Текст книги "Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)"

Автор книги: Алиса Миро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)

Глава 9.1
Визит «Черного Принца»

Колокольчик над дверью звякнул.

Марина подняла голову от расчетов.

Обычно гости входили с клубом пара, топотом и кряхтением, долго стряхивая снег с валенок.

Этот вошел иначе. Плавно, словно вплыл.

Морозный воздух, ворвавшийся следом, мгновенно смешался с чем-то тяжелым, сладким и тревожным. Сандал. Мускус. Роза. Запах гарема и южного базара.

Гость был высок. Вместо грубого тулупа на нем был длинный, до пят, полосатый халат из плотной шерсти, подбитый дорогим мехом. На голове – не ушанка, а странная, высокая шапка из черного каракуля. Лицо смуглое, как старая бронза, борода черная, ухоженная, напомаженная, острая как кинжал.

За его спиной, как тень, встал огромный, квадратный нукер с кривой саблей на поясе. Нукер скрестил руки на груди и замер у двери, сверля тяжелым взглядом перепуганную Дуняшу.

Гость подошел к стойке.

Движения у него были мягкие, кошачьи.

– Салам, ханум, – произнес он. Голос был низким, обволакивающим, с тягучим акцентом, в котором звенел песок пустыни. – Мир этому дому.

– И вам мир, уважаемый, – Марина выпрямилась, включив режим «Хозяйка». – Чем могу служить?

Незнакомец повел носом – тонким, с горбинкой.

– Я шел по улице, проклиная этот холод, ханум. Я думал, что умер и попал в ледяной ад гяуров. Но вдруг… я учуял запах.

Он улыбнулся, блеснув идеальными, неестественно белыми зубами.

– Запах моего дома. Кахве. Настоящий черный кахве. Откуда у северной розы такое сокровище?

Он положил на стойку руку. На пальцах сверкали перстни с рубинами.

– Свари мне. Я вижу песок. Я вижу джезву. Ты знаешь тайну.

Марина почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Это был провал.

Местные мужики и купчихи пили её «Бленд» и нахваливали, потому что не знали оригинала. Для них горько и черно – значит, кофе.

Но этот… Этот был профи. Он вырос на кофе. Он отличит арабику от робусты по звуку насыпания, а уж желуди раскусит, даже не глотая.

Подать ему настоящий, из НЗ? Его так мало осталось…

Подать «Бленд»? Оскорбится. Скажет – помоями кормлю, как свинью. Опозорит на весь город, пустит слух, что «лекарка» шарлатанка.

Марина посмотрела в его черные, маслянистые глаза.

И решила идти ва-банк.

– Я сварю, – сказала она спокойно. – Но у меня особый рецепт. Северный. «Сила Тайги» называется.

Она взяла джезву (старую, погнутую, новую еще не принесли). Насыпала свою смесь (желуди + цикорий). Щедро, не скупясь, добавила сахара. И бросила туда бутон гвоздики и щепотку корицы (последние крохи). Специи должны были сбить с толку рецепторы, оглушить вкус.

Зарыла джезву в песок.

Гость наблюдал за ней, не мигая. Как кобра за факиром.

– Красиво работаешь, – промурлыкал он. – Руки золотые. И глаза… как степное небо. Почему такая женщина стоит за прилавком, как служанка? У нас такие сидят на шелковых подушках.

– На подушках здесь замерзнешь, – парировала Марина, следя за пеной. – У нас двигаться надо, чтобы кровь не стыла.

Пена поднялась трижды. Густая, карамельная. Запах пошел мощный – пряный, хлебный, сладкий.

Марина перелила напиток в глиняную чашку. Поставила перед гостем.

– Прошу.

Гость поднес чашку к губам. Втянул аромат.

Его густые брови дрогнули.

Он сделал маленький глоток. Покатал жидкость во рту.

Марина сжала под прилавком кулаки так, что побелели костяшки.

Гость медленно поставил чашку.

Посмотрел на Марину. В глазах плясали смешинки.

– Ай, шайтан… – тихо сказал он. – Ай, молодец…

Он наклонился ближе через стойку.

– Это не зерно, ханум.

Марина вскинула подбородок.

– Не зерно.

– Это дуб. И трава. И немного овса, да?

Он рассмеялся. Громко, искренне.

– Ты продаешь этим варварам желуди и траву? И они платят?

– Они счастливы, – жестко ответила Марина. – Это греет, это бодрит. А зерно… Зерно сюда не доезжает.

Рустам покачал головой, глядя на неё с новым интересом, как на диковинного зверя.

– Ты продаешь им не вкус, ханум. Ты продаешь им мираж. Иллюзию тепла посреди зимы. Это великое искусство. Аллах простит этот обман, ибо он во спасение.

Он накрыл её руку своей. Ладонь была горячей и сухой.

– Зачем тебе этот холод, красавица? Мой караван идет в Самарканд. Там цветут персики. У меня большой дом, фонтаны. Я осыплю тебя золотом…

Он понизил голос до интимного шепота:

– У меня сломано колесо, но завтра его починят. У меня большой дом, фонтаны, три жены. Ты будешь четвертой. Любимой. Старшей. Я одену тебя в парчу, ты забудешь, что такое мороз…

Марина не выдернула руку. Она смотрела на него холодно, как февральское небо.

– Убери руку, купец.

– Почему? Боишься? Или цена мала?

– Потому что я замужем.

Рустам небрежно махнул свободной рукой.

– Муж? Где он? Я его не вижу. Муж, который оставляет такую розу одну в снегу, торговать желудями – это не муж. Это садовник, который потерял голову. Я выкуплю тебя. Сколько он хочет? Сто золотых? Двести?

В углу Дуняша сжалась в комок, закрыв рот ладонью, ожидая кровопролития.

Марина медленно, с усилием высвободила пальцы из-под горячей ладони.

– Мой муж – Воевода этого города, – сказала она четко, вкладывая в слова металл. – Глеб Всеволодович. Он сейчас в походе с дружиной. Но его меч длинный. И если он узнает, что гость обидел его жену… твое сломанное колесо покажется тебе детской игрушкой.

Рустам перестал улыбаться. Имя Воеводы, видимо, было ему знакомо. Или он просто понял по тону, что перед ним не просто торговка.

Он выпрямился. Снова стал вежливым, но хищный блеск в глазах не исчез.

– Воевода… – протянул он. – Грозный человек. Уважаемый человек. Что ж… Чужой сад – запретный плод.

Он достал из кошеля золотую монету. Бросил на стойку.

– Это за напиток, ханум. За твою смелость.

Он развернулся, полы халата взметнулись.

У двери он обернулся.

– Но помни, роза. Зима здесь долгая. А воеводы… они смертны. А Рустам умеет ждать.

Он вышел. Нукер скользнул следом, как тень.

Марина выдохнула, чувствуя, как дрожат колени.

На столе, в лужице пролитого кофе, блестела золотая монета.

А в воздухе висел тяжелый, душный запах чужой страсти и опасности.

Марина продолжала стоять, опираясь руками о стойку. Спина была прямой, подбородок вздернут – но это был фасад.

Как только шаги за окном стихли, фасад рухнул.

Колени подогнулись, и она тяжело осела на высокий табурет.

– Ушел… – выдохнула из угла Дуняша, крестясь. – Господи Исусе, страх-то какой… Глаза черные, как у ворона. Иродище…

Марина посмотрела на свои руки. Они мелко, противно дрожали.

«Жена Воеводы», – эхом пронеслось в голове. Язык мой – враг мой. Зачем она это сказала? Если Рустам начнет копать, если спросит у дьяка или у попов – ложь вскроется. И тогда она станет не «боярыней», а самозванкой, прикрывающейся чужим именем. Евдокия не простит. Глеб не простит.

Марина взяла монету. Тяжелая. Персидский динар.

Она крутанула её пальцами. Монета заволчковала по дубу, превратившись в золотой шар.

Марина смотрела на это вращение, и страх постепенно уступал место холодному расчету. Мозг, привыкший к бизнес-аналитике, переключился с эмоций на цифры.

– Он отдал золото за одну чашку, – пробормотала она. – Импульсивная покупка. Порыв.

Она оглядела свою стойку.

Пусто. Гладкий дуб, джезва, тряпка.

Если бы здесь, прямо перед его носом, стояли баночки со скрабом… Или мешочки с пряниками… Или набор специй в красивой шкатулке…

Он бы купил. Он хотел потратить деньги, чтобы произвести впечатление. А тратить было не на что.

– Деньги лежали на столе, а я их не взяла, – зло прошептала Марина. – Упущенная выгода.

Она резко встала. Дрожь в руках прошла.

– Дуня! Открывай окно, проветривай. Дышать нечем, как в гареме.

Пока Дуняша выстужала запах мускуса, Марина схватила кусок угля и бересту.

Она начала яростно рисовать.

– Нужна горка, – бормотала она. – Лесенка. Прямо на стойку, сбоку. Три ступени. Чтобы товар в глаза лез. Чтобы руку протянул – и взял.

Она набросала эскиз: небольшая, изящная лесенка-витрина.

На верхней полке – «Дорогое» (скрабы, наборы).

На средней – «Сладкое» (пряники, сладости).

На нижней – «Мелочь» (ложки, сувениры). – Зона «у руки», – резюмировала Марина. – Завтра же закажу Микуле. Она посмотрела на золотую монету, которая наконец-то упала орлом вверх. – Спасибо за урок, Рустам-бей. На твое золото я построю витрину, чтобы в следующий раз обобрать тебя до нитки. Она спрятала монету в личный кошель (не в кассу). Это был её страховой фонд на черный день.

Вечер опустился на город синей, морозной мглой.

Марина всё еще не могла унять внутреннюю дрожь после визита перса. Она мыла посуду, яростно натирая глиняные чашки, пытаясь смыть с себя липкий страх.

Дверь распахнулась.

Ввалился Ивашка. За ним, пригибаясь в дверном проеме, вошел кузнец Игнат. А следом семенил подмастерье резчика с чем-то плоским, завернутым в рогожу.

В избе сразу стало тесно и шумно.

– Принимай работу, хозяйка! – прогудел Игнат, выкладывая на стойку сверток.

Марина развернула ветошь.

Там лежала Она.

Джезва.

Не та паяная-перепаяная жестянка, а настоящее произведение кузнечного искусства.

Игнат постарался. Медь была выкована из цельного куска (без швов!), тяжелая, толстая. Форма – идеальный конус: широкое дно для нагрева, узкое горло для «замка» из пены. Ручка была длинной, из витой стали, с насаженной деревянной рукояткой (чтобы не жгла ладонь), торчащей вверх под дерзким углом.

– Игнат… – Марина провела пальцем по теплому металлу. – Это диво.

– Старался, – зарделся кузнец, вытирая сажу со лба. – Больно уж Домна твоя… убедительная. Сказала, если плохо сделаю – ославит на весь торг.

Марина отсчитала ему серебро.

– Передай Домне поклон. А тебе – гостинец сверху. Приходи завтра, налью «Боярского» бесплатно.

Следом выступил подмастерье резчика.

Снял рогожу.

Ивашка и Дуняша ахнули.

На круглом дубовом щите, обожженном до черноты, сияли золотые лучи. Они были прорезаны глубоко, до светлого «мяса» дерева, и покрыты охрой.

В центре круга ничего не было – черная, бархатная пустота. Черное Солнце.

А внизу, строгой церковной вязью, было вырезано: «ЛЕКАРНЯ».

И маленький, скромный крестик сбоку.

– Пахом велел сказать, – пропищал подмастерье, – что олифу положил в три слоя. Дождь не возьмет.

– Вешайте, – скомандовала Марина. – Прямо сейчас. Над крыльцом. Пусть все видят.

Мужики ушли вешать вывеску. В избе остались свои.

Марина повернулась к Ивашке. Тот уже стягивал валенки, пристраиваясь к теплой печке.

– Ну? – спросила она. – Что узнал?

Ивашка откусил пряник, запивая водой.

– Про перса узнал. Зовут Рустам-ага. Богатый – жуть. Охраны у него человек двадцать, злые, как собаки. Стоят на постоялом дворе у «Трех Вязов».

– Колесо починили?

– Починили. Кузнец сказал – завтра к обеду выедут. Торопится он. Говорит, зима ему наша поперек горла.

Марина выдохнула.

Завтра. К обеду.

Значит, надо просто не высовываться полдня. И он уедет.

– А еще, – Ивашка понизил голос, – болтают, что он не просто купец. Что он везет письмо… Кому-то важному в Москву. Но это так, слухи.

– Письма нас не касаются, – отрезала Марина. – Главное – чтоб уехал.

Она подошла к окну.

Снаружи, в синей темноте, мужики уже приколотили щит.

Свет из окна падал на вывеску. Золотые лучи на черном поле вспыхнули.

«ЛЕКАРНЯ. ЧЕРНОЕ СОЛНЦЕ».

Это выглядело стильно. Мистически. И… официально.

Марина прижалась лбом к холодному стеклу.

– Мы открылись, – прошептала она. – По-настоящему. И пусть Рустам везет свои тайны в Москву. А мы остаемся здесь.

Глава 9.2
Исповедь самозванки и подарок Востока

Сон не шел.

Марина ворочалась на широкой лавке, укрытая лоскутным одеялом, но сон, как пугливая птица, улетел прочь.

В избе было тихо. Слышалось только сопение Ивашки за печью, ровное дыхание Дуняши из угла, да редкий треск остывающих углей.

Марина встала. Босые ноги коснулись чистого, теплого дерева пола.

Она накинула шаль и подошла к окну.

Снаружи, за мутной слюдой, мир замер в ледяном оцепенении. Снег искрился под полной луной, черный силуэт новой вывески «ЛЕКАРНЯ» отбрасывал на сугроб длинную, резкую тень.

– Жена Воеводы… – прошептала Марина, прижимаясь лбом к ледяной раме.

Слова, сказанные днем Рустаму, теперь жгли язык полынью.

«Я замужем. Мой муж – Воевода».

Как легко она это бросила. Как щитом прикрылась.

А ведь щит этот – чужой. Украденный.

У Глеба есть жена. Настоящая. Венчанная в храме. Евдокия Андреевна.

Та самая женщина, которая сегодня сидела здесь, пила кофе, смеялась с «белыми усами» и своей властью защитила Марину от кузнеца-рвача. Женщина, которая дала ей имя «Лекарня», прикрыв от попов.

– Я украла её имя, – осознание ударило под дых, выбив воздух. – Я просто взяла и примерила её корону, пока она не видит.

Марина сползла по стене вниз, обхватив колени руками.

Ей стало физически гадко.

В XXI веке это назвали бы синдромом самозванца. Но здесь, в XV веке, это называлось проще и страшнее: воровка. Тать.

Она воровала внимание Глеба. Она воровала уважение города (пользуясь протекцией жены Глеба). А теперь она в открытую назвалась его женой перед иностранцем.

Если Евдокия узнает…

Она не станет кричать. Она просто скажет одно слово мужу или священнику. Тихо, по-христиански. И Марину сгноят в яме или прогонят с позором. И Евдокия будет права.

– Господи, куда я лезу? – простонала Марина в колени. – Я здесь никто. Приблудная девка, которую терпят, пока она полезна. Глеб вернется к жене. К законной, венчанной жене. А я останусь с баночками желудей и фальшивым статусом.

Тоска, смешанная со стыдом, была горькой, как тот самый цикорий без сахара.

Одиночество в чужом времени навалилось бетонной плитой. У неё здесь нет прав. Нет корней. Нет своего человека. Она одна против целого мира, построенного на Домострое.

Шорох.

Тихий, мягкий перестук когтей по полу.

Из-под печки, из густой тени, выкатился мохнатый клубок.

Афоня.

Домовой подошел к ней. Встал на задние лапки. В лунном свете его шерсть серебрилась, глаза-бусинки блестели умно и внимательно.

Он всё слышал. И про ложь днем, и про слезы ночью.

В маленьких ручках он держал глиняную кружку. Старую, щербатую.

Афоня протянул кружку ей.

Марина машинально взяла. Теплое молоко. Откуда? Наколдовал? Или украл у соседей?

Она сделала глоток. Тепло разлилось по груди, немного разжимая ледяной кулак страха.

– Спасибо, Афоня… – голос её дрогнул. – Хоть ты меня не гонишь. Самозванку.

Домовой крякнул.

Он подошел вплотную. Положил мохнатую лапку ей на колено. Похлопал.

Ему было плевать на венчание, на дьяков и на законы людей.

Для него существовал только один закон: кто кормит Дом, кто греет Дом, кто дает Дому душу – тот и Хозяйка.

Евдокия была хозяйкой в тереме. А здесь, в этой избе, хозяйкой была Марина. И это право у неё никто не мог отнять. Даже Глеб.

Афоня потянулся и коснулся лбом её руки.

Присяга.

Марина вытерла злую слезу.

– Ты прав, – шепнула она, гладя его по жесткой шерстке. – Терем не мой. Но эта изба – моя. И дело моё. И люди эти – мои. А с Глебом…

Она посмотрела на луну.

– С Глебом разберемся, когда вернется. А пока… пока я буду играть ту роль, которую взяла. И молиться, чтобы занавес не упал раньше времени.

Домовой довольно фыркнул, забрал пустую кружку и, поправив на её плече сползшую шаль, деловито пошаркал под печку.

Утром в избе пахло морозной свежестью и вчерашними желудями.

Марина вздрогнула, когда дверь открылась.

Рустам-ага вошел, внося с собой запах холода и дорогих благовоний. Он был одет по-походному: поверх халата – теплая лисья шуба, на ногах – мягкие сапоги для верховой езды.

– Не бойся, ханум, – он мягко улыбнулся, заметив, как напряглась Марина. – Я пришел не забирать. Я пришел отдавать долги.

Он подошел к стойке и выложил маленький, потертый кожаный кисет. Звук был глухой, не монетный. Шуршащий.

– Вчера ты угостила меня своей… выдумкой, – сказал он, глядя ей прямо в глаза. – Это было дерзко. Варить дубовые орехи и называть их кахве – на такое способен только великий торговец. Или отчаянная женщина. Я не пил Черную Кровь десять лет. Этот мешочек я берег на самый черный день. Думал, заварят мне, когда буду умирать, чтобы душа легче нашла дорогу в рай.

Он развязал шнурок.

Марина заглянула внутрь. Там было зерен пятьдесят, не больше. Но это была настоящая, старая, маслянистая арабика. Запах ударил в нос, как наркотик.

– Но умирать я пока не собираюсь, – усмехнулся он. – А красивая женщина и добрая беседа лучше похорон. Свари, ханум. Всё, что есть. Нам двоим.

– Всё? – переспросила Марина. – Это же сокровище.

– Выпитое с другом вино – золото. Спрятанное в подвале – просто вода. Вари.

Теперь не нужно было хитрить. Звук кофемолки в тишине избы казался священнодействием.

– Знаешь, – сказал Рустам, наблюдая за ней, – на Востоке говорят: умная женщина – это сокровище, которое опасно держать на виду.

– Поэтому вы прячете их в гаремы?

– Мы прячем их от зависти богов. Ты здесь… как алмаз, вставленный в рукоять плотницкого топора. Сверкаешь, но тобой рубят дрова.

– Зато я строю дом. А в шкатулке алмаз просто лежит в темноте.

Рустам рассмеялся.

– Ты мыслишь как визирь. Надеюсь, твой… Воевода понимает, кто живет в его доме.

Они пили молча. Кофе был горьким, густым, черным как ночь, возвращающим к жизни. Чашки опустели слишком быстро.

– Я уезжаю, – Рустам перевернул чашку вверх дном, словно ставя точку. – Путь до Самарканда долог.

Он полез за пазуху и достал перстень. Массивное серебро, крупная бирюза, сложная арабская вязь.

– Золота у меня много, но ты его и сама заработаешь. Я дам то, что нельзя купить.

Он выложил перстень на стойку.

– Это моя личная печать, – сказал он серьезно. – На Востоке, от Кафы до Багдада, каждый купец знает знак Дома Ас-Сафар.

Марина смотрела на кольцо.

– Зачем?

– Времена меняются, ханум. Сегодня ты жена Воеводы. А завтра… завтра может подуть холодный ветер. Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, убежище или просто дорога прочь отсюда – покажи этот перстень любому караванщику, который идет на Восток. Тебя доставят ко мне. Живой и невредимой.

Это было не просто предложение. Это был страховой полис. Билет на эвакуацию.

– Бери, – он подвинул кольцо. – Пусть лежит. На будущее. Будущее – вещь туманная, как твое утро.

Марина взяла перстень. Он был тяжелым и теплым от его тела.

– Спасибо, Рустам-ага. Надеюсь, оно мне не пригодится.

– Я тоже надеюсь, – он склонил голову. – Но лучше иметь кинжал и не воспользоваться им, чем встретить волка с пустыми руками.

Он развернулся, полы его шубы взметнулись.

– Прощай, северная роза. Не дай морозу убить твой цвет.

Дверь хлопнула.

Марина осталась одна.

На столе стояли две пустые чашки, мешок с остатками запаха драгоценного кофе и серебряный перстень с бирюзой.

– Умный мужик, – прошептала она, сжимая кольцо в кулаке. – Слишком умный. Он понял, что я вру про мужа. Но дал шанс.

За окном послышался скрип полозьев и удаляющийся звон бубенцов.

Рустам уехал.

А Марина осталась. С фальшивым статусом и билетом в один конец до Самарканда.

Она пошла в дальний угол и спрятала перстень в самый глубокий ларь, под замок, завернув в тряпицу.

Это был её стратегический резерв. «Золотой фонд» на случай, если этот мир все-таки решит её выплюнуть.

Марина повернула ключ в малом ларце, надежно запирая перстень и свои страхи.

Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел.

Она выдохнула, прижалась лбом к прохладному дереву крышки. Сердце всё еще колотилось где-то в горле.

Нужно было успокоиться. Нужно было возвращаться к реальности.

В реальности её ждали не самаркандские фонтаны, а немытая посуда, закончившийся песок в жаровне и необходимость варить желуди для посадских мужиков.

Марина выпрямилась, одернула передник, стряхивая с себя наваждение Востока. Она провела ладонью по волосам, проверяя, не выбились ли пряди.

«Всё, – приказала она себе. – Концерт окончен. За работу».

Но стоило ей отойти от ларя, как в прихожей послышался шорох.

Не уверенный топот сапог, не хозяйский шаг Ивашки.

Кто-то стоял за порогом, не решаясь войти. Колокольчик даже не звякнул – гость придержал его рукой, чтобы не шуметь.

Дверь скрипнула тихо, почти жалобно.

В полосу света, падающую от окна, шагнула фигура в темном, богатом, но наглухо запахнутом плату.

Вошла Евдокия.

Глава 9.3
Чашка искупления

Сегодня на ней не было той парадной, «царской» собольей шубы, в которой она ездила по торгам. Скромная темная ферязь, подбитая простым мехом, темный плат, надвинутый на самые брови, скрывающий волосы и часть лица.

Она вошла, неся на плечах тяжесть, невидимую глазу.

– Мир дому сему, – тихо произнесла она, истово крестясь на красный угол, где теплилась лампада.

– Проходите, Евдокия Андреевна, – Марина вышла из-за стойки, на ходу вытирая руки полотенцем. – Вы сегодня… невеселы?

Евдокия тяжело опустилась на лавку, словно прошла пешком сто верст.

– Тоска, Марина. Грызет изнутри, как червь. Сны дурные третью ночь вижу. Будто волки его в степи обложили, кольцо сжимают, а у него меч в ножнах примерз…

Она подняла глаза на хозяйку. В них было столько детской, бабьей беспомощности и страха за любимого, что у Марины болезненно сжалось сердце.

– Свари мне… того, твоего. Горького. Может, хоть на миг сердце отпустит. А то дышать тяжко.

Марина кивнула.

Она не стала тянуться к банке с желудями («Боярский микс»). Для этой женщины, чьим именем она вчера прикрывалась перед персом как щитом, Марина достала зерно. Настоящее.

Джезва – новая, медная, выкованная Игнатом – глухо звякнула, погружаясь в горячий песок.

Марина варила молча. Сосредоточенно.

Это было её маленькое искупление.

Она не могла вернуть Евдокии мужа прямо сейчас. Она не могла признаться в своей лжи и в том, что привязала к поясу Глеба свой «компас». Но она могла сварить ей лучшую чашку кофе в этом столетии.

Три подъема пены. Густой, плотной, с тигровыми прожилками.

Аромат поплыл по избе мощной волной – запах шоколада, дыма и южного солнца, вытесняя запах сырости, лука и тоски.

Марина поставила глиняную чашку перед гостьей.

– Пейте. Это… особый. Лекарский.

Евдокия вдохнула пар. Её ноздри затрепетали.

– Господи… – выдохнула она. – Как пахнет… Иначе, чем вчера. Пряностями. И землей далекой. Глеб такие запахи привозил в ларце, когда с юга вернулся. Гвоздика, перец… Они же на вес золота. Откуда у тебя такое богатство, Марина?

– Осталось немного, – уклончиво ответила Марина, опуская глаза. – Берегла для случая, когда душе помощь нужна.

Евдокия сделала глоток. Медленно, с опаской, будто принимала причастие.

Горечь настоящего кофе её удивила, но специи и сахар смягчили удар. А главное – тепло. Оно разлилось по жилам мгновенно, толкнуло застывшую кровь.

Щеки её чуть порозовели.

– Сильный вкус, – призналась она. – Не сбитень, не взвар. Темный, как ночь перед рассветом. Но… словно живой воды испила. Ясность в голове появилась.

Она посмотрела на Марину с благодарностью, но в этой благодарности сквозила и тревога.

– Ты добрая, Марина. И зелья твои… сильные. И город тебя принял, и люди к тебе тянутся…

Марина напряглась. Интонация изменилась. Куда она клонит?

– … Но вот что меня печалит, голубушка. Живешь ты у нас уже почитай месяц. Торг ведешь, с людьми знаешься. А в храме Божьем я тебя ни разу не видела.

Удар под дых.

Марина отвела взгляд, начав суетливо переставлять и без того чистые кружки.

– Так… работы много, Евдокия Андреевна. Сами видите – становление дела. От зари до зари кручусь, ног не чую. Бог, он ведь труд любит…

– Работа не волк, – мягко, но настойчиво перебила Евдокия. Голос её стал твердым, как у настоящей боярыни. – А душа – она ухода требует. Без молитвы всякое дело – тлен. Ты ведь крещеная?

Вопрос прозвучал как проверка документов на блокпосту.

– Крещеная, – твердо ответила Марина (касаясь пальцами крестика под платьем – это была правда, хоть и из другого века).

– Вот и славно.

Евдокия отставила пустую чашку.

– Завтра воскресенье. Большая служба будет в соборе. Отец Варфоломей, духовник мой, спрашивал о тебе третьего дня. Говорит: «Что за вдова новая? Крест на вывеске нарисовала, „лекарней“ назвалась, а порог храма не переступает. Не гордыня ли это? Или, упаси Господь, ересь латинская?»

Марина похолодела.

Попасть под подозрение церкви в XV веке – это конец. Это не просто штраф, это бойкот всего города, а то и дознание.

Евдокия накрыла руку Марины своей ладонью. Сухой, горячей и властной.

– Пойдем со мной завтра, Марина. К заутрене. Вместе помолимся.

– Вместе?

– За Глеба.

Марина замерла.

Молиться за Глеба. Вместе с его женой.

Стоять плечом к плечу под куполом, смотреть на строгие лики икон и просить: «Господи, спаси и сохрани раба Твоего Глеба…»

Для Евдокии он – муж, плоть от плоти.

Для Марины он – кто? Любовник, которого не было? Надежда? Чужой мужчина, которого она привязала к себе запахом кофе?

Это было лицемерие высшей пробы. Изощренная пытка.

– Я… – Марина попыталась найти отговорку, лихорадочно перебирая варианты. – Я бы с радостью, но… У меня платья подходящего нет. Всё в пятнах, да и холодно в церкви стоять, у меня шуба худая…

– Я дам, – просияла Евдокия, захлопывая ловушку. – У меня есть шубка лисья, старая, но теплая. И летник темный, скромный, как раз на твой рост. И плат дам шелковый. Заеду за тобой на рассвете. Не отказывай, прошу.

Она сжала пальцы Марины до боли.

– Одной мне страшно за него молиться, Марина. Сил нет. А вдвоем – голоса звонче, Бог скорее услышит. Мы же обе ему добра хотим.

Она заглянула ей в глаза.

– Ты ведь хочешь, чтобы он вернулся живым?

Вопрос был простым. Но для Марины он прозвучал как выстрел в упор.

Скажешь «нет» – враг. Скажешь «не могу» – ведьма.

– Хочу, – тихо ответила она, чувствуя, как внутри всё сжимается. – Больше всего на свете хочу.

– Вот и славно.

Евдокия встала, перекрестилась на новую вывеску за окном (словно благословляя бизнес).

– До завтра, сестрица. Жди на рассвете. Сани пришлю.

Она ушла. Тихо, с достоинством, унося с собой запах ладана и воска.

Марина осталась стоять посреди кофейни, опираясь на стойку, чтобы не упасть.

В воздухе пахло дорогим кофе и безысходностью.

– В церковь… – прошептала она.

Она не знала ни одной молитвы на старославянском. Она смутно помнила «Отче наш». Она не знала, когда кланяться, когда креститься, а когда петь. Она была чужеродным элементом, микросхемой в деревянном срубе.

Но отказать было нельзя.

Отказать жене Воеводы в совместной молитве за мужа – значит признать вину.

– Ну что, Ивашка, – Марина повернулась к выглянувшему из-за печи пацану, который слышал весь разговор. – Готовь воду. Много воды. Буду мыться.

– Куда это вы, барыня? – удивился мальчишка.

– В свет выхожу. Завтра у меня премьера. Будем грехи замаливать.

Она горько усмехнулась.

– Новыми грехами.