Текст книги "Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)"

Автор книги: Алиса Миро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

Глава 7.2
Перестройка

Изба стонала. Но это был не стон боли, а звук трансформации. Визжала пила, глухо ухали топоры, в воздухе висела густая, золотистая взвесь опилок. Пахло резкой, живой свежестью сосновой смолы и благородным духом дуба. Запах перемен.

Посреди этого строительного хаоса стояла Марина. В руках у неё был кусок угля, перед ней – широкая доска, прислоненная к стене.

– Вот здесь, – она провела жирную черную линию поперек «чертежа». – От стены до печи. Высота – по пояс. Ширина – в два локтя.

Микула, старший артельщик, мужик с бородой, в которой застряла стружка, смотрел на доску как на еретическую икону. Он вытер пот со лба шапкой и крякнул.

– Высоко, матушка, – прогудел он осуждающе. – Это ж ни сесть, ни лечь. Лошадь поить – и то высоко. За таким столом стоя едят, что ли? Как кони?

– За ним не едят, Микула, – терпеливо объяснила Марина. – За ним работают. Это – граница.

Она постучала углем по чертежу.

– Здесь стою я. Там – гости. Это мой алтарь и моя крепость. Делай из дуба. И чтобы столешница была гладкая, как лед. Занозу посажу – оштрафую.

Микула покачал головой.

– Барство… Ну да хозяйка – барыня, деньги плачены. Сделаем твой… прилавок.

– Дальше, – Марина провела линию на стене, где было крошечное волоковое оконце. – Рубим здесь. И здесь.

– Окстись, вдова! – Микула аж топор опустил. – Выстудишь избу! Зима же лютая! Дыр таких понаделаешь – дров не напасешься.

– Не выстужу. Рамы делай двойные. Между ними – войлок проложишь. А слюду бери самую дорогую, «слудскую», прозрачную. Мне свет нужен, Микула.

Марина повернулась к пыльному лучу, пробивающемуся сквозь щель.

– Товар надо лицом показывать. В темноте только крысы живут, а у нас здесь – храм света.

Плотник только сплюнул в опилки.

– Чудная ты баба. Но платишь серебром, значит, будет тебе свет. Эй, робята! Вали простенок!

Работа закипела. Изба превращалась в цех. Старые лавки, вросшие в стены, были безжалостно выкорчеваны. На их месте появлялась зона комфорта. В бывшем «бабьем куту», за печью, Марина велела поставить легкую резную перегородку. Не сплошную стену, а ажурную решетку, пропускающую воздух, но скрывающую от любопытных глаз. Там, в глубине, встал небольшой столик и два кресла. Это был VIP-зал. Кабинет психоаналитика. Место для исповедей.

Афоня, загнанный шумом на самый верх, сначала ворчал и кидался сухой штукатуркой. Но Марина предусмотрела и это.

– Микула, и вот тут, в углу за печью… малую лесенку приладь. К лазу на чердак. Ступеньки широкие сделай, удобные.

– Кошке, что ль? – удивился плотник.

– Хозяину. Старенький он у меня, прыгать тяжело.

К вечеру, когда утих визг пилы, изба преобразилась. Плотники ушли, унося инструменты и звеня монетами. Марина осталась одна посреди обновленного пространства. Она взяла влажную тряпку.

Подошла к главному объекту. Барная стойка.

Массивная, дубовая, тяжелая. Она делила пространство избы на две четкие зоны: «цех» с печью и рабочим местом и «зал» с пространством для гостей.

Марина провела тряпкой по свежему дереву. Влажный след проявил красивую текстуру дуба. Дерево пахло лесом и силой. Свет из расширенных окон, пусть пока затянутых временной бычьей пузырной пленкой, падал иначе. Он заливал столешницу, превращая её в сцену. Марина поставила на гладкую поверхность свой любимый медный ковш. Звякнуло.

Она оперлась руками о стойку, окинула взглядом помещение. Бревна стен были гладко отесаны и светлели свежими срезами. Резная ширма VIP-зоны отбрасывала причудливые тени. Высокий «бар» задавал вертикаль. Это больше не была кухня Бабы-Яги. И не курная изба крестьянки. Это был первый в истории Московской Руси лофт-бар.

– Ну вот, – сказала Марина пустоте. – Стены готовы. Осталось наполнить их смыслом.

Сверху, по новой персональной лесенке, осторожно спустился Афоня. Потрогал лапкой край барной стойки. Понюхал. Одобрительно чихнул. Лесенка ему понравилась. А значит, проект согласован в высшей инстанции.

Марина чувствовала, что если не смоет с себя этот день, то просто треснет по швам, как пересохшая бочка.

Строительная пыль, казалось, въелась не только в поры, но и в душу. Волосы напоминали паклю, которой конопатят щели, кожа на руках стала шершавой, как пергамент у старого дьяка.

Для женщины, которая привыкла к еженедельному пилингу и увлажняющим маскам, это было физической пыткой. Она чувствовала себя немытой. Дикой.

– Топи баню, Дуняша, – скомандовала она. – И не просто погреться. У нас сегодня… санитарный день. Генеральная уборка тела.

Пока Дуняша возилась с дровами, Марина устроила в избе знахарский уголок.

Она выгребла из ведра кофейный жмых – влажные, черные отходы производства, которые Афоня обычно высыпал под крыльцо «от муравьев».

– Золотой фонд, – пробормотала Марина, вываливая жмых в глиняную миску.

Добавила туда щедрую порцию засахаренного меда – того самого, «каменного», из монастырских запасов.

Плеснула густых, как сметана, сливок.

Перемешала деревянной ложкой. Масса получилась тягучей, зернистой, с одуряющим, диким запахом кофе и сладости.

Рядом встали другие миски: желтки трех яиц (вместо шампуня), настой крапивы (ополаскиватель) и маленькая баночка с драгоценной смесью: топленый гусиный жир, взбитый с каплей масла, настоянного на чабреце.

– Матушка, готово! – крикнула со двора Дуняша. – Угар вышел, камни – звери!

Баня «по-черному» – это испытание для неподготовленной психики.

Внутри было темно, как в преисподней. Стены и потолок, покрытые вековой, бархатной сажей, поглощали скудный свет лучины. Трубы не было – дым выходил через приоткрытую дверь и волоковое оконце, но горький, копченый дух пропитал здесь каждое бревно.

Зато жар… Жар был мягким, обволакивающим, не обжигающим кожу, а проникающим в самые кости.

Марина шагнула в черноту, разделась и плеснула на раскаленные камни отвар мяты.

Пш-ш-ш!

Камни огрызнулись, выплюнув облако невидимого, ядреного пара. Он ударил в потолок и медленно осел вниз, прижимая к полку.

– Ложись, Дуня. Сейчас будем делать из тебя царевну.

Когда Марина зачерпнула горсть черной кофейно-медовой массы и начала натирать ею плечо девушки, Дуняша взвизгнула и дернулась.

– Матушка! Ты ж только отмылась! Зачем грязью мажешься⁈ Грех это – еду переводить да тело пачкать!

– Это не грязь, темнота. Это скраб. Волшебная мазь.

Марина с усилием, круговыми движениями растерла смесь по спине девушки.

– Кофейные зерна старую кожу снимают, как шелуху. А мед питает. Терпи, красавица требует жертв.

Дуняша терпела, хотя и поскуливала, когда жесткие крупинки царапали распаренное тело. В бане пахло странно и одуряюще: горький дым, распаренный березовый веник и сладкий, кондитерский дух кофе. Словно дорогая кофейня сгорела посреди березовой рощи.

– А теперь – смывай!

Дуняша опрокинула на себя ушат теплой воды. Черные ручьи побежали по белому телу, исчезая в щелях пола.

Она провела ладонью по мокрому плечу.

Замерла.

Провела еще раз. Глаза её округлились, сверкнув белками в полумраке.

– Ой…

– Что?

– Гладкая… – прошептала Дуняша потрясенно. – Матушка, она ж как шелк! Как у младенца! Скрипит даже!

Марина улыбнулась сквозь пар.

– То-то же. Это называется эксфолиация. Хотя не забивай голову. Зови это «кофейным обновлением».

Они мыли головы желтками, которые пенились не хуже сульфатного шампуня, ополаскивались крапивой. Марина чувствовала, как с каждым вылитым ковшом воды с неё стекает напряжение, страх, усталость и пыль веков.

Она смывала с себя вдову-торговку и снова становилась собой. Женщиной.

В избу они вернулись распаренные, красные, в чистых рубахах, благоухающие травами и медом. Кожа дышала. Каждая клеточка вибрировала от чистоты.

– Садись к свету, – Марина подвинула Дуняшу к начищенному медному блюду, заменявшему зеркало. – Финальный штрих.

На столе стояла плошка с сажей, смешанной с каплей масла (древняя тушь). И ломтик свежей свеклы.

– Закрой глаза.

Марина мазнула мизинцем по саже, аккуратно провела по линии роста ресниц. Чуть растушевала пальцем внешний уголок, создавая дымку.

– Открой.

Глаза Дуняши, и без того большие, стали огромными, глубокими и таинственными. Smoky eyes по-древнерусски.

Потом Марина коснулась пальцем среза свеклы. Не нарисовала яркие круги на щеках, как делали деревенские бабы, а нанесла пигмент на «яблочки» скул и тщательно, до полупрозрачности, растерла к вискам.

Лицо девушки изменилось. Ушла деревенская простота, появилась свежесть и скульптурность.

Дуняша посмотрела в медное блюдо. И не узнала себя.

Из мутного отражения на неё смотрела не замарашка-служанка, а боярышня. Кожа сияет, румянец нежный, как утренняя заря, глаза – омуты.

– Красавица… – выдохнула она, трогая щеку, боясь стереть наваждение. – Неужто я?

Марина встала рядом, ловя своё отражение.

Чистые, блестящие волосы рассыпались по плечам. Кожа, напитанная медом и жиром, светилась. Взгляд стал ясным, жесткость ушла.

Она больше не выживала. Она жила.

– Запомни этот рецепт, Дуня, – сказала Марина, вытирая пальцы от сажи тряпицей. – Скоро мы будем продавать не только кофе и пряники. Мы начнем продавать бабам их мечту.

Она посмотрела на баночку с остатками скраба.

– Мечту быть красивыми. И поверь мне, за это они отдадут последние медяки.

«Coffee Body Scrub, – мысленно приклеила она этикетку. – Премиальная линейка. Надо будет бересты на упаковку нарезать покрасивее. И ленточкой перевязать».

Глава 8.1
Женсовет

Полдень ворвался в избу потоками ослепительного весеннего света.

Новые окна – широкие, с двойными рамами, затянутые лучшей, прозрачной как слеза «слудской» слюдой – работали как прожекторы.

Солнечные лучи падали на главный алтарь этого храма – массивную дубовую столешницу. Плотник Микула постарался на славу: дерево было отполировано до зеркального блеска, пропитано маслом и пахло воском и лесом.

Марина стояла за стойкой. На ней было её вишневое платье (теперь уже привычная униформа), волосы, вымытые вчерашним желтком, сияли темным золотом, а лицо после «банной алхимии» светилось свежестью.

Она протирала и без того чистый медный ковш, ожидая гостей.

Дверь распахнулась широко, с размахом.

– Матушки мои! – голос Домны заполнил всё пространство раньше, чем вошла сама купчиха. – Это что ж такое деется?

Домна вплыла внутрь, шурша парчой и звеня монистами. Она огляделась, открыв рот.

Исчезли темные углы. Исчезла вековая копоть.

Посреди избы, разделяя мир на «до» и «после», стояла Она.

Стойка.

Домна подошла, осторожно, как к дикому зверю. Погладила гладкий дуб ладонью.

– Высоко-то как… – протянула она. – И не присесть? Ну чисто клирос в церкви, только веселее. Где лавки, Марина? Стоя пить будем, как лошади на водопое?

– Это стоялец, сударыня, – улыбнулась Марина. – Место для быстрых вестей. Здесь не рассиживаются, как квашни на печи. Здесь бодрость берут.

Она мягко, но настойчиво положила локоть Домны на столешницу.

– Оперись. Вот так. Спина прямая, подбородок выше. Чувствуешь?

Домна выпрямилась. Встала в позу «руки в боки», только с опорой. Взгляд её изменился. Из расслабленной кумушки она превратилась в собранную, деловую женщину.

– А ведь удобно… – удивилась она. – И пузо не мешает, и видать всех. Высоко сижу… то есть стою.

Дверь снова скрипнула. Тихо, почти незаметно.

В полосу света шагнула темная, худая фигура, закутанная в плотный плат.

Евдокия.

Увидев яркую, громкую Домну, жена Воеводы замерла на пороге. Она явно хотела уйти. Ей было неловко – пришла в людное место, да еще и купчиха здесь…

Марина среагировала мгновенно.

– Евдокия Андреевна! – громко, но уважительно приветствовала она, как лекарь важного пациента. – Проходите. Как раз вовремя. Ваше лекарство готово.

Слово «лекарство» сработало как щит. Евдокия выдохнула. Она здесь не ради грешного удовольствия. Она лечится. У неё предписание.

Домна, баба хитрая и не злая, мгновенно подыграла:

– Ой, и мне, матушка, плесни лекарства! От тоски сердечной да от скуки смертной. А то муж уехал, выть хочется.

– Всем налью, – кивнула Марина. – В честь обновления – особое средство. «Боярское с шапкой».

Она повернулась к печи.

В медном ковше грелись густые сливки. Не доводя до кипения, Марина сняла их с огня. Взяла венчик – пучок тонких березовых прутьев, которым обычно взбивали яйца.

И начала работать.

Вжик-вжик-вжик.

Звон дерева о медь был ритмичным и быстрым. Марина взбивала яростно, насыщая жирную жидкость воздухом, превращая её в плотную, сладкую пену. Рука заныла, но она не остановилась, пока сливки не встали «шапкой».

Затем она взяла глиняные чашки с уже налитым черным, крепким отваром.

И аккуратно, ложкой, выложила сверху белое облако.

– Прошу, – она подвинула чашки по гладкой стойке.

Евдокия подошла, сняла плат, открывая бледное, но уже не такое изможденное лицо. Осторожно коснулась губами пены.

– Как облако… – прошептала она. – Белое… скрывает черное.

Она сделала глоток. Мягкая сливочная сладость сменилась терпкой горечью корня.

– И не горько совсем. Смиренно… И тепло.

– Ой, гляньте! – прыснула Домна, утираясь рукавом. – Усы! Усы белые!

У Евдокии над верхней губой осталась полоска пены. Жена Воеводы смутилась, вспыхнула, хотела вытереть, но вдруг посмотрела на Домну (у которой усы были еще пышнее) и… улыбнулась.

Впервые. Искренне.

– И у тебя, Домна, – тихо сказала она.

– А мы теперь усатые боярыни! – захохотала купчиха, хлопая ладонью по стойке.

Атмосфера, натянутая как струна, лопнула, рассыпавшись женским смехом.

– А теперь – за ширму, – скомандовала Марина, беря свою чашку. – Разговор есть. Не для лишних ушей.

Она провела их в угол, отгороженный резной перегородкой.

Там, в полумраке, стоял низкий столик и кресла с подушками. VIP-зона XV века. Здесь пахло не кухней, а дорогими духами (розовой водой Евдокии) и секретами.

Они сели. Расслабились.

– Потап-то мой, – начала Домна, облизывая ложку, – совсем плох. Открыл корчму на дальнем тракте, у Засеки. Думал, перехватит народ. А там пусто.

– Чего так? – спросила Марина, хотя знала ответ.

– Боятся мужики. Слух прошел про «медвежье проклятие». Мол, кто с Потапом свяжется, тот зверем станет и голос потеряет. – Домна довольно прищурилась. – А он и правда сипит до сих пор. Глотку-то ты ему знатно прожгла, ведьма.

Евдокия молчала, глядя в чашку. Потом вдруг произнесла твердым, неожиданно властным голосом:

– И пусть боятся. Порядка в городе больше будет. А то распустились без твердой руки.

Она подняла глаза на Марину. Взгляд был прямым и жестким.

– Дьяк Феофан мне ведомость вчера прислал. Спрашивал, как быть: новая вдова в городе объявилась, дом сняла, а документы… странные. Я велела записать. И не трогать. Лекари и хозяйки нам нужны.

Марина встретилась с ней взглядом.

Евдокия знала.

Она видела ту грамоту с сургучом. Она поняла, что документы куплены. И она это санкционировала.

Это была не забитая жена. Это была исполняющая обязанности Наместника. Пока Глеб воюет мечом, она правит пером.

Марина обвела их взглядом.

Домна – Деньги и Связи (знает всё про всех).

Евдокия – Власть и Закон (админресурс).

И она, Марина – Мозг и Технологии.

– Мужики уехали махать мечами, девочки, – тихо сказала она. – А город остался на нас. Пока они вернутся, мы тут такой порядок наведем, что они не узнают.

Евдокия кивнула. Слизнула сладкую пену с губы.

– Наведем. Варлаам третьего дня жаловался, что я пост нарушаю… Сладкое пью, в кофейню к «еретичке» хожу. Грозился епитимией и письмом Владыке.

– И что вы? – насторожилась Марина. Монах был опасен.

– А я ему сказала: «Не лезь, отче, в бабьи дела. Это не чревоугодие, а лекарство для немощной плоти. А будешь давить – десятину на монастырь пересчитаю. Глеб Силыч давно хотел проверить ваши амбары». – Евдокия усмехнулась тонко, одними губами. – Затих.

Марина подняла свою чашку.

– За наш… Совет, – сказала она.

Дзынь.

Глухо стукнулась глина о глину.

В солнечных лучах, пробивающихся сквозь ширму, кружились золотые пылинки.

Теневое правительство города Верхний Узел приступило к работе.

Глава 8.2
Песочная алхимия

Полуденная нега в «Черном Солнце» была почти осязаемой. Сахар и кофеин сделали свое дело: Домна раскраснелась, как сдобная булка, и ослабила ворот парчовой шубки. Евдокия задумчиво водила пальцем по краю пустой чашки, на дне которой еще оставалась сладкая пена.

Марина, протирая за стойкой бокалы, заметила, что воды в вёдрах на донышке, а дрова прогорели. Афоня, конечно, Хозяин, но таскать тяжести – не домового дело, а Дуняша и так с ног сбилась.

В этот момент дверь приоткрылась.

Не распахнулась, впуская гостя, а чуть скрипнула, образовав узкую, вороватую щель.

В эту щель, вместе с клубом морозного пара, просочилось нечто.

Маленькое, серое, лохматое.

Мальчишка лет десяти. На нем висел драный зипун с чужого плеча, подпоясанный веревкой, на ногах хлюпали огромные, стоптанные взрослые валенки. Лицо было серым от въевшейся копотью грязи, нос пылал красной сливой, а из-под нависшей шапки-ушанки зыркали два цепких, умных глаза.

Он не вошел. Он втек в помещение, стараясь слиться с бревенчатой стеной, чтобы хоть минуту постоять у теплой печи, пока не погонят.

В теплый аромат кофе, сливок и дорогих духов ворвался резкий, кислый запах мокрой псины, немытого тела и уличной безнадеги.

Домна брезгливо сморщила нос, прикрываясь надушенным платочком.

– Фу… Тянет-то как! Псиной или помойкой. Марина, гони оборвыша! Весь дух портит, только расслабились.

Евдокия, движимая рефлексом христианского милосердия (и, возможно, чувством вины за свое пиршество), полезла в сумочку-лакомку на поясе.

– Бог подаст, сиротка… – прошептала она, нащупывая мелкую монетку. – Иди с миром, купи хлебца…

Марина вышла из-за стойки. Быстро, но без агрессии.

Она мягко перехватила руку Евдокии с зажатой «деньгой».

– Не балуй, Евдокия Андреевна, – тихо, но твердо сказала она. – Испортишь работника. Даром – только чирей садится. Никакой милостыни. Только честный обмен.

Она подошла к мальчишке. Тот мгновенно вжал голову в плечи, ожидая привычного подзатыльника. Его красные, цыпкастые руки судорожно комкали край зипуна.

– Как звать? – спросила Марина деловым тоном.

Пацан моргнул. Не бьют?

– Ивашка… Сморчок я. Местный.

– Местный, говоришь? Значит, город знаешь.

Марина присела перед ним на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне. Вишневое сукно коснулось грязного пола, но ей было все равно.

– Ты на воротах отираешься. Всё видишь. Кто сегодня в город заехал из богатых?

Ивашка шмыгнул носом, вытирая его рукавом. Вопрос был странный, но понятный. Информация – товар. За неё не бьют, за неё платят.

– Два обоза с рыбой из Белоозера, – выпалил он сипло, косясь на недоеденный пряник на столе Домны. – Мороженая, судак да лещ. Скука.

– Еще?

– И купец. Чудной. Согдиец, сказывают. Или перс. С охраной, злой, как черт. У него колесо заднее треснуло на въезде, телега тяжелая. Сейчас у кузнеца Игната стоит, матерится по-своему.

– Что везет? – Марина не сводила с него глаз.

– Ткани в тюках, цветные, яркие – аж в глазах рябит. И масло в склянках. Дух от воза идет – аж голова кружится. Как в раю. Розами пахнет и… чем-то сладким.

Домна, до этого воротившая нос, резко повернула голову, как охотничья собака на стойке. Уши купчихи настроились на волну «дефицит».

– Согдиец? Ткани? И масло розовое? – переспросила она, мгновенно забыв про запах псины. – А ну-ка, Сморчок, далеко он стоит?

– У кузни. До вечера точно провозится, там ось менять надо.

Марина выпрямилась.

«Анализ кандидата завершен, – щелкнуло в голове. – Наблюдателен. Обладает нюхом. Умеет структурировать информацию. Готовый скаут».

– Есть хочешь? – спросила она прямо.

– Ага, – выдохнул Ивашка. Глаза его загорелись голодным блеском. Живот предательски заурчал.

Марина взяла пустое ведро, стоящее у лавки.

– Слушай задачу. Бери ведро. Беги на крутой берег, где ветром снег сдувает. Или к печникам сходи. Накопай мне песка.

– Песка? – удивился мальчишка. – Зимой?

– Песка. Мелкого, желтого, сухого. Без камней, без глины, без мусора. Чистое золото мне нужно, понял? Принесешь половину ведра – накормлю горячей похлебкой и дам пряник с собой. Целый.

Она посмотрела на него строго.

– Обманешь, грязь принесешь или схалтуришь – с лестницы спущу, и больше на порог не пущу. По рукам?

Ивашка схватил ведро обеими красными ручищами. Для него это была не милостыня. Это был подряд. Взрослый разговор.

– По рукам, барыня! Я мигом! Я место знаю, где сухой лежит!

Он развернулся и исчез за дверью, только ведро громыхнуло.

Марина вернулась за стойку, вытирая руки полотенцем.

– Нам нужны ноги, девочки, – сказала она, ловя удивленные взгляды подруг. – И уши. Этот далеко пойдет, если его отмыть и накормить. Уличная разведка.

– А песок зачем, матушка? – не выдержала Домна, ерзая на месте (ей уже не терпелось бежать к согдийцу). – Полы сыпать? Так чисто же.

– Сейчас он принесет, я вам покажу настоящий фокус, – загадочно улыбнулась Марина. – Называется «Кофе по-восточному». Как у того согдийца на родине. Будем варить на раскаленном песке. Вкус – совсем другой. Тягучий, как шелк…

Евдокия и Домна переглянулись. Жизнь в этом городе, еще вчера серая и скучная, становилась всё интереснее с каждой минутой.

Дверь за Ивашкой захлопнулась, впуская в избу морозный пар.

– Так, – Марина хлопнула в ладоши, переключаясь в режим кризис-менеджера. – Представление начинается, а реквизит не готов.

Она повернулась к Дуняше, которая домывала последнюю тарелку.

– Дуня, бросай посуду. Бери коромысло.

– Куда, матушка?

– По воду. Полный бак нужен. И дров. Сухих, березовых, жарких. У нас в поленнице, поди, одна осина осталась?

– Осина, – вздохнула Дуняша. – И та сырая, шипит только.

– Беги к соседу, к деду Макару. Купи у него вязанку березовых, скажи – я серебром отдам. Песок греть – это тебе не кашу варить, тут жар нужен, как в аду.

Дуняша, накинув платок и подхватив ведра, умчалась.

Марина осталась одна перед лицом взыскательной публики в лице двух боярынь.

– А песок-то куда сыпать будешь? – поинтересовалась Домна, оглядывая чистый стол. – На скатерть?

– Верный вопрос, – кивнула Марина. – Ищем «песочницу».

Она нырнула головой в нижний ларь, где хранился всякий хлам, доставшийся в наследство от прежних жильцов избы. Гремела железом, чихала от вековой пыли.

– Ага! Иди к мамочке.

На свет божий была извлечена чугунная сковорода.

Это был монстр кулинарии. Диаметром с колесо телеги, черная от нагара, тяжелая, как грехи дьяка Феофана. Ручка у неё была давно отломана, но борта были высокими и толстыми.

– Страшна, как смертный грех, – резюмировала Марина, сдувая паутину. – Зато тепло держит, как доменная печь.

Она с усилием водрузила чугунину прямо на красные угли в устье печи. Пусть прокаливается.

Затем взяла свой любимый медный ковшик. Посмотрела на него критически.

Широкий. Удобный, чтобы черпать воду из кадки, но бестолковый для кофе.

«Площадь испарения слишком большая, – пробормотала она. – Аромат улетает, пенка рвется. Нужна коническая форма».

Она взяла тяжелые кузнечные клещи, которыми ворошила угли.

– Ты чего посуду портишь, матушка? – ахнула Евдокия, видя, как Марина примеривается к краю ковша.

– Это не порча, это… доработка.

Марина сжала клещи. Медь жалобно скрипнула. Край ковшика подогнулся внутрь, образуя некое подобие суженного носика. Получилось криво, грубо, но горловина стала уже.

– М-да… – Марина оглядела свою работу. – Вид, будто медведь жевал. Нужен кузнец. Нормальный медник, который выстучит мне правильную форму. Ладно, пока сойдет.

Тут дверь распахнулась.

Влетел Ивашка.

Он был похож на снеговика, которого протащили по грязи. Красный, запыхавшийся, шапка набекрень. Но в руках он сжимал ведро, полное тяжелой, серой массы.

– Вот! – выдохнул он, ставя ношу на пол. Лужа тут же начала растекаться от ведра. – С обрыва взял! Чистый! Еле наскреб, там наст твердый!

Марина заглянула в ведро.

Песок был мокрым, ледяным, перемешанным с мелкими камешками. Но это был песок.

– Молодец, Сморчок. Тащи сюда.

Она взяла ведро и, не дрогнув, опрокинула его содержимое на раскаленную сковороду.

Ш-ш-ш-ш!

Изба наполнилась звуком рассерженной змеи. Клубы белого пара ударили в потолок. Мгновенно запахло не кофе, а сыростью, речной тиной и мокрой глиной.

Домна брезгливо помахала платочком:

– Фу, болотом несет! Ты нам жаб варить собралась?

– Терпение, сударыни, – спокойно ответила Марина, начиная мешать тяжелую серую кашу деревянной лопаткой. – Вода уходит, жар остается.

Пар валил еще минуты три. Ивашка, завороженный, смотрел, как серая жижа начинает светлеть.

Постепенно шипение стихло. Песок высох. Из грязно-серого он стал золотистым, рассыпчатым. Тиный запах исчез, сменившись сухим, горячим духом – запахом раскаленной пустыни. Жар от сковороды шел такой, что лицу стало горячо за три шага.

– Готово, – Марина разровняла барханы лопаткой.

Она кивнула Ивашке на дальний угол.

– Бери миску, там на печи щи в горшке. И пряник возьми в корзине. Ешь, ученик. Ты зачислен в артель.

Ивашка не стал спрашивать, что такое артель. Он схватил ложку.

Марина повернулась к дамам. Взяла свой помятый, изувеченный клещами ковшик. Теперь, с подогнутыми краями, он отдаленно напоминал клюв хищной птицы.

Внутри была темная смесь: две ложки драгоценной кофейной пудры (Марина отмеряла их с точностью аптекаря, сердце кровью обливалось, но имидж требовал), ложка сахара и ледяная колодезная вода.

– А теперь смотрите, – тихо сказала она. – Магия начинается не в словах, а в жаре.

В избе стало тихо. Даже Ивашка перестал хлебать суп и вытянул шею.

Марина погрузила дно ковшика в раскаленный песок.

Шурх.

Звук был мягким, шуршащим. Песок, словно живой, подался, обнимая медь со всех сторон.

– На огне, – пояснила Марина, не отрывая взгляда от темной глади воды, – жар бьет только снизу. Вода закипает рывком, дух горит, вкус становится плоским. А здесь…

Она чуть двинула ковшик глубже, зарывая его «по пояс».

– … здесь жар везде. Он обнимает. Кофе не варится, он томится. Как каша в русской печи, только быстрее.

Секунды текли густо.

Домна наклонилась над «песочницей», рискуя опалить румяна.

– Ничего ж не происходит, – шепнула она разочарованно. – Вода и вода.

– Жди.

И тут началось.

По темной поверхности пошла рябь. Но не пузыри кипения, нет.

Жидкость начала дышать.

По краям, у самых медных стенок, родилась пена. Светло-коричневая, плотная, «кремовая». Она начала медленно, неотвратимо ползти к центру, затягивая черное зеркало воды.

– Ох… – выдохнула Евдокия.

Пена сомкнулась. И начала расти.

Она поднималась шапкой, вспухала, грозя выплеснуться через край. Это было похоже на живое существо, рвущееся на волю.

В тот момент, когда казалось, что катастрофа неизбежна и драгоценный напиток уйдет в песок, Марина сделала неуловимое движение.

Она легко приподняла ковшик над песком.

Разрыв контакта. Жар ушел.

Пена тут же, словно послушный зверь, опала, успокоилась, вернулась в границы сосуда.

– Первый вздох, – прокомментировала Марина.

Она снова погрузила ковшик в песок.

Шурх.

– Зачем опять? – не выдержал Ивашка с полным ртом хлеба.

– Чтобы вкус раскрыть. Три раза поднять надо. Три вздоха.

Пенная шапка снова поползла вверх, уже быстрее, увереннее. Она стала темнее, гуще, карамельнее. Аромат, вырвавшийся из ковшика, был таким плотным, что его хотелось укусить. Жженый сахар, орех, дым и что-то цветочное.

Марина снова подняла ковшик. И снова опустила.

Третий подъем был самым красивым. Пена стояла высокой короной, дрожала, но держалась.

Марина сняла ковшик окончательно.

Взяла глиняную чашку (маленькую, на пару глотков – дефицит надо вводить визуально).

Тонкой струйкой, по стенке, она перелила густую, тягучую как смола жидкость. Пенка легла сверху плотным слоем, не исчезла, не растворилась.

– Пробуйте, – она подвинула чашку Домне. – Только осторожно. Он горячее огня.

Домна взяла чашку двумя пальцами. Подула на пену. Сделала крошечный глоток, втягивая жидкость вместе с воздухом (как учила Марина – сёрпая).

Глаза купчихи округлились.

– Матушка… – просипела она, хватая ртом воздух. – Он же… Он же густой! Как кисель, только бодрый! И не горчит совсем. Бархатный…

Евдокия тоже потянулась:

– Дай и мне причаститься, Домна.

Марина стояла, прислонившись к теплой печи, и смотрела на золотистый песок.

«Технология отработана. Качество – премиум, – думала она мрачно. – Но в мешке осталось зерен на три таких шоу. Надо что-то делать с наполнением. Иначе через два дня мы будем варить песок не для кофе, а вместо кофе».

Последняя гостья ушла, унося с собой запах дорогих духов и шлейф сплетен.

В «Черном Солнце» воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском догорающих в печи поленьев.

Марина подошла к двери и с лязгом задвинула тяжелый дубовый засов.

Повернулась.

Ивашка стоял у порога, переминаясь в своих мокрых чунях. Он уже не жался к теплу, а медленно, обреченно натягивал шапку поглубже, готовясь к выходу в ледяную ночь. В его глазах читалось: «Ну, погрелся, поел – и на том спасибо».

– Ты куда намылился, работничек? – спросила Марина, вытирая руки тряпкой.

Ивашка замер.

– Так… домой. К трубам монастырским. Там тепло, если сторож палкой не гоняет.

– Отставить трубы. На улице минус двадцать, если не больше. Замерзнешь – кто мне завтра песок таскать будет?

Марина подошла к сундуку в углу. Вытащила старый, потертый, но толстый овчинный тулуп (оставшийся от прежних жильцов или купленный «на всякий случай»). Бросила его в теплый угол за печью, на широкую деревянную лавку-приступок.

– Вот твоя каюта. Тулуп стелишь, шапку под голову. Утром – подъем с первыми петухами.

Мальчишка смотрел на тулуп как на царскую мантию. Спать в тепле? В доме? Не на соломе?

Он шмыгнул носом, пряча влажный блеск в глазах, и пулей метнулся в угол. Зарылся в овчину, только нос торчит.

– Спи, – буркнула Марина. – А у нас с Дуней еще дела есть. Лабораторные.