Текст книги "Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)"

Автор книги: Алиса Миро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

Глава 11.2
Допрос и пророчество

Внутри Приказной избы было жарко, душно и тихо.

Пахло печным угаром, пыльной бумагой, сургучом и дешевыми сальными свечами.

Здесь царил вечный, казенный полумрак. Свет пробивался лишь сквозь крошечные оконца, затянутые бычьим пузырем, падая мутными полосами на столы, заваленные свитками.

Тишина была не мертвой, а шуршащей. Десяток подьячих сидели, склонившись над бумагами, и скрипели гусиными перьями.

Скрип-скрип. Скрип-скрип.

Звук работающей государственной машины.

Марина остановилась у порога.

В дальнем конце комнаты, в «красном углу» под темными образами, за отдельным массивным столом сидел человек.

Дьяк Феофан Игнатьевич. Глава Земского приказа. Тот самый, из церкви. Тот самый, что продал ей паспорт.

Он не писал. Он читал длинный свиток, развернув его перед собой. Лицо его в свете толстой восковой свечи казалось маской, вырезанной из желтой кости. Острый нос, тонкие бескровные губы, глубокие залысины.

Он знал, что она вошла. Но не поднял головы.

Марина стояла. Минуту. Две.

Это была старая, как мир, бюрократическая игра: «Знай свое место, холоп». В XXI веке чиновники делали так же, заставляя ждать в приемной.

Марина усмехнулась про себя.

«Хочешь играть в гляделки? Давай».

Она не стала переминаться с ноги на ногу, теребить платок или кашлять. Она спокойно прошла к лавке у стены (для просителей), отряхнула её от пыли (демонстративно, рукавом шубки) и села.

С прямой спиной. Словно она пришла не на допрос, а в театр и ждет увертюры.

Скрип перьев на мгновение затих. Подьячие скосили глаза, перестав макать перья. Неслыханная дерзость – сесть в присутствии Дьяка без дозволения!

Феофан медленно поднял голову.

Его глаза, водянисто-серые, холодные, внимательные, уперлись в Марину.

Он медленно, с хрустом свернул свиток.

– Горда, – произнес он. Голос был тихим, сухим, как шелест пергамента. – Не кланяешься.

– Богу кланяюсь, – спокойно ответила Марина, глядя ему в глаза. – А людям – по делам их. Звали, Феофан Игнатьевич?

Дьяк встал. Он был невысок, сутул, но от него исходила сила. Тяжелая, давящая сила человека, который знает все тайны этого города и держит в кулаке все его страхи.

Он вышел из-за стола, заложив руки за спину, и подошел к ней.

– Звал, Марина… как тебя по батюшке?

– Можно просто Марина. Или «госпожа лекарка», как на вывеске.

– Лекарка… – он хмыкнул, скривив тонкие губы. – Смело. У нас тут лекарей не жалуют. То зельем отравят, то заговор нашепчут бесовский. А ты, говорят, мертвых поднимаешь?

– Не мертвых. Замерзших.

– И чем же? – он подошел вплотную, нависая над ней. От него пахло чернилами, старой шерстью и ладаном. – Что ты влила в глотку ратнику Григорию? Огненную воду?

– Спирт… то есть, винный дух, – ответила Марина, не отводя взгляда. – И крепкий отвар зерен. Это наука, Феофан Игнатьевич. Разгоняет кровь, запускает сердце. Никакой магии, чистая польза.

Дьяк прищурился.

– Винный дух… Зерна… Слова у тебя чудные. Резкие. И повадки не бабьи.

Он наклонился к самому её уху.

– И платье на тебе с чужого плеча. С плеча Евдокии Андреевны.

Удар. Он знал.

Марина не дрогнула, но внутри все сжалось в ледяной комок.

– Евдокия Андреевна добра ко мне. Она пожертвовала одежду погорелице. Это грех?

– Это милосердие, – кивнул Дьяк, отступая на шаг. – Евдокия – святая женщина. Доверчивая. А вот ты…

Он вернулся к столу, сел и сплел длинные, узловатые пальцы в замок.

– Ходят слухи, Марина, что ты себя женой Воеводы называешь. Перед иноземцами.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как трещит фитиль свечи и как жужжит сонная муха под потолком.

Марина поняла: отпираться бессмысленно. У него уши везде. И у Рустама в свите были его шпионы, и Ивашка мог проболтаться, и стены имеют уши.

– Назвала, – твердо сказала она. – Чтобы защитить честь. Иноземец был настойчив, а я одна. Только имя Воеводы могло его остановить. Я солгала во спасение.

– Во спасение… – Дьяк постучал пальцем по столу. – А знаешь ли ты, девка, что за самозванство полагается? Батоги. И клеймо на щеку. Чтобы все видели лгунью.

Марина встала. Рывком.

– Так клеймите, Феофан Игнатьевич. Прямо сейчас. Зовите палача. Только кто завтра ваших солдат откачивать будет, когда они снова «Белых» увидят и замерзнут насмерть?

Дьяк замер.

В его блеклых глазах промелькнула искра интереса. Он любил умных врагов. Или умных инструментов.

– А ты дерзкая, – протянул он. – И полезная. Это тебя пока спасает.

Он достал из ящика другой лист, исписанный мелкой скорописью.

– Оставим пока твой… статус. Вернется Глеб Всеволодович – он сам решит, кто ты ему. Жена, девка или никто. Мое дело – город беречь.

Он толкнул лист по столу в её сторону.

– Читай. Ах да… грамотна ли?

– Грамотна, – Марина подошла к столу.

На листе были сводки. Сухие, страшные строки.

«Пост № 4. Двое в беспамятстве, найдены утром».

«Пост № 1. Ратник Сидор ушел в лес, не вернулся».

«В слободе баба удавила младенца, говорит – голоса шептали».

Марина подняла глаза.

– Это началось три дня назад, – тихо, почти шепотом сказал Дьяк. – С большими морозами. Что-то давит на город, лекарка. Люди дуреют. Стража боится на стены лезть, кресты срывает.

Он посмотрел на неё жестко, без тени усмешки.

– Твой «черный отвар». Он правда страх гонит? Или врут люди?

– Гонит, – уверенно сказала Марина. – Он бодрит. Проясняет разум. Не дает спать. А пока человек не спит и разум его ясен – морок его не возьмет.

– Сколько у тебя его?

– Мало. Зерен – на пару дней. Но я придумала замену. Сбитень с полынью и травами. Горький, злой, но рабочий.

Дьяк кивнул. Он принимал решение. Быстро, как полководец.

– Вот что, Марина-лекарка.

Он встал, опираясь кулаками о столешницу.

– Я тебя не трону. Живи, торгуй, молись хоть черту, хоть Богу. Но…

Он поднял палец с чернильным пятном.

– Каждый день, к вечеру, ты будешь выдавать десятнику Кузьме ведро своего пойла. Для караулов. Бесплатно. Как налог.

– Это грабеж, – автоматически возмутилась Марина.

– Это плата за «крышу», – усмехнулся Дьяк. – И за то, что я забуду, чьим именем ты прикрываешься.

Он подошел к ней вплотную.

– И еще. Если увидишь, что кто-то… странное делает. Или болтает лишнее. Или чужак придет. Сразу ко мне. Ты на воротах сидишь. Ты – мои глаза.

– Я не доносчица.

– Ты – выжившая, – отрезал Дьяк. – А выжившие делают то, что нужно.

Он махнул рукой, теряя к ней интерес.

– Ступай. И молись, чтобы Глеб вернулся. Потому что пока его нет – я здесь закон. А я, в отличие от него, сантиментов не имею.

Марина вышла из Приказной избы.

Морозный воздух ударил в лицо, но после удушливой атмосферы канцелярии он показался глотком свободы.

Её не арестовали. Её завербовали.

Теперь она – официальный поставщик «боевых стимуляторов» для гарнизона. И неофициальный осведомитель тайной полиции.

– Бизнес растет, – нервно хихикнула она, спускаясь с обледенелого крыльца. – Госзаказ получили.

Но руки у неё, спрятанные в муфту, мелко дрожали.

Марина шла от Приказной избы, кутаясь в шаль. Адреналин после разговора с Дьяком начал спадать, и его место занял липкий, тошный страх.

Госзаказ – это хорошо. Деньги (или защита) – это хорошо. Но «быть глазами Дьяка» – это паршиво.

Улица, ведущая к посаду, была пугающе тихой. Ни собачьего лая, ни криков детей, ни скрипа полозьев. Город словно затаил дыхание, втянул голову в плечи, ожидая удара.

У покосившегося общественного колодца стояла сгорбленная фигура в ветхой, заплатанной шубейке.

Бабка Анисья. Местная знахарка и «справочник» по нечисти.

Она сыпала на снег хлебные крошки из узелка.

– Цып-цып… – шелестел её беззубый голос. – Летите, глупые… Кушайте…

Но клевать было некому. На снегу не было ни воробьев, ни ворон, ни голубей. Небо было стерильно чистым, пустым и мертвым.

Марина замедлила шаг.

– Бог в помощь, бабушка. Кого кормим?

Анисья подняла голову. Лицо у неё было как печеное яблоко – сморщенное, темное, но глаза – ясные, выцветшие до небесной голубизны.

– А, лекарка… – прошамкала она. – Нет никого. Улетели птахи. Ещё вчера улетели, все до единой. Они беду раньше нас чуют. Воздух им не гож стал. Мертвый воздух.

Она вытряхнула остатки крошек прямо в сугроб.

– Плохо это, девка. Худая примета. Когда птица от жилья уходит – значит, смерть к жилью подходит. Лес выдохнул.

Марина поежилась от этих слов.

– Ивашка говорит – «Белые» пришли.

– Белые… – бабка истово перекрестилась скрюченной, похожей на птичью лапку рукой. – Шептуны. Мороки. Они ведь не со зла, милая. Они просто голодные. Им тепло нужно. Живое тепло. Вот они и тянут. Сначала птиц, потом собак, потом и нас…

Она вдруг цепко, неожиданно сильно схватила Марину за рукав.

– Ты, говорят, железом да горечью торговать удумала?

– Удумала.

– Добро. – Глаза старухи сверкнули. – Горькое они не любят. Сладость им подавай, душу мягкую, податливую. А ты девка горькая. И дом твой горький стал. Может, и устоите.

Она отпустила рукав.

– Только зеркала завесь, ежели есть. И воду на ночь открытой не оставляй. В воде они дорогу ищут, через отражение заходят.

– Спасибо, бабушка, – серьезно сказала Марина. Она полезла в карман, достала мелкую серебряную монетку. – Купи себе хлеба.

Анисья монету взяла, привычно спрятала за щеку.

– Иди, иди. Спеши, лекарка. Солнце низко уже. В тенях они длинные становятся. Длинные…

Марина ускорила шаг, почти побежала.

Солнце действительно клонилось к закату, и тени от заборов тянулись через дорогу длинными синими пальцами, словно пытаясь схватить её за подол.

Слова Анисьи про длинные тени подгоняли в спину лучше кнута.

Она подняла голову, оглядывая верхушки деревьев и коньки крыш.

Пусто.

Ни одной черной точки вороны, ни одного суетливого воробья. Обычно над помойками и рынком всегда кружила пернатая братия, оглашая воздух криками. Сейчас тишина стояла такая, что звон в ушах казался грохотом.

Город обезлюдел. Даже собаки не брехали, попрятавшись в конуры.

«Экосистема реагирует первой, – подумала Марина, плотнее запахивая шаль. – Животные уходят. Значит, зона поражения расширяется».

Солнце, красное и распухшее от мороза, коснулось зубцов леса на горизонте. Тени от заборов и домов мгновенно вытянулись, стали синими, резкими, похожими на когтистые лапы, тянущиеся к ней через дорогу.

Нужно было успеть.

До заката. До того, как эти синие тени сольются в одну сплошную тьму.

Ей нужно было оружие.

Не меч и не пищаль – она не умела ими владеть. Ей нужна была пассивная защита. Барьер.

Ивашка сказал: «Железо». Анисья подтвердила: «Сталь жжет».

Значит, ей нужно много железа.

Впереди в сгущающихся сумерках светилось единственное живое пятно.

Из широкой трубы кузницы валил густой, черный дым, пронизанный искрами. Оттуда доносился ритмичный, успокаивающий звон молота – звук, утверждающий, что люди еще не сдались.

Марина направилась прямиком к этому огненному маяку.

Глава 11.3
Железо против Морока

Кузница Игната встретила Марину густым, тяжелым духом угольной гари и ритмичным звоном, от которого закладывало уши.

Дон-дон. Дон-дон.

Здесь, в отличие от замершего в ужасе города, жизнь кипела.

Огонь ревел в огромном горне, раздуваемый кожаными мехами, похожими на легкие дракона. Подмастерья, потные, чумазые, несмотря на лютый мороз за стенами, таскали длинными клещами полосы раскаленного металла.

Сам Игнат, огромный как медведь, в прожженном кожаном фартуке на голое тело, бил молотом по заготовке. Искры летели во все стороны роем огненных пчел, освещая закопченные стены багровыми вспышками.

Марина шагнула из белого безмолвия улицы в это красное, грохочущее пекло с наслаждением.

Огонь. Жизнь. Созидание. Здесь смертью не пахло. Здесь пахло трудом.

Игнат заметил её, опустил молот. Утер пот со лба тыльной стороной ладони, оставив черную полосу.

– О, хозяйка «Лекарни»! – прогудел он, перекрикивая гул печи. – Какими судьбами? Неужто ковш прохудился?

– Ковш вечный, Игнат, спасибо тебе, – Марина подошла ближе к теплу, протягивая замерзшие руки к горну. – Дело есть. Срочное.

– У меня сейчас всё срочное, – кузнец кивнул на гору остывающих железок в углу.

Марина пригляделась. Это были не подковы и не серпы.

Это были наконечники для стрел. Сотни тяжелых, граненых «бронебойных» наконечников. И массивные скобы для ворот.

– Дьяк велел, – пояснил Игнат, перехватив её взгляд. – Готовимся к осаде, мать её… Хотя кого стрелять-то? Тени?

– Мне не оружие нужно, Игнат. Мне защита.

Марина быстро, по-деловому объяснила, что ей требуется. Длинные, четырехгранные кованые гвозди – «костыли». И полосы металла, чтобы укрепить ставни намертво.

– Холодное железо, значит? – Игнат прищурился, глядя на неё умными, красными от отсвета углей глазами. – Против тех, кто из лесу шепчет?

– Против них. Говорят, они железа боятся.

Кузнец помолчал, глядя на остывающую заготовку на наковальне.

– Правильно мыслишь, лекарка. Сталь – она земная, тяжелая. Она их жжет, как нас огонь. Не любят они нашего брата-кузнеца.

Он порылся в ящике с обрезками, достал длинный гвоздь, взвесил на ладони.

– Сделаю. Сегодня к вечеру Ивашку присылай. Накую тебе таких гвоздей – бешеного быка удержат, не то что нечисть. И скобы дам. Забьешь в ставни – будет как в сундуке.

– Сколько с меня?

Игнат отмахнулся досадливо.

– Брось. Обижаешь.

Он шагнул к ней, и Марина почувствовала жар, исходящий от его тела.

– Ты парня моего, племяша, Гришку, вчера спасла. Сестра прибегала, сказывала. Если бы не ты – лежал бы он сейчас в стылой земле, а мы бы выли. Он же у сестры один кормилец.

Игнат поклонился ей в пояс. Тяжело, с достоинством.

– Так что сочтемся, Марина. Железо за жизнь – это дешево.

Он вдруг посмотрел на неё серьезно, без обычной купеческой усмешки.

– Ты там, на краю, держись. Изба у тебя хлипкая, хоть и с хитростями. Если совсем туго станет, если полезут – беги сюда. У меня стены каменные, двери дубовые, на засовах. Отсидимся. Я тут и с молотом любого встречу.

– Надеюсь, не придется, – улыбнулась Марина, чувствуя прилив благодарности. – Но спасибо, мастер. Теперь я знаю, где у нас цитадель.

Она вышла обратно на мороз, но теперь холод уже не казался таким страшным. У неё были союзники. Кузнец, стража, Дьяк (пусть и вынужденно).

Она обрастала связями, как дерево корой.

– Ну держитесь, «Белые», – прошептала она, глядя на темнеющую кромку леса вдалеке. – Мы еще повоюем.

До «Лекарни» она добежала почти бегом – солнце и правда клонилось к закату, и тени от заборов становились синими, длинными, хищными. Казалось, они вот-вот схватят за пятки.

Влетела в избу, захлопнула дверь, с грохотом задвинула тяжелый засов.

Выдохнула.

В нос ударил резкий, горький травяной дух.

В избе царила атмосфера знахарской кельи и военной кухни.

Над дверью и окнами уже висели пучки серой, сухой полыни, похожие на веники.

На полу, у порога, белела ровная, как по линейке, дорожка соли.

Дуняша стояла у печи, помешивая огромное варево в котле.

– Вернулась, матушка! – выдохнула она с облегчением, крестясь. – А мы тут варим… Глаза ест, жуть.

Марина подошла к котлу.

Там бурлило ведро сбитня. Темного, густого, как нефть.

Марина зачерпнула ложкой, подула, попробовала.

Сладость меда, ожог перца и – в конце – отчетливая, вяжущая, долгая горечь полыни.

Вкус был специфический. Не лакомство. Лекарство.

– Добро, – кивнула она. – То, что Дьяк прописал. От страха самое то.

Ивашка, сидевший за столом, поднял голову. Он мастерил из щепы маленькие крестики, перематывая их красной ниткой.

– Матушка, а я… эту, горку для банок заказал! Микула сказал – завтра к обеду сладит. А еще я вот… крестиков наделал. Оберегов. Продавать будем?

Марина посмотрела на его поделку. Наивно, кривовато, но… в этом была энергия веры.

– Будем, Ивашка. Клади в корзину. Назовем «Детская защита». По копейке штука – разлетятся.

Она стянула шаль, прошла за стойку.

– Ну что, артель. Мы теперь на казенной службе. Варим сбитень ведрами, соль не жалеем. И ждем.

– Чего ждем? – тихо спросила Дуняша, отирая пот со лба.

Марина посмотрела в окно, где догорал закат, окрашивая снег в цвет свернувшейся крови.

– Вестей мы ждем, Дуня. Глеб должен узнать, что его город в осаде. Не может он не чувствовать.

Афоня вылез из-под печки, чихнул от едкого запаха полыни, но одобрительно постучал лапкой по полу.

Крепость была готова к ночи.

Когда страх (или адреналин, как сказала бы Марина прежняя) окончательно выветрился, на неё навалилось нечто более приземленное и неумолимое.

Голод.

Он скрутил желудок так внезапно и резко, что она охнула, согнувшись пополам прямо за стойкой.

Весь день на нервах. Глоток сбитня утром, пара ложек каши… А организм, работающий в режиме «выживание на морозе», требовал топлива. Срочно.

– Дуня! – хрипло крикнула она, чувствуя, как кружится голова. – У нас есть что-нибудь поесть? Не лекарство, а еда?

– Щи, матушка! – отозвалась Дуняша, гремя ухватом. – Суточные. Из кислой капусты, на мозговой косточке. Со вчерашнего дня в печи томятся, упрели уже.

– Давай. Сюда. Быстро. И хлеба. И сала, если есть.

Через минуту перед ней стояла глиняная миска, от которой шел такой дух, что можно было потерять сознание от восторга.

Густые, янтарно-коричневые щи, в которых ложка стояла. Ломоть черного, кисловатого ржаного хлеба с хрустящей коркой. И тонкие, розовые, как лепестки, ломтики мороженого сала с мясными прожилками.

Марина набросилась на еду.

Забыв про манеры, про этикет XXI века, она ела как волчица, вернувшаяся с неудачной охоты, – жадно, обжигаясь, макая хлеб в гущу, заедая ледяным салом, которое таяло во рту.

Тепло тяжелым, сытным комом падало в желудок, расходясь по телу блаженной истомой.

Только выскребя миску до дна корочкой, она откинулась на спинку лавки и выдохнула.

Жизнь вернулась.

В избе было тихо.

Ивашка в углу клеил свои обереги, высунув язык от усердия. Дуняша штопала рубаху при свете лучины. Слышалось мирное похрустывание – Афоня грыз сухарь под печкой.

Марина смотрела на них, и вдруг её накрыло странное чувство.

Она сидела в деревянном срубе, затерянном в снегах средневековой Руси. Вокруг – лес, полный хтонической жути. У неё нет интернета, горячего душа, медицинской страховки и прав человека. На ней чужое платье. Её жизнь зависит от благосклонности Дьяка и наличия сухих дров.

По логике, она должна быть в истерике. Биться головой о стену.

Но она… была спокойна.

Странным, глубинным спокойствием сытого зверя в своей норе.

«Посмотри на себя, Марина Игнатьевна, – думала она, вертя в руках тяжелую глиняную кружку. – Месяц назад ты пила латте на Патриках и переживала из-за квартального отчета и неудачного свидания в Тиндере. А сегодня ты заключила контракт с тайной полицией, заказала кованые гвозди против нечисти и вылечила человека спиртом».

Она усмехнулась в темноту.

Самое страшное было в том, что ей это нравилось.

Ей нравилось быть нужной. Нравилось, что её решения (повесить полынь, насыпать соль) – это вопрос жизни и смерти, а не лишний слайд в бессмысленной презентации.

Здесь всё было настоящим. Хлеб. Холод. Страх. Ответственность.

И этот дом… Он стал её крепостью. Не съемной квартирой, где нельзя вбить гвоздь, а местом, которое она защищает с кочергой в руках.

Она перевела взгляд на темное окно, где за мутной слюдой, оберегаемой пучком полыни, сгущалась синяя тьма.

– Глеб… – прошептала она одними губами.

Раньше она думала о нем как о герое романа. Красивом мужчине, статусе, защите.

Сейчас, после похода в церковь и разговора с Дьяком, она думала о нем иначе.

Где он сейчас? Мерзнет в шатре? Рубится с кем-то в степи? Знает ли он, что в его городе открылись врата в Навь?

– Если ты не вернешься, – подумала она зло, сжимая кулак, – я этот город удержу. На кофеине, на страхе, на лжи – но удержу. Для тебя. Или для себя.

Она чувствовала себя не принцессой, ждущей спасения, а… наместницей. Временно исполняющей обязанности Хозяйки, пока Хозяин занят войной.

И эта роль ей чертовски шла.

– Матушка, – тихо окликнул Ивашка, не поднимая головы от работы. – А сказку расскажешь? Про те… железные птицы, что людей по небу возят?

Марина вздрогнула, возвращаясь из своих мыслей.

– Про Боинги? – она улыбнулась. – Нет, Вань. Сегодня не про птиц. Сегодня про другое.

Она встала, подошла к окну и еще раз проверила засов.

– Сегодня про то, как одна девочка попала в… Страну Чудес. И вместо того чтобы плакать, победила злую Ведьму.

– Страшная сказка? – с надеждой спросил Ивашка.

– Жизненная, – ответила Марина, задувая лишнюю свечу. – Спите. Завтра будет трудный день. Я чувствую.

Ветер за окнами не унимался. Он скребся в ставни, словно тысячи ледяных когтей проверяли на прочность железо от кузнеца Игната и траву от Афони.

Но в избе, после сытного ужина, было спокойно.

Марина подкинула в печь полено. Огонь благодарно загудел, отбрасывая на стены пляшущие тени.

– Ну, слушайте, – сказала она, усаживаясь поудобнее на лавке и поджимая ноги. – Расскажу я вам про девицу… пусть будет Маша.

Ивашка придвинулся ближе, подперев щеку кулаком. Дуняша замерла с иголкой в руках. Даже Афоня высунул нос из-под печки, пошевеливая усами.

– Жила эта Маша далеко-далеко, в краю, где дома строят до самого неба, из камня и стекла, – начала Марина, глядя на огонь. – И однажды налетела буря. Страшная, черная. Подхватила она Машин домик вместе с ней и песиком её верным…

– Как Афоня? – вставил Ивашка.

– Вроде того, – улыбнулась Марина. – Только тот песик говорить не умел. Унесла буря домик и бросила в чужой земле. Красивой, но страшной. Где звери говорят, а правит всем Великий Чародей.

– Воевода ихний? – уточнила Дуняша.

– Вроде того. И сказали люди той страны Маше: «Хочешь домой вернуться – иди к Чародею в Изумрудный Город. Только он один знает путь назад».

Марина сделала паузу, отпивая остывший сбитень.

– И пошла она. Дорога была длинная, вымощена желтым камнем. А по пути встретила она попутчиков. Первый был – Пугало огородное. Соломой набитое, на шесте висело.

Ивашка хихикнул.

– Дурак, поди?

– Он так думал, – кивнула Марина. – Думал, что ума у него нет, одна солома в голове. А на деле он хитрее всех оказался. Все загадки разгадывал.

Она подмигнула мальчишке. Тот зарделся, поняв намек.

– Вторым был Железный Дровосек. Весь из железа, как наша джезва новая. Заржавел он в лесу, сто лет с места сдвинуться не мог, пока Маша его маслом не смазала.

– Игната работа? – уважительно спросил Ивашка.

– Крепче. Только беда у него была – думал он, что сердца у него нет. Что пустой он внутри, как ведро. А на деле – добрее всех был, каждой букашке сочувствовал.

Марина посмотрела на Дуняшу. Та улыбнулась, опуская глаза.

– А третьим был Лев. Огромный, когтистый. Царь зверей. Только трус он был… сомневающийся. Собственной тени боялся. Рычал громко, а хвост поджимал.

– И что? – нетерпеливо спросил Ивашка. – Дошли они до Чародея?

– Дошли, – вздохнула Марина. – Через овраги, через маковые поля, где сон смертный живет… Пришли в Зеленый Город. К самому Чародею. А он им говорит: «Исполню ваши желания, если убьете злую Ведьму, что насылает на мой город крылатых бесов».

– Во, дело! – одобрил Ивашка. – Как наш Дьяк. Баш на баш. Услуга за услугу.

– Именно. Победили они ведьму. Не силой, а хитростью. Водой её облили – она и растаяла, как снег по весне. Приходят к Чародею за наградой. А там…

Марина замолчала.

В печи треснуло полено, выбросив сноп искр.

– Что там, матушка?

– А там оказалось, что Великий Чародей – никакой не маг. А обычный человек. Маленький, лысый и испуганный. Сидел за ширмой и дергал за веревочки, пуская дым и грохот, чтобы всех пугать.

– Тю… – разочарованно протянул Ивашка. – Обманщик?

– Нет. Просто… человек, который тоже заблудился. Он сам туда прилетел на… на большом пузыре по ветру. И стал править, потому что люди хотели верить в чудо.

– А Маша? – тихо спросила Дуняша. – Вернулась она домой?

– Вернулась, – сказала Марина, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. – Оказалось, что у неё были волшебные красные башмачки. Она могла вернуться в любой момент. Просто надо было поверить в себя. Стукнуть каблучком о каблучок и сказать: «Нет места лучше дома».

В избе повисла тишина.

Только ветер выл за стеной, напоминая, что здесь – не сказка. Здесь нет волшебных башмачков. И каблуком хоть обстучись – в XXI век не попадешь.

– Хорошая сказка, – зевнул Ивашка, устраиваясь на лавке. – Только жалко, что Чародей ненастоящий. С настоящим-то сподручнее было бы.

– Настоящие чародеи, Вань, – Марина встала, чтобы погасить лучину, – это мы сами. Когда страшно, а мы идем. Когда холодно, а мы греем.

Она задула огонек.

Темнота мгновенно наполнила избу, оставив только красноватый отсвет из устья печи.

Марина легла на свою лавку, укрываясь тулупом поверх одеяла.

В сказке Элли (или Маша) вернулась к маме и папе.

А Марина осталась здесь.

В чужом городе, который осаждает нечисть. С чужим именем на устах.

«Нет места лучше дома», – мысленно повторила она.

Но где её дом теперь?

Там, в Москве 2025-го, где ипотека и пустая квартира? Или здесь, где пахнет полынью, где под боком сопит приемыш-беспризорник, а где-то в степи едет мужчина, который ей даже не муж?

Мужчина, у которого есть своя, настоящая жена. Евдокия. Добрая, светлая, которая дала Марине платье и называет сестрой.

Совесть кольнула острой иглой.

«Я как та злая ведьма Гингема, – подумала Марина горько. – Прилетела в урагане и заняла чужую поляну. Только водой меня не растопишь. Я уже ледяная».

Сон навалился тяжелый, без сновидений.

За окном бродили Белые, шепча слова, от которых стыла кровь. Но в «Лекарне» спали крепко. Соль на пороге и железо в стенах держали оборону.

Пока держали.