крика.

Он поднял костлявую руку, указывая перстом на Марину.

– Вот, значит, где гнездо…

Он шагнул внутрь. Снег таял грязными лужами на его стоптанных лаптях.

– Слышал я, завелась в городе скверна. Вдова пришлая. Людей дурманит. Зельем черным поит. Баб с пути истинного сбивает, в блуд мысленный вводит.

Он подошел к столу. Ткнул грязным, узловатым пальцем в сторону кружки Домны.

– Что это? Кровь младенцев? Или отвар белладонны, чтоб плоть тешить?

Домна затряслась всем своим монументальным телом.

– О-отче… Не губи… Это сбитень… просто корень…

– Молчать! – рявкнул Варлаам так, что пламя лучины метнулось в сторону. – Вижу я, как у вас глаза блестят! Бесовщина тут! Вертеп!

Он резко повернулся к Марине.

Марина стояла у печи, прижимаясь спиной к теплому кирпичу. В руке она сжимала тяжелый медный ковш. Она не дрожала. Внутри неё сработал холодный, расчетливый механизм оценки рисков.

«Уровень угрозы: Красный. Противник: Церковь. Обвинение: Ересь. Исход: Костер или изгнание на мороз. Шансы на победу в открытом бою: Ноль».

– Доброго здоровья, отче, – сказала она голосом ледяным и спокойным. – Зачем гостей пугаешь? В доме чисто, иконы в Красном углу, лампада теплится. Где ты бесов углядел?

– Ты – бес! – Варлаам навис над ней черной тучей. – Гордыня в тебе. И взгляд не бабий, а змеиный. И варево твое – от лукавого. Горечь в нем и чернота адская. Запрещаю!

Он замахнулся тяжелым посохом, целясь разбить глиняные кружки на столе.

– Именем Господа, прокляну это место! Анафеме предам! Чтобы ноги православной тут не было, чтобы травой поросло!

Домна тонко взвизгнула.

Марина перехватила ковш поудобнее, готовая защищать свою собственность. Если он сейчас начнет погром, дипломатия кончится. Придется бить. И бежать.

Но бить монаха – это конец.

Нужен был другой ход. Асимметричный ответ.

И тут её осенило.

Пост.

Сейчас не было поста, но такие фанатики, как Варлаам, постились всегда. Для них любая радость – грех, любая сладость – искушение. А что есть кофе (точнее, цикорий) в своей сути?

– Стой! – голос Марины хлестнул как бич.

Варлаам замер, не опустив посох.

– Ты говоришь – зелье бесовское? Блуд? Сладость?

Она быстро схватила со стола чистую чашку. Плеснула туда из котелка чистого отвара. Без сливок. Без меда.

Черного, как нефть. Горького, как судьба.

– Это корень Петров! Божий дар, что у дороги растет, смиренно пыль глотая!

Она сунула чашку ему под нос, прямо к лицу.

– Нюхай! Пахнет землей русской! Горечь в нем – как скорбь наша о грехах!

Марина импровизировала, на ходу создавая новую маркетинговую легенду. Теологическое обоснование продукта.

– Этот напиток плоть усмиряет, а ум бодрит! Чтобы молиться можно было всю ночь и не спать! Монахам на Востоке такой дают, чтобы бдения стоять и в сон не падать!

Варлаам сбился. Посох опустился на полпути.

– На Востоке? – переспросил он недоверчиво, но с интересом. – Пустынникам, что ли?

– Именно! Черное, горькое, постное! Сон гонит, молитву крепит, чревоугодие убивает. А ты его хаешь?

Она протянула ему чашку. Жестом, полным достоинства.

– Испей, отче. И скажи перед Богом: есть ли тут сладость греховная? Или только горечь смирения?

Варлаам смотрел на черную жидкость. Аргумент про «бодрость для молитвы» попал в цель – он сам клевал носом на утрене сегодня.

Он нерешительно протянул руку. Костлявую, с въевшейся в кожу землей.

Это был момент истины. Если он выпьет – и ему понравится (в его извращенном понимании «нравится»), она спасена.

Марина молилась всем богам торговли, чтобы в этот ковш случайно не попала капля меда.

Варлаам поднес чашку к губам. Посмотрел на Марину поверх глиняного края, ища подвох своими буравчиками.

И сделал глоток.

Марина затаила дыхание.

В чашке был концентрированный настой пережаренного корня. Вкус гари, земли и тоски.

Лицо монаха дернулось. Губы скривились, обнажая желтые пеньки зубов. Глаза сузились в щели.

Это было отвратительно.

И именно поэтому – богоугодно.

Варлаам опустил чашку. Он не выплюнул. Он сглотнул, чувствуя, как горячая, едкая горечь проваливается в пустой желудок, обжигая пищевод.

– Зело… горько, – прохрипел он. – Будто полынь жуешь с пеплом.

– Ибо жизнь есть страдание, – поддакнула Марина скорбно, опустив глаза долу. – Не услады ради пьем, отче, а токмо ради бодрости духа. Чувствуешь, как глаза открываются? Как сон бежит?

Варлаам прислушался к себе.

Горячая жидкость ударила в кровь. Эффект плацебо, помноженный на природную горечь и имбирь, сработал. Туман в голове, вечный спутник голода и недосыпа, рассеялся. Сердце толкнуло кровь живее.

Ему действительно расхотелось спать.

– Истинно… – пробормотал он, глядя на черную жижу с новым, мистическим уважением. – Сон гонит. Плоть не тешит, а бичует вкусом своим. Словно вериги внутрь принял.

Он поднял узловатый палец, грозя притихшей Домне.

– Вот! Вот что пить надо, грешницы! А не блуд этот белый с пеной! Смирять себя надо, а не ублажать!

Варлаам допил залпом, как лекарство. Крякнул, отирая бороду.

– Добрый корень. Строгий. Монашеский.

Он посмотрел на Марину. Взгляд его перестал жечь, но остался тяжелым, предупреждающим.

– Смотри, вдова. Коли узнаю, что ты тут непотребство чинишь или зельем пьяным торгуешь – сожгу. Лично факел поднесу. А корень этот… – он помолчал, раздумывая. – … вари. Для братии полезно будет. В нощное бдение, чтоб бесы дремой не искушали.

Он с грохотом поставил пустую чашку на стол. Стукнул посохом об пол, высекая пыль из щелей.

– Поститесь! И молитесь! Ибо близок час!

И так же резко, как вошел, развернулся и вышел, хлопнув дверью.

В избе остался запах ладана, тяжелая тишина и ощущение, что мимо прошел ангел смерти, но в последний момент передумал забирать души, решив, что они еще недостаточно пострадали.

Домна шумно выдохнула, оседая на лавке, словно из неё выпустили воздух.

– Ох, матушки… – прошептала она, крестясь мелкой дрожью. – Пронесло… А я уж думала – всё, епитимья.

Марина опустила ковш. Рука её чуть дрогнула.

– Пронесло, – согласилась она тихо. – Но теперь у нас есть официальный поставщик Двора Его Преосвященства.

Глава 3.1
Правила игры

Тишина в избе стояла густая, звенящая. Казалось, даже тараканы за печкой затаили дыхание.

Секунд десять никто не шевелился.

Потом Домна Евстигнеевна шумно, со всхлипом, выпустила воздух из легких, словно кузнечный мех сдулся.

– Охти мне… Свят, свят, свят… – она перекрестилась мелкой, дрожащей щепотью. – Думала, всё. Сейчас анафему пропоет и избу по бревну раскатает.

Она подняла глаза на Марину.

Вдова стояла у печи, спокойно протирая медный ковш чистой тряпицей. Руки её не тряслись. Лицо было белым, но невозмутимым, словно она каждый день подает инквизиторам жженые коренья вместо обеда.

В глазах купчихи животный страх медленно сменился чем-то другим.

Изумлением. И почти суеверным восторгом.

Марина только что, на её глазах, укротила бешеного пса церкви. Не деньгами, не ползаньем в ногах, а словом и хитростью.

– Ну ты, девка, даешь… – протянула Домна, качая головой. Тяжелая шапка-кораблик на её голове качнулась, звякнув жемчугом. – Ты ему самого черта лысого как святого угодника продашь. И ведь выпил! И похвалил! Зубастая ты… Страшная.

Марина подошла к столу. Брезгливо, двумя пальцами, убрала пустую чашку Варлаама и придвинула Домне её недопитую кружку – остывшую, но все еще сладкую, пахнущую корицей.

– Не страшная, Домна Евстигнеевна, – сказала она просто. – А ученая. Это называется «политика».

– Чего? – не поняла купчиха.

– Умение ладить с теми, кто держит вожжи. С теми, кто нам жить мешает.

Марина пододвинула блюдо с «золотыми крошевами».

– Пей, боярыня. Испуг надо заесть сладким, чтобы кровь не свернулась.

Домна машинально взяла сухарик. Хрустнула.

Марина наклонилась ближе, опираясь руками о столешницу. Голос её стал тихим, вкрадчивым.

– А насчет мужа помнишь уговор? Мед, улыбка, да ласковое слово. И вот этот напиток.

Она подмигнула.

– Монаху – горькое, чтоб не гавкал. А мужу – сладкое, чтоб любил. Каждому – своё. В этом и есть мудрость наша бабья. Управлять ими надо так, чтобы они думали, будто сами рулят.

Домна расплылась в широкой улыбке, от которой снова посыпались чешуйки белил.

Она почувствовала себя посвященной. Частью тайного заговора. Ордена Умных Баб, которые крутят суровыми мужиками и страшными попами, как хотят, пока те пьют свои напитки. Это льстило. Это давало силу.

– Пришлю, – твердо сказала она, допивая холодные сливки залпом. – Завтра же девку пришлю за туеском твоего «Черного Солнца». И подругам накажу. Такое место… беречь надо.

Она тяжело, кряхтя, поднялась, шурша парчой и мехами.

– И заступлюсь, ежели что. Никифор мой в Думе боярской сидит, голос имеет. Не даст тебя в обиду псам цепным, пока ты мне сердце радуешь.

Марина и Дуняша проводили «высоких гостей» до возка.

Когда сани скрылись за поворотом, Марина вернулась в избу, прислонилась спиной к двери и медленно сползла вниз, сев на корточки прямо на пол.

Ноги были ватными. Руки, которые пять минут назад твердо держали ковш, вдруг задрожали.

– Crisis Management – уровень «Бог», – прошептала она в пустоту, закрывая глаза. – Но еще один такой визит, и у меня будет инфаркт в тридцать лет. Господи, как же хочется курить… или водки.

Шорох за печкой заставил её открыть глаза.

Афоня высунулся из укрытия. В лапках он держал чашку, которую оставил монах. Домовой осторожно понюхал край, чихнул от едкой горечи и со стуком поставил посудину на полку.

«Гадость редкостная», – читалось в его бусинках-глазах. Потом он посмотрел на хозяйку и одобрительно поднял большой палец (жест, подсмотренный у неё же). «Но ты – молодец. Выкрутилась».

Марина посмотрела на Дуняшу. Девка стояла у Красного угла и истово крестилась, шепча благодарственные молитвы.

– Всё, выдыхай, Дуня. Мы не просто выжили.

Марина с трудом поднялась, опираясь о косяк.

– Мы получили лицензию от Церкви и «крышу» от олигархов. Теперь нас не тронут.

Она усмехнулась кривой, усталой улыбкой.

– Дуня, пиши в меню новую позицию. «Монастырский особый». Двойной цикорий, жженый, без сахара.

– Для кого ж такая страсть, матушка? – удивилась служанка.

– Для тех, кто хочет страдать, Дуня. А таких на Руси всегда много.

* * *

Полночь давно миновала.

Вьюга за окном улеглась, оставив после себя ледяную, звенящую тишину.

Дуняша, вымотанная «большой стройкой» и визитом инквизитора, спала на полатях без задних ног. Афоня, наевшись перлотто, мирно храпел на печи.

Марина не спала.

Она сидела у стола при свете одной сальной свечи (экономия должна быть экономной) и штопала мешок из-под цикория, используя хитрый морской узел. Руки работали сами, мысли текли лениво.

Стук в дверь раздался неожиданно.

Не властный удар, от которого трясутся стены (как в первый раз). И не панический грохот замерзающего.

Три тяжелых, уверенных удара. Тук. Тук. Тук.

Так стучит тот, кто знает, что ему откроют. Кто имеет право войти.

Марина отложила штопку. Подошла к двери.

– Кто?

– Открывай, вдова. Дозор.

Голос Глеба. Хриплый, уставший до черноты.

Марина отодвинула засов.

Воевода шагнул внутрь, пригибая голову под низкой притолокой.

На нем не было тяжелой боярской шубы, только суконный кафтан, под которым тускло, чешуей рыбы, поблескивала кольчуга. От него веяло холодом ночной улицы и какой-то беспросветной, тяжелой мужской усталостью.

Он обвел избу взглядом.

Увидел новую занавеску. Увидел чистые половицы.

– Обжилась, значит… – буркнул он, стягивая мокрые кожаные рукавицы и с грохотом бросая их на лавку. – Слухи по посаду ходят. Домна Никифорова тут у тебя днюет и ночует. Варлаам приходил, анафемой грозил, а ушел с миром, как кот сметаны наевшись.

Он посмотрел на Марину в упор.

– Решил сам глянуть. Что за гнездо ты тут свила. Не замышляешь ли чего?

Это была официальная версия. «Проверка».

Но Марина видела другое.

Она видела, как хищно раздуваются его ноздри, втягивая запах, который стоял в избе. Запах томленой говядины, сливок и теплого хлеба.

Она видела впалые щеки, серую кожу и злой блеск глаз – блеск голодного зверя.

– Замышляю, Воевода, – спокойно ответила она, запирая дверь на засов. – Замышляю накормить власть имущую. А то у тебя вид такой, будто ты сейчас моих кур сырыми съешь. Вместе с перьями.

Глеб хмыкнул, но спорить не стал. Он прошел к столу и тяжело, со скрипом амуниции, опустился на лавку. Плечи его поникли.

– Есть такое… – признался он неохотно, глядя в стол. – Дома у меня… святость. Евдокия, жена моя, в пост ударилась до срока. Варлаам ей внушил, что мясо страсти разжигает. Третий день репу пареную едим да пустые щи хлебаем. Душу спасаем.

Он криво усмехнулся, подняв на неё глаза.

– А я, Марина, грешник. Я с коня сутками не слезаю, я железо таскаю. Мне мясо нужно. Иначе я кого-нибудь убью. Не врага, а своего. Просто так. С голодухи.

Марина молча подошла к печи.

Чугунок с «Царским Перлотто» стоял в глубине, укутанный тряпками, храня тепло.

Она достала его ухватом.

Наложила полную, с горкой, миску. Густая, кремовая масса, где мясо разварилось в нити, а перловка стала мягкой, как масло.

Отрезала ломоть хлеба – толстый, щедрый.

Поставила перед ним.

– Ешь. Бог простит. Ему живой воевода нужнее, чем мертвый праведник с голодным обмороком.

Глеб взял ложку. Рука его дрогнула.

Первая ложка ушла в рот.

Он замер. Закрыл глаза. Кадык дернулся.

После пустой, водянистой репы этот вкус – насыщенный, животный, сливочный, соленый – был как удар. Как возвращение домой.

Он начал есть.

Быстро. Молча. Жадно. Он не просто ел – он заправлял бак топливом.

Марина села напротив, подперев щеку рукой.

Она смотрела на него.

В свете свечи его лицо – с грубыми чертами, шрамом на виске, жесткой бородой с проседью – казалось высеченным из камня.

Огромные плечи, бугрящиеся под кафтаном. Мощные руки, привыкшие рубить с плеча.

«Красивый мужик, – вдруг подумала она. – Дикий, опасный, неотесанный. Но живой. В нём жизни больше, чем во всем моем московском офисе вместе взятом. Сталь и огонь».

Ей нравилось, как он ест. Честно. Без этикета. Как воин на привале.

Миска опустела за три минуты. Глеб вытер коркой хлеба остатки соуса, отправил в рот.

Шумно выдохнул.

Откинулся спиной к бревенчатой стене.

Лицо его разгладилось. Злая, голодная складка между бровями исчезла.

– Спасибо, – сказал он. Голос стал густым, низким. – Оживила. Вкусно… страсть. Что за крупа? Не признал.

– Ячмень. Перловка. Просто томленая четыре часа со сливками.

– Сливки… – Глеб прищурился, глядя на пустую миску. – Евдокия бы сказала – грех. Чревоугодие. А по мне – сила.

Он посмотрел на Марину. Взгляд его изменился. Он больше не сканировал «подозрительную вдову». Он смотрел на женщину.

На её распущенные волосы (она сняла платок на ночь), на тонкие запястья, на спокойную, понимающую улыбку.

В его доме пахло ладаном, воском и тоской. Здесь пахло мясом, женщиной и жизнью.

– А того… что ты Домне давала? – спросил он неожиданно тихо. – Нальешь? Говорят, сладко больно.

– Для тебя – налью.

Марина встала.

Она сварила ему не горький «монашеский», а тот самый, сливочный. С медом.

Подала глиняную кружку.

Глеб сделал глоток. Пена осталась на усах.

– Хм… – он слизал сладость. – И правда, пряник. Бабье лакомство. Но… – он усмехнулся в бороду, – … после мяса – самое то. Доброе зелье. Греет.

Он допил, грея большие ладони о горячую глину.

В избе повисла тишина. Не напряженная, а какая-то… густая. Интимная. Двое взрослых людей сидели в ночи, в тепле, пока за стенами спал холодный, враждебный мир.

– Хорошо у тебя, – тихо сказал Глеб, глядя на огонек свечи. – Тихо. И не давит никто. Святостью не душит. Я бы тут остался… На лавке. Просто поспать. Часок.

Марина почувствовала, как сердце пропустило удар.

«Оставайся», – могла бы сказать она. И он бы остался. И к утру всё бы изменилось.

Но она сказала другое:

– Тебя ждут, Глеб Всеволодович. Воевода должен ночевать в кремле. Порядок такой. И люди смотрят.

Глеб поднял на неё глаза. Серые, внимательные.

В них мелькнуло понимание. И уважение. Она не вешалась ему на шею, не использовала момент слабости. Она знала правила игры.

Он тяжело поднялся. Надел рукавицы.

Подошел к двери. Остановился, взявшись за кованую ручку.

– Ждут… – эхом повторил он.

Обернулся через плечо.

– Я буду заходить, Марина. Проверять… порядок. Чаще буду.

– Заходи, – улыбнулась она одними глазами. – У меня всегда есть запас мяса. Для проверяющих.

Он вышел в ночь. Дверь закрылась, впуская клуб холода.