Текст книги "Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)"

Автор книги: Алиса Миро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

Глава 4.4
Запах золота

Финальным аккордом стал Москательный ряд.

Здесь пахло так, что с непривычки кружилась голова. Не сыростью и кожей, а далеким, сказочным Востоком. Острый перец, сладкая, дурманящая корица, терпкая гвоздика, шафран.

Каждый вдох здесь стоил денег.

Марина подошла к лавке знакомого торговца (того самого, что продавал ей перец для «Зверобоя»).

Мужик, увидев её, расплылся в улыбке. Он уже слышал, что «бешеная вдова» творит чудеса, и жалел, что в прошлый раз продал ей перец так дешево.

– Гвоздика есть? – спросила Марина, вдыхая аромат.

– Есть, матушка. Индийская. Дорогая, страсть. На вес золота идет.

– Сыпь. Золотник*.

(Золотник – 4,2 грамма).

– И имбиря сухого. И перца душистого, того, что «ямайским» кличут (или просто «круглым»).

Дуняша с трепетом складывала крошечные, драгоценные пакетики в кошель.

В голове Марины щелкал калькулятор. Это были инвестиции в «Рождественский Эксклюзив». Пряности стоили безумно дорого, но они окупятся сторицей.

Пряник без гвоздики – это просто сладкий хлеб.

А пряник с гвоздикой, корицей и имбирем – это Магия Рождества. Это вкус праздника, за который люди готовы платить любые деньги, лишь бы почувствовать радость посреди темной зимы.

Они возвращались домой, нагруженные свертками.

Марина шла по грязной улице, скользя валенками по ледяным колдобинам, но чувствовала себя иначе.

В её голове уже сложился образ.

Не серая мышь в заячьем тулупе.

А строгий, хищный стан в вишневом сукне. Высокий ворот, подпирающий подбородок. Золотая искра галуна на манжетах. Собранные волосы. Прямая, как струна, спина.

Образ женщины, которая не просит милостыню, а диктует условия.

– Скоро, Дуняша, – сказала она, вдыхая морозный запах городского дегтя и дыма. – Скоро мы будем выглядеть так, что сам Воевода шапку ломать начнет, еще не успев войти.

– Он и так снимает, матушка, – хихикнула Дуняша в варежку. – Как входит – сразу шапку долой.

– То из вежливости, дурочка. Или от жары, – усмехнулась Марина, щурясь на холодное солнце. – А будет – от восхищения.

Она толкнула калитку своего двора. Над входом висел черный круг. До Рождества оставалось всего ничего. И Марина собиралась встретить его во всеоружии.

* * *

Сочельник опустился на город плотной синей шапкой.

В большинстве домов сегодня пахло пресным сочивом (вареным зерном с медом) и рыбой – пост еще держал людей за горло ледяной рукой, хотя ожидание праздника уже вибрировало в морозном воздухе.

Но в кофейне пахло иначе.

Здесь пахло не смирением. Здесь пахло магией, пожаром и восточным базаром одновременно.

Марина стояла у устья печи. Лицо её раскраснелось от нестерпимого жара, рукава старой рубахи были закатаны до локтей.

Перед ней, прямо на красных углях, стоял чугунный казанок.

Внутри происходило таинство.

– Матушка! – взвизгнула Дуняша, с ужасом заглядывая через плечо хозяйки. – Горит! Ей-богу, горит! Черное всё, как смола! Испортили сахар! Грех-то какой!

В казанке булькала густая, вязкая лава цвета ночного неба. Пузыри лопались с тягучим, чмокающим звуком «плюх… плюх…», выпуская струйки едкого, сладкого дыма.

– Отставить панику, – спокойно сказала Марина, не переставая мешать массу длинной деревянной ложкой. – Это не гарь, Дуняша. Это – жженка. Основа нашей славы.

Она знала, что делает. Для настоящих северных пряников – козуль – сахар нужно не просто растопить. Его нужно убить температурой и воскресить в новом качестве. Превратить приторную белую сладость в черную, горьковатую, сложную субстанцию.

– А теперь – самый опасный момент. Отойди к стене.

Марина взяла ковш с крутым кипятком.

Глубокий вдох.

Она плеснула воду в кипящий сахар.

ПШ-Ш-Ш-Ш!

Столб раскаленного пара с ревом вырвался из котла, ударив в закопченный свод печи. Казалось, там взорвался маленький вулкан.

Дуняша ойкнула и присела, закрыв голову руками. Даже Афоня на печи поперхнулся и чихнул, прикрыв усы лапкой.

Марина, не моргнув глазом, продолжала мешать. Вода усмирила сахарную лаву, превратив её в темный, глянцевый сироп.

Теперь – жир. Кусок сливочного масла скользнул в горячую тьму и растаял желтыми, солнечными разводами.

И, наконец, главное. Инвестиции.

Марина достала берестяные пакетики, купленные у Зелейника.

– Смотри, Дуняша. Это не пыль. Это золото.

В котел посыпалась молотая корица. Следом – терпкая гвоздика, растертая в ступке в пыль. И щепотка сухого имбиря.

Запах изменился мгновенно. Едкая нота жженого сахара ушла на второй план, уступив место теплому, обволакивающему, пряному духу. Так пахнет Рождество в Европе. Так теперь будет пахнуть Рождество в Верхнем Узле.

– Сыпь муку. Ржаную.

Марина месила тесто прямо в большой глиняной миске.

Оно было тяжелым. Плотным. Это не мягкая пшеничная сдоба. Это суровое тесто Севера.

Под руками оно ощущалось как теплая, живая глина. Оно не липло к пальцам, оно блестело маслянистым, темно-шоколадным, почти черным глянцем.

– «Черный бархат», – прошептала Марина, отщипывая кусочек.

На вкус оно было жгуче-пряным, сладким, но с благородной горчинкой.

На столе, присыпанном серой мукой, началась формовка.

Формочек у Марины не было. Она взяла свой маленький острый нож.

– Никаких печатных досок, – сказала она. – Только живая рука. Штучная работа.

Она раскатала пласт толщиной в палец.

Лезвие ножа пошло по темному тесту, оставляя четкий срез.

Первым родилось Солнце. Идеальный круг, а вокруг – острые, изгибающиеся лучи-языки пламени. Знак кофейни.

Вторым был вырезан Петух. Гордый, с пышным хвостом и высокой грудью. Оммаж Генеральному директору курятника.

Третьим Марина вырезала Оленя. Мощного, с ветвистыми рогами, упершегося копытом в землю.

Дуняша смотрела, как под ножом рождаются звери.

– Это для Воеводы? – тихо спросила она, кивнув на оленя.

– Это символ мужской силы, – уклончиво ответила Марина, но уголки её губ дрогнули. – Лесной зверь. Благородный. И опасный.

Рядом сопел Афоня. Он тоже хотел участвовать.

Марина дала ему кусок теста.

Домовой своими мохнатыми лапками скатал несколько кривых, но очень симпатичных шариков и приплюснул их, оставив отпечаток ладошки.

– Особая лепка, – одобрила Марина серьезно. – Серия «От Хозяина».

Противень ушел в печь всего на десять минут.

Пряники не должны были подняться буханкой. Они должны были запечься, затвердеть, стать хрустящими, как карамель.

Когда Марина достала их, изба наполнилась таким ароматом, что в дверь начали скрестись соседские коты.

Пряники лежали на деревянной доске – черные, блестящие, твердые как камень.

– Остынут – станут еще тверже. Их не жуют как хлеб, Дуняша. Их рассасывают. Смакуют. Или макают в кофе.

Теперь – роспись.

Марина взбила яичный белок с сахарной пудрой до состояния белоснежной, тягучей помадки – «айсинга».

Кондитерского мешка у неё не было.

Она взяла промасленную бумагу, в которую были завернуты дорогие специи от зелейника (выкидывать такую ценность было бы преступлением), и свернула тугой кулечек-фунтик. Отрезала ножницами самый кончик.

Тонкая белая линия легла на черный глянец.

По оленю пошли узоры – как мороз на окнах. У солнца появились белые глаза. У петуха – кружевные перья.

Контраст черного и белого был графичным, строгим и невероятно нарядным. Это не выглядело как еда. Это выглядело как украшение. Как дорогой оберег.

– Красота-то какая… – выдохнула Дуняша, боясь дышать на стол. – Жалко есть.

– В этом и смысл, – кивнула Марина. – Это не еда, Дуня. Это сувенир. Память.

Финальный штрих. Упаковка.

Марина взяла маленькие коробочки, которые Дуняша весь вечер плела из светлой бересты.

В каждую коробочку легло три пряника: Солнце, Олень, Петух.

Сверху Марина прикрыла их лоскутком чистого льна, чтобы не пылились.

А перевязала коробочку тем, что осталось от её похода к портному – обрезками золотной тесьмы.

Тусклое золото на светлой бересте. Внутри – черное, пряное сокровище.

– Вот, – Марина поставила первый «гостинец» на стол.

В голове пронеслась калькуляция: «Себестоимость – копейки (мука да жженый сахар). Специи дорогие, но их там граммы. А продавать будем по три алтына за набор».

– Это, Дуня, называется «эксклюзив».

Она посмотрела на результат своих трудов.

Два десятка коробочек. Первая партия.

– Завтра Коляда, – сказала она, вытирая муку со лба. – И этот город узнает, что такое настоящий вкус праздника.

Глава 5.1
Коляда

Холод был плотным, тяжелым, лежащим поверх лоскутного одеяла как вторая, ледяная шкура.

Марина открыла глаза в своей «спальне» за льняной занавеской. В узкое оконце, затянутое мутной слюдой, сочился серый, неуютный рассвет Сочельника.

Она рывком, чтобы не передумать, откинула нагретое одеяло и спустила ноги с высокого ложа. Ступни коснулись досок, которые за ночь выстыли до состояния камня.

Марина поежилась и, стуча зубами, натянула на плечи тяжелый тулуп – единственное спасение, доставшееся ей вместе с избой. Он пах овчиной, дымом и чужой жизнью. Он был грубым, мужским, великоватым в плечах, но грел надежно, как объятия медведя.

В «общей зоне» было зябко – печь за ночь прогорела, отдавая последнее, умирающее тепло. Афоня на шестке даже не пошевелился, только дернул серым ухом во сне, свернувшись в мохнатый клубок.

Марина подошла к умывальнику – подвесному глиняному сосуду с двумя носиками. Наклонила его.

Вода не потекла. Прихватило льдом.

Она вздохнула, разбила тонкую корочку пальцем.

Ледяная влага ударила в ладони.

Она плеснула в лицо. Кожу обожгло холодом, сон слетел мгновенно, сменяясь жесткой, злой собранностью.

Она вытерлась грубым льняным рушником, растирая кожу до красноты.

«В прошлой жизни, – подумала Марина, глядя на свое отражение в темной воде лохани, – в это время я уже входила бы в свою кофейню на Патриарших. Щелчок тумблера на „La Marzocco“. Низкий, утробный гул бойлера, набирающего давление. Запах, от которого проясняется сознание – смесь мытой Эфиопии, горячего металла и свежих круассанов».

Она посмотрела на темную, закопченную пасть русской печи.

«Там я настраивала эспрессо-профиль, ловя доли секунды экстракции и граммы на весах. Здесь я настраиваю тягу вьюшкой, чтобы не угореть, и колю лучину ножом, чтобы просто нагреть воды. Тот же утренний ритуал запуска системы. Только уровень сложности – „Survival“. Хардкор».

Она взяла нож. С сухим треском отколола от полена тонкую щепу.

Завтрак был спартанским: ломоть вчерашнего хлеба и кусок масла. Она ела стоя у окна, процарапав ногтем маленький глазок в морозном узоре на слюде.

Улица просыпалась.

Мимо, скрипя полозьями по жесткому насту, проехали розвальни с сеном. Мужик в огромном зипуне, похожий на стог, что-то мурлыкал себе под нос. Пар от лошадиной морды поднимался столбом в розовое небо.

Скрипнула калитка напротив.

Бабка Марфа – та самая, что продала им кур, – вышла на крыльцо с ведром. Широким, привычным жестом она выплеснула помои прямо на дорогу.

Пш-ш-ш…

Пар окутал её фигуру.

Марфа подняла голову, увидела Марину в окне. Улыбнулась щербатым ртом и размашисто перекрестила воздух в её сторону.

– С наступающим, вдова! – донеслось сквозь двойную раму глухое приветствие. – Пряники-то печешь?

Марина кивнула и помахала в ответ.

Странное, теплое чувство коснулось груди. Её приняли.

Для Марфы она больше не чужачка, не «городская фифа» и не ведьма. Она – соседка. Странная баба, у которой всегда чисто, вкусно пахнет и петух бешеный, но – своя.

Марина опустила взгляд на свои руки, сжимающие хлебную корку.

Ногтей нет – срезаны под корень, чтобы не ломались о дрова и чугунки. Кожа на костяшках огрубела, покраснела от ледяной воды, ветра и золы.

Перед глазами на секунду вспыхнула другая картинка.

Её руки с идеальным маникюром, держащие питчер Motta. Идеальный глянец взбитого молока. Тонкая струйка рисует сложную розетту на поверхности капучино.

Вокруг – стильный лофт, гул разговоров, светящиеся яблоки ноутбуков, запах сиропов и бесконечная гонка. Поставки зеленого зерна, кассовые разрывы, текучка бариста, отзывы на картах, конкуренты, открывающиеся в соседней двери…

Там она жила в мире кофе, но кофе часто становился просто цифрой в Excel-таблице. Она тонула в операционке, переставая видеть гостей за экраном смартфона.

Здесь она варит суррогат из корня сорняка в помятом медном ковшике.

Но здесь каждая чашка – это событие. Это магия, меняющая реальность. Здесь люди смотрят на пенку не как на должное («почему так долго?»), а как на чудо.

«Я скучаю по стабильному давлению в 9 бар, горячему душу и своей кофемолке Mahlkönig, – призналась она себе, глядя на ледяные узоры. – Но я не скучаю по той бессмысленной суете. Там я продавала кофеин. Здесь я продаю надежду».

Она доела хлеб. Стряхнула крошки в ладонь (выкидывать хлеб – грех).

Взгляд стал деловым. Ностальгия по профессиональному оборудованию – это хорошо, но сегодня у неё sold out на пряники, а печь еще холодная.

Марина подошла к полатям, где под потолком, в самом теплом месте, сопела помощница.

– Подъем, смена! – громко сказала она, хлопнув в ладоши. – Вставай, Дуня. Сегодня мы покажем этому городу, что такое настоящее гостеприимство.

Дуняша завозилась, свешивая лохматую голову с настила.

– Матушка?.. Светает уж?

– Светает, Дуняша. Рождество на пороге. И клиенты тоже.

Тишина в избе была натянутой, как тетива перед выстрелом. Пахло гвоздикой, остывающим ржаным тестом и тревожным ожиданием.

Марина стояла у своего стола, машинально натирая и без того зеркальный медный ковш. Дуняша забилась в самый дальний угол, к курам, прижимая к груди ухват, словно это была винтовка Мосина, способная остановить танк.

– Придут, матушка? – шепотом спросила она, стуча зубами. – Коляда ведь. Страшная ночь.

– Придут, Дуняша. Это наша аудитория. Главное – грамотно управлять потоком.

Сначала пришел звук.

Это был не благостный звон церковных колоколов. Это был хаос.

Гул нарастал, как приближающийся товарный состав. Свист, улюлюканье, грохот палок о пустые ведра, звон бубенцов и пьяный, утробный вой, от которого стыла кровь в жилах.

– Началось, – выдохнула Марина, сжимая рукоять ковша.

БАМ!

Дверь не открылась – она распахнулась от удара ногой, с грохотом впечатавшись в стену.

В избу ворвался не просто холод. Ворвался ледяной ураган, мгновенно выстужая нагретое пространство, смешивая уютный запах корицы с резким духом мороза, перегара и сырой, прелой овчины.

– Сею, вею, посеваю! С Колядой поздравляю! – заорали десятки луженых глоток.

Они ввалились внутрь пестрой, кошмарной лавиной.

Маски. Страшные, грубые личины из бересты с прорезанными дырами вместо глаз. Вывернутые наизнанку тулупы, делающие людей похожими на зверей-мутантов. Рога, примотанные бечевками. Коза с деревянной челюстью, которая щелкала: клац-клац. Черт с хвостом из грязной пакли. Смерть с набеленным мукой лицом и косой из старой тряпки.

– На счастье! На богатство! На приплод!

Чья-то рука широким жестом швырнула горсть зерна. Сухой, жесткий овес застучал по идеально вымытому полу, закатываясь в щели, застревая между половицами.

«Клининг, – процедила Марина про себя, глядя, как мусор покрывает её стерильную зону. – Тройной тариф за уборку после корпоратива».

Толпа плясала, орала, требуя угощения. Но Марина смотрела не на Козу. Она смотрела в центр вихря.

Там, расталкивая ряженых, двигалась гора.

Медведь.

Огромный мужик, закутанный в настоящую медвежью шкуру с головой. Шкура была старой, пыльной, пахла псиной и затхлым салом. Он не плясал. Он шел напролом, как танк на баррикады.

– Угощения давай! – проревел Медведь. Голос глухо бился в маске, но интонации были до боли знакомыми – наглыми, хозяйскими.

Он качнулся, «случайно» задев бедром новую лавку-чурбак. Тяжелый пень пошатнулся и с грохотом повалился на бок. Толпа одобрительно загоготала. Медведь сделал еще шаг. Его плечо, обшитое свалявшимся мехом, нацелилось на полку с глиняными кружками.

– Нет! – взвизгнула Дуняша, бросаясь наперерез и подхватывая полку, с которой уже посыпались черепки.

Марина вышла из-за стойки.

В своем новом вишневом наряде она казалась яркой вспышкой на фоне серых шкур. Спина её была прямой, как лом, а взгляд – холоднее, чем воздух с улицы. Она встала прямо у него на пути.

– Стоп, – сказала она тихо.

В общем гаме её голос не был слышен, но её поза – поза человека, который не боится зверя, – заставила передних ряженых затихнуть.

Медведь навис над ней. Из разверстой пасти маски несло дешевой сивухой так, что резало глаза.

– Вина! – рявкнул он, брызгая слюной. – Вина давай, ведьма! А то печь по кирпичу разнесу! У нас право есть! Коляда!

Марина подняла голову. В прорези маски она увидела налитые кровью, злобные глазки. Это был не праздник. Это был рейдерский захват под прикрытием фольклора.

– Вина нет, – отчетливо, разделяя слоги, произнесла она. – Здесь хмельным не торгуют.

Она протянула руку к столу.

Там, в миске, лежали «черные пряники» – твердые, как гранит, глянцевые шайбы жженого сахара. Рядом дымился кувшин. В нем был заварен особый «Зверобой» – цикорий, в который Марина, не жалея, сыпанула черного перца и сухого имбиря. Тройная доза. Чистый огонь.

– Но для Медведя… – Марина улыбнулась, и эта улыбка была страшнее оскала их деревянной Козы. – У нас есть особое угощение.

Она действовала молниеносно.

Левой рукой схватила самый большой, самый твердый пряник.

– На, Мишка, закуси!

Она с силой впихнула каменный диск прямо в открытую пасть маски. Медведь инстинктивно дернулся, пытаясь выплюнуть, но пряник встал колом поперек горла.

– И запей!

Марина поднесла большую глиняную кружку к его рту и, не давая опомниться, плеснула внутрь горячее, черное варево.

Жидкость попала в глотку. Эффект был мгновенным.

Кипяток плюс капсаицин плюс сухие крошки жесткого пряника. Это был гастрономический напалм.

– Гхы… Кха!!! – Медведь задохнулся.

Он замахал лапами, роняя бутафорскую булаву. Внутри шкуры раздался звук, похожий на кашель простуженного моржа.

– А-а-а! Жжет! – заорал он уже своим, не измененным голосом, срываясь на визг. – Воды! Сука! Горю!

Он рванул с себя тяжелую, душную голову-маску. Шкура упала на пол грязной кучей.

Под ней оказалось багровое, мокрое от пота, перекошенное лицо.

Потап.

Кабатчик стоял, выпучив глаза, хватая ртом воздух, по подбородку текла черная струйка перечного цикория.

В избе повисла звенящая тишина. Ряженые опустили дудки. Даже Коза перестала щелкать челюстью.

– Гляди… – раздался изумленный голос из задних рядов. – Это ж Потап!

– И правда! Кабатчик!

– Эк его… в медведи записали!

– Свой кабак пропил, теперь побираться пошел? – захохотала Смерть (под маской оказался молодой подмастерье кузнеца).

Смех вспыхнул как порох. Жестокий, народный смех.

– Ай да Медведь! Ай да Потап!

– Не рычи, Потапка, а то ведьма еще перцу поддаст!

Потап стоял, пунцовый уже не от перца, а от унижения. Смех бил его больнее плети. Его авторитет, который он строил годами на страхе, долгах и водке, рушился прямо сейчас, под хохот толпы в этой чертовой избе, пропахшей корицей.

Он сплюнул на пол черную слюну. Зыркнул на Марину взглядом, полным бессильной ненависти, и, толкая ряженых локтями, бросился к двери.

– Дорогу медведю! – улюлюкали ему вслед. – Гляди, как драпает!

Марина стояла посреди избы, сжимая пустую кружку. Она чувстовала, как мелко дрожат колени под юбкой, но подбородок держала высоко. Это была победа. Публичная.

Она подняла кружку вверх, как кубок победителя.

– Представление окончено! – громко, перекрывая гул, объявила она. – А теперь – угощение! Кто не боится моего «Зверобоя»? Кто хочет огня внутри, а не снаружи?

Толпа замерла, переводя дух.

– Первая чарка – даром! – добила Марина.

Толпа взревела, но теперь в этом реве не было угрозы. Была жажда халявы и веселья.

– Наливай, хозяйка!

– Давай свой перец! Мы не Потап, мы сдюжим!

Марина повернулась к бледной, сползающей по стене Дуняше.

– Вставай, Дуня. Сегодня у нас аншлаг.

Глава 5.2
Инвестиции в будущее

Едва за Потапом захлопнулась дверь, атмосфера в избе качнулась маятником обратно.

Боевой кураж схлынул, оставив после себя запах пролитого «Зверобоя», мокрой шерсти и тяжелое, мужское сопение. Рыжий и его ватага, утирая пот рукавами, прихлебывали из глиняных кружек, с уважением и опаской косясь на хозяйку.

Вдруг дверь снова отворилась.

Не с ударом, не с пинком, а с долгим, торжественным скрипом, впуская клуб морозного пара.

– Опять? – напрягся Рыжий, хватаясь за тяжелую кружку как за кастет.

– Нет, – тихо сказала Марина, не отрывая взгляда от порога. – Это не война. Это гости.

В избу вплыла Звезда.

Это была хитрая конструкция из старого, прокопченного решета, насаженного на длинный шест. Дыры в решете были заклеены промасленной цветной тряпицей – красной, синей, желтой. Внутри дрожал живой огонек церковной свечи.

Мальчишка-звездарь крутанул палку, и решето завертелось. Разноцветные лучи, тусклые, таинственные, заплясали по закопченным бревенчатым стенам, по лицам суровых мужиков, по медным бокам кофейников.

Следом ввалилась гурьба.

Дети. Человек семь, мал мала меньше. Закутанные в материнские платки крест-накрест, в безразмерных зипунишках, подпоясанных простыми веревками. Носы у всех красные, как клюква, глаза – как блюдца.

В центре топталась «Коза» – вихрастый пацан лет десяти в вывернутом наизнанку полушубке и с привязанными к шапке деревянными рожками.

Они не испугались ни хмурых мужиков, ни странных запахов. В эту ночь у них была охранная грамота самого Неба.

Тоненький, чистый голос затянул, перекрывая гул печи:

– Коляда, Коляда!

Ты подай пирога!

Блин да лепешку

В заднее окошко!

Хор подхватил, звеняще и радостно, вразнобой:

– Не дашь пирога – мы корову за рога!

Не дашь хлеба – стащим с неба!

Не дашь ломтик – сломаем калитки!

Вдруг «Коза» закатила глаза, нелепо взмахнула руками и мешком повалилась на пол, прямо в солому, принесенную мужиками на сапогах.

Дети взвыли притворно-жалобно, переигрывая изо всех сил:

– Ой, Коза упала! Пропала Коза!

– Надо ей сала, чтоб она встала!

– И сладостей мешок, чтоб пошел впрок!

Марина смотрела на них, прислонившись к стойке.

Грязные. Пропахшие едким дымом курных изб. С обветренными до трещин щеками.

Но в их глазах отражался вращающийся огонек свечи. И в этом было столько настоящей, древней магии, что у Марины перехватило горло.

«Вот он, – подумала она. – Мой самый честный электорат. И самое строгое жюри».

Она наклонилась под стойку и достала заготовленные с вечера берестяные короба.

– А ну-ка, – громко сказала она, выходя в центр зала. – Расступись, народ. Будем Козу с того света подымать.

Она присела на корточки перед «мертвой» Козой. Открыла коробку.

Запахло так, что даже Рыжий вытянул шею, забыв про свой «Зверобой». Жженый сахар, гвоздика, корица. Запах богатства, тайны и далеких стран.

Марина достала черный пряник в форме солнца с белыми лучами глазури.

– Это не просто пряник, – сказала она серьезно, глядя в хитро приоткрытый глаз пацана. – Это «Козуля». Волшебный корень. Кто съест – тот за зиму на вершок вырастет и хворать не будет. Слово даю.

«Коза» тут же «воскресла», схватила пряник черной от сажи ручонкой и, забыв про роль умирающего лебедя, вонзила в него зубы.

Остальные дети облепили Марину, как воробьи крошку хлеба. Каждому в ладонь лег черный, глянцевый диск.

– Ой… – прошептала девочка в огромном платке, лизнув белую полоску глазури. – Сладкое! Как мед… ой, матушка!

Она замерла.

– Жжется!

Они кусали твердое тесто.

Для детей, чьим пределом мечтаний была пареная репа или морковь в меду по праздникам, этот сложный, пряный вкус был как взрыв.

– Кусается! – восторженно взвизгнул мальчишка со Звездой. – Пряник кусается!

– А потом греет! – подхватил другой, прижимая руку к животу под зипуном. – Внутри как печка маленькая топится!

Марина улыбалась. Она видела, как расширяются их зрачки. Это был первый контакт.

Имбирь и перец делали свое дело – запускали кровообращение и выработку эндорфинов.

– Спасибо, тетенька! Спасибо, вдова! – посыпалось со всех сторон.

Звезда снова завертелась, рассыпая цветные блики по стенам. Дети, пряча недоеденные сокровища за пазуху (домой, показать, растянуть удовольствие!), с шумом и гамом выкатились наружу, оставив дверь приоткрытой.

Их звонкий смех еще долго висел в морозном воздухе вместе со звоном колокольчика.

Рыжий шумно отхлебнул из кружки, глядя на закрывшуюся дверь. Лицо его размякло.

– Ну ты, мать, даешь… – протянул он с умилением, которое безуспешно пытался скрыть за ворчанием. – Им же теперь репа в горло не полезет после такого. Избаловала. Где ж они тебе потом таких пряников возьмут?

Марина вернулась за стойку, смахнула тряпкой несуществующую пылинку и подмигнула ему:

– Я ращу тех, кто будет помнить этот вкус, Рыжий. Это называется «игра в долгую». Вкус детства не забывается.

Она посмотрела на опустевшую коробку.

– А теперь, мужики, – голос её стал деловым. – Праздник праздником, а лавка рухнула. Кто чинить будет? За пряник?

Мужики переглянулись и захохотали.

– Да за такой пряник, хозяйка, мы тебе хоромы срубим! А ну, подай молоток!

* * *

Утро после Коляды выдалось ослепительным. Солнце, отраженное от сугробов, било в окна, высвечивая каждую пылинку.

Впрочем, пылинок не было. Дуняша, одержимая демоном чистоты (или страхом перед хозяйкой), еще до рассвета выскребла пол ножом и песком. Никаких следов вчерашнего погрома, рассыпанного овса и соломы. Воздух в избе был свежим, с тонкой, праздничной нотой остывшей гвоздики и воска.

Марина сидела за столом в своем старом шерстяном платье, сводя дебет с кредитом на грифельной доске.

– Минус одна глиняная кружка, – бормотала она, чиркая мелком. – Минус полмешка овса на уборку. Плюс… – она посмотрела на мешочек с медью и серебром, вырученный вчера. – Плюс репутация, которую не купишь ни за какие деньги. ROI* зашкаливает.

(ROI – возврат инвестиций).

В дверь постучали. Не робко, но и не по-хозяйски. Быстро, дробно.

Дуняша открыла.

На пороге стоял мальчишка-подмастерье от портного Изяслава. Нос красный, шапка набекрень, дышит тяжело, словно бежал всю дорогу.

– Вот! – выпалил он, протягивая сверток, завернутый в грубую, но чистую холстину. – Хозяин велел кланяться. Всю ночь шили, глаза ломали, чтоб к празднику поспеть, как уговорено было. Срочность, говорит, оплачена.

Марина кивнула. Она достала из мешочка серебряную чешуйку.

– Держи на пряник, гонец. Изяславу передай: если швы ровные, будет ему постоянный заказ.

Мальчишка схватил монету, шмыгнул носом и исчез в морозном облаке.

Марина положила сверток на стол. Аккуратно, как хирургический инструмент, разрезала бечевку ножом. Откинула холстину.

В избе словно стало темнее, весь свет впитала ткань.

Сукно. Плотное, фламандское, тяжелое. Цвет – не просто красный. Это был цвет густой вишни, цвет венозной крови, цвет дорогого вина в церковной чаше. По краю высокого ворота-стойки и узких рукавов шла тусклая, благородная золотая тесьма.

– Ох… – выдохнула Дуняша, замерев с тряпкой. – Царское…

Марина взяла вещь в руки.

Это был не бесформенный мешок. Это была телогрея нового образца. Приталенная, строгая, без лишних украшений.

Она ушла за льняную занавеску.

Сбросила старое, надоевшее платье.

Тяжелая ткань легла на плечи.

Ощущения изменились мгновенно. Старая одежда заставляла сутулиться, прятаться, быть «бедной вдовой». Эта вещь диктовала осанку. Жесткий воротник поддерживал подбородок. Приталенный силуэт (неслыханная дерзость!) собирал фигуру, превращая её в натянутую пружину. Узкие рукава плотно облегали руки, не мешая работе.

Это была не одежда. Это была броня. Униформа генерального директора.

Марина отдернула занавеску и вышла в центр избы.

Дуняша выронила тряпку.

– Матушка… – прошептала она, крестясь. – Чисто боярыня. Нет… Царица!

Снова стук.

Тяжелый, уверенный.

– Открой, Дуня, – скомандовала Марина. Голос звучал иначе. Глубже.

Вошел Глеб.

Воевода шагнул через порог, стряхивая снег с шапки. Он ожидал увидеть последствия вчерашнего хаоса: уставшую женщину в переднике, запах перегара, бардак.

Он поднял глаза.

И замер.

Вишневая фигура на фоне побеленной печи притягивала взгляд как магнит. Золотая тесьма мерцала в солнечном луче. Марина стояла прямо, сложив руки на груди, и смотрела на него с легкой полуулыбкой.

Глеб медленно, очень медленно стянул шапку. Он словно забыл, зачем пришел.

– Я думал, в кабак иду проверить, не разнесли ли, – произнес он хрипловато, не сводя с неё глаз. – А попал… во дворец.

Марина чуть склонила голову, принимая комплимент.

– «Черное Солнце» умеет удивлять, Глеб Всеволодович. Проходи. Кофе?

Глеб моргнул, сбрасывая наваждение. Прошел к столу, сел на лавку, вытянув ноги в тяжелых сапогах.

– Удивила, – усмехнулся он, принимая от подбежавшей Дуняши горячую кружку. – Весь город гудит. Потап, говорят, из дома не выходит, ставни закрыл. Стыд-то какой – баба мужика пряником победила.

Он рассмеялся – раскатисто, искренне.

– Ты его уничтожила, Марина. Без единого удара. Он теперь посмешище. А посмешище в нашем деле – это мертвец.

– Это был всего лишь… правильный подход к клиенту, – пожала плечами Марина, присаживаясь напротив.

Глеб сделал глоток кофе, довольно крякнул. Его взгляд упал на блюдо, где лежали остатки вчерашней партии – несколько черных пряников-козуль в форме оленей.

– Это чем ты его приложила? – спросил он, вертя в пальцах твердый, глянцевый диск. – Камнем этим?

Он откусил голову оленю. Раздался сухой, звонкий хруст.

Глеб задумчиво жевал плотное, пряное тесто.

Его лицо изменилось. Ушла улыбка, появился прищур профессионального военного.

Он не чувствовал сладости. Он чувствовал плотность. Сытость. Энергию.

– Слушай… – он посмотрел на пряник с уважением. – А они долго хранятся?

– Год пролежат, – ответила Марина уверенно. – Там столько жженого сахара и специй, что никакая плесень не возьмет. Натуральный консервант.

– И сытные, – констатировал Глеб. – Один съел – будто каши миску навернул. И места не занимают. В подсумке не раскрошатся, на морозе не испортятся…

Он поднял на неё глаза. В них больше не было романтики. В них был расчет командира.

– Это же идеальный припас. Сухпаек.

Марина кивнула. Она ждала этого.

– Именно. Энергия в чистом виде. Сахар для ума, жир для тепла, специи для разгона крови. Чтобы не замерзнуть в дозоре.

Глеб положил недоеденного оленя на стол.

– Мне нужно три мешка.

– Кому? – не удивилась Марина.

– Десятке моей. Уходим через неделю в дальний дозор, на заимки. Там с котлами возиться некогда, да и дымить нельзя. А это… – он постучал пальцем по прянику, – это спасение. Сделай. Плачу серебром, вперед.

Он полез за пазуху, достал тяжелый кожаный кошель и с глухим стуком опустил его на дубовый стол.

Звякнуло.

Марина накрыла кошель ладонью. Ощутила тяжесть металла сквозь кожу.

Это были не медяки за кружку кофе. Это был первый госзаказ. Контракт с Минобороны, если переводить на современный язык.