Текст книги "Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)"

Автор книги: Алиса Миро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)

Глава 1.5
Аромат будущего

Голова раскалывалась. Это была не просто мигрень, это был бунт организма, лишенного привычного топлива. Кофеиновое голодание наложилось на стресс и переохлаждение.

Марина подтянула кейс ближе к свету, падающему из слюдяного оконца. Щелкнули замки.

Внутренности кейса сияли стерильной чистотой, чуждой этому миру сажи и дерева.

Она начала перебирать сокровища.

Весы Acaia Lunar – бесполезны, батарейка села на морозе.

Темпер с ручкой из ореха – пока что просто красивая тяжелая штука.

Питчеры.

И главное.

Король ручного помола. Comandante C40. Тяжелый цилиндр из оружейной стали с накаткой из шпона.

Рядом лежал пакет. «Эфиопия Иргачефф. Натуральная обработка».

Марина прижала пакет к лицу. Даже через клапан пробивался аромат, от которого у неё задрожали руки.

Но сначала – топливо для тела.

Она пошарила в боковом кармане кейса. Пальцы наткнулись на шуршащую упаковку.

Протеиновый батончик «Шоколад-Брауни». Заначка на случай затянувшихся переговоров. Срок годности истекал через месяц, но сейчас это не имело значения.

Марина разорвала обертку.

Она не ела его – она его уничтожала. Сухая, вязкая масса со вкусом химического какао и сахарозаменителя показалась ей пищей богов. Она слизывала крошки с фольги, чувствуя, как глюкоза (пусть и медленная) начинает поступать в кровь.

– Жить будем, – прошептала она. – А теперь – просыпаться.

Она открыла кофемолку.

Засыпала зерна.

Звук падающих кофейных бобов – сухой, звонкий шорох – прозвучал в тишине избы как музыка.

Марина надела рукоятку.

Первый оборот.

Хр-р-р-щик.

Стальные жернова вгрызлись в твердое зерно.

Этот звук был механическим, ритмичным, агрессивным. В мире, где звуки были природными (ветер, треск дров, вой), звук немецкого механизма казался чем-то инопланетным.

Марина крутила ручку, чувствуя сопротивление. Вибрация передавалась в ладонь. Это успокаивало. Это была знакомая работа.

Она высыпала коричневый порошок прямо в питчер. Залила остатками талой воды.

Поставила питчер на угли, придвинув его кочергой (нашлась у печи) к самому жару.

Минута. Две.

Вода зашипела. Темная шапка кофе начала подниматься, пузырясь по краям рыжей пеной – крема.

И тут он пришел.

Запах.

Сначала тонкая струйка, потом – мощная волна.

Это была не просто горечь. Эфиопия раскрылась букетом: сушеная черника, бергамот, черный шоколад и немного цветов.

Этот аромат был густым, плотным. Он вступил в схватку с запахом кислой овчины, многолетней сажи и пыли. Он был агрессором. Он завоевывал пространство, вытесняя затхлость средневековья запахом дорогой московской кофейни.

Марина сняла питчер с углей, используя полу тулупа как прихватку.

Она не стала ждать, пока гуща осядет. Она сделала маленький глоток.

Горячая, горькая, невероятно ароматная жидкость обожгла язык.

Удар кофеина достиг мозга почти мгновенно. Сердце, до этого вяло толкавшее кровь, сбилось с ритма, а потом застучало ровно и сильно.

Пелена с глаз упала. Мысли, бывшие до этого вязкими, как кисель, выстроились в четкую структуру.

– Загрузка завершена, – выдохнула Марина, прикрыв глаза от удовольствия.

Шорох.

Тихий, но отчетливый.

Марина открыла глаза.

За печкой, в густой тени, куда не доставал скупой свет из окна, горели два желтоватых огонька.

Кто-то шумно втягивал воздух носом. Ф-ф-ф. Ф-ф-ф.

Вчерашний глюк выполз на свет. Не полностью – только лохматая голова и нос-пуговка.

Он смотрел на питчер в её руках так, как туземцы смотрели на бусы Кука. С опаской, но с жадным любопытством.

Его нос дергался. Он никогда, за все свои сотни лет жизни в этом срубе, не чуял ничего подобного. Это пахло не хлебом, не кашей, не мясом. Это пахло бодростью и какой-то неведомой, южной магией.

Марина не шелохнулась. Она медленно, очень плавно взяла с пола крышку от питчера (или маленькое блюдце из кейса, если было).

Налила туда немного кофе. Густая, черная жидкость запарила.

Она протянула блюдце к печи, поставив его на пол.

– На, – тихо сказала она. – Попробуй. Это не зелье. Это сила.

Домовой замер.

Потом, молниеносным движением, мохнатая лапка выхватила блюдце и утащила его в темноту.

Оттуда послышалось громкое принюхивание. Потом – осторожное лакание.

Пауза.

И громкий, удивленный чих.

А потом снова лакание, уже быстрое и жадное.

Марина усмехнулась, делая второй глоток.

Кажется, первый клиент у неё уже появился. И он остался доволен.

Кофеин ударил в кровь, как хороший разряд дефибриллятора.

Мир перестал быть враждебным ледяным адом. Он стал проектом. Сложным, запущенным, но перспективным стартапом.

Марина встала посреди избы, уперев руки в боки. Теперь, когда глаза не слезились от дыма, а мозг работал на высоких оборотах, она видела масштаб катастрофы.

Это был хлев.

Стол – массивная столешница из дуба – был покрыт черным, липким слоем жира, в который впиталась пыль веков. Пол – утрамбованная земля вперемешку с соломой, щепками и мышиным пометом. Паутина в углах висела такими плотными гардинами, что из неё можно было шить паруса.

– Санитарная норма: отрицательная, – вынесла вердикт Марина. – Начинаем ребрендинг.

Она закатала рукава блузки (шелк жалобно затрещал, но сейчас было не до жалости).

Химии нет. Воды мало. Тряпок нет.

Марина подошла к печи. Зачерпнула горсть остывшей золы.

– Щелочь, – кивнула она сама себе. – Бабушкин «Пемолюкс».

Она высыпала золу на стол. Плеснула немного драгоценной воды из питчера. Получилась серая абразивная кашица.

Марина достала из кейса нож – не столовый, а тот, которым вскрывала упаковки. Сталь была острой.

Она вонзила лезвие в культурный слой на столешнице.

Шкряб.

Звук был мерзким, но результат – мгновенным.

Нож снял черную стружку, похожую на пластилин. Под ней показалось дерево. Не гнилое, а светло-желтое, живое, твердое как кость.

– Отлично, – пробормотала Марина, входя в ритм. – Шкряб. Шкряб. Шкряб.

Физический труд работал лучше любого психотерапевта. С каждым движением ножа, с каждым сантиметром отвоеванной чистоты уходила паника. Она просто чистила стол. Простая, понятная задача с видимым результатом.

Вдруг краем глаза она заметила движение.

Серая тень метнулась по стене.

Афоня.

Эфиопия Иргачефф подействовала на русскую нечисть непредсказуемо. Вместо бодрости домовой словил гиперактивность.

Обычно вальяжный и ленивый хранитель очага превратился в мохнатую молнию.

Он не бегал – он телепортировался.

Вот он на печи. Бац! Он уже на балке под потолком.

Афоня чихнул – громко, раскатисто – и начал скидывать паутину вниз. Он не сметал её, он срывал её лапами, бормоча что-то быстрое и неразборчивое, похожее на пулеметную очередь. Пауки в ужасе десантировались на пол.

Марина потянулась к ларю, где видела кусок старой ветоши, чтобы стереть грязь.

Тряпка взмыла в воздух сама.

Она пролетела через комнату и шлепнулась прямо в руку Марине. Влажная, уже смоченная водой.

Марина подняла голову.

Афоня сидел на полке для посуды, болтая ногами с такой скоростью, что они сливались в пятно. Глаза у него горели фарами дальнего света.

Он требовательно постучал ложкой: мол, «Чего стоим? Работай, женщина! Энергия прет!»

– Хороший сервис, – усмехнулась Марина. – Надо ввести KPI.

Работа закипела. Это был дуэт человека и магии. Марина скребла, Афоня мел. Веник в углу плясал сам по себе, поднимая столбы пыли, которую тут же вытягивало в печь благодаря адской тяге.

Через час стол сиял. Пол был выметен до твердой, глиняной корки.

Марина разогнулась, чувствуя приятную боль в пояснице.

– Фух. Теперь инвентаризация склада. Афоня, что у нас есть?

Домовой, услышав свое имя, сорвался с места.

Он нырнул под широкую лавку, в самый темный угол, куда Марина боялась даже смотреть.

Послышался грохот, звон и возмущенный писк мышей.

Из-под лавки вылетел дырявый валенок. Потом кусок сгнившей упряжи. Потом треснувшая крынка.

Афоня вошел в раж. Он проводил генеральную зачистку территории.

Дзынь!

Звук был другим. Металлическим. Глухим, но благородным.

Афоня выкатил на середину комнаты что-то круглое и мятое. Следом вылетел еще один предмет, поменьше. И еще один.

Марина подошла ближе.

Это была посуда.

Не глина и не дерево.

Зеленовато-черные от времени, покрытые патиной и копотью, но узнаваемые.

Большой котел с ручкой. Ендова с носиком. И два глубоких ковша на длинных ручках.

Марина подняла один ковш. Тяжелый. Холодный.

Она потерла бок ковша пальцем, смоченным слюной и золой. Нажала посильнее.

Чернота поддалась.

Под слоем окислов блеснул красный, теплый металл.

– Медь, – выдохнула Марина. В её глазах зажегся профессиональный огонек.

Она повертела ковш. Дно толстое, стенки добротные. Ручка приклепана намертво. Форма – идеальная для равномерного прогрева.

Конечно, это не джезва Soy из цельного листа меди с серебряным покрытием внутри. Это грубая работа местных кузнецов. Но это медь. Лучший проводник тепла после серебра.

– Афоня, – сказала она, глядя на домового, который висел вниз головой на балке и наблюдал за ней. – Ты понимаешь, что ты нашел?

Она подняла ковш, как кубок.

– Это не утиль. Если это отчистить, отполировать песком и кислотой… Это оборудование. На этом можно варить.

Она представила, как эти пузатые медные ковши, начищенные до зеркального блеска, будут смотреться на фоне беленой печи. Огонь, медь, запах кофе.

Это был стиль.

– Поздравляю, коллега, – Марина улыбнулась впервые за сутки по-настоящему. – У нас есть материальная база.

Глава 1.6
Ликвидация активов

Голод перестал быть просто ощущением пустоты в желудке. Он стал вибрирующей, тошной болью, от которой темнело в глазах. Кофеин дал энергию мозгу, но телу нужны были калории.

Марина подошла к выходу, но замерла.

Она посмотрела на себя.

На ней был грязный, вонючий мужской тулуп. Под ним – тонкая шелковая блузка цвета слоновой кости и дизайнерские брюки. На ногах – изящные ботильоны, уже поцарапанные ледяной коркой.

– Иностранная шлюха, которую ограбили разбойники, – мрачно констатировала она. – Или городская сумасшедшая. В таком виде меня либо камнями закидают, либо изнасилуют в первом же переулке. Нужна мимикрия.

Она вернулась к ларю.

Афоня уже выпотрошил его содержимое. На дне, вперемешку с трухой, валялось какое-то тряпье.

Марина вытащила длинные, грубые полосы ткани. Серые, жесткие, пахнущие пылью. Онучи. Или просто ветошь.

Она села на лавку.

– Прости, Prada, – прошептала она, наматывая грубую ткань прямо поверх кожи ботильонов.

Она плотно забинтовала щиколотки, скрыв каблуки и блестящую фурнитуру. Теперь её ноги выглядели как два бесформенных чурбака. Тепло, уродливо и безопасно.

Голову она замотала старым дырявым платком, надвинув его на самый лоб, чтобы скрыть чистую кожу и современную стрижку.

Теперь – финансы.

Марина стянула перчатку.

На запястье тускло блеснули Cartier Tank.

– Нет, – она одернула рукав. – Слишком сложно. Механизм примут за колдовство. Меня сожгут раньше, чем я объясню принцип автоподзавода.

Она потрогала мочку уха. Оставшаяся серьга.

– Неликвид. Кому нужна одна? Только на лом, за копейки.

Палец коснулся безымянного правой руки.

Кольцо.

Белое золото, платина, бриллиант 0.8 карат. Подарок бывшего на помолвку, которая так и не закончилась свадьбой. Она носила его как трофей, как напоминание о том, что свобода стоит дорого.

Марина с трудом стянула кольцо с отекшего от холода пальца.

Камень поймал скупой луч света и вспыхнул холодным, злым огнем.

– Ирония судьбы, – усмехнулась она. – Ты говорил, что это инвестиция в наше будущее. Ты был прав, Дима. Только будущее оказалось в пятнадцатом веке.

Она сжала кольцо в кулаке. Это был её стартовый капитал. Оборотные средства.

Она понимала: её обманут. Дадут десятую часть цены. Но этой части хватит, чтобы не умереть с голоду в первую неделю.

Прошлая жизнь оплачивает будущую. Справедливый курс.

Марина сунула кольцо в самый глубокий карман джинсов, под тулуп.

Затем взяла со стола нож. Убрала лезвие. Спрятала нож в рукав тулупа, так, чтобы рукоятка упиралась в ладонь. Это, конечно, не меч, но полоснуть по глазам или руке хватит.

Она повернулась к печи. Афоня сидел на шестке, свесив ножки. Он жевал кусок протеинового батончика и смотрел на неё с тревогой. Его кормилица, жрица кофейного зерна, уходила.

– Я за едой, – четко сказала Марина, глядя ему в глаза. – Вернусь с добычей.

Она указала пальцем на дверь, а потом обвела рукой комнату.

– Твоя задача – периметр. Охраняй дом. Никого не пускать.

Афоня перестал жевать. Он важно кивнул и воинственно поднял свою ложку.

«Принято».

Марина выдохнула. Поправила грязный платок.

– Ну, с богом. Или кто тут у вас за главного.

Она толкнула тяжелую дверь и шагнула в морозный день.

После тишины избы город ударил по ушам, как кузнечный молот.

Верхний Узел не был картинкой из учебника истории. Он был запахом.

Густым, плотным, почти твердым запахом навоза, мокрой шерсти, жареного лука, дыма и человеческого пота. Этот запах забил нос, осел на языке привкусом железа.

Шум оглушил. Где-то мычала корова, визжала свинья, ругались возчики, скрипели полозья. Гвалт стоял такой, что Марина инстинктивно вжала голову в плечи.

Она шла, глядя под ноги.

Её «лабутены», замотанные грязными тряпками, скользили по утоптанному до ледяного блеска навозу. Она шаталась. Голод скручивал желудок в тугой узел, вызывая тошноту и головокружение.

«Идти. Не смотреть в глаза. Искать весы».

Она прошла мимо рыбных рядов (вонь тухлой рыбы едва не заставила её вывернуть пустой желудок). Мимо мясников с красными от холода и крови руками.

В конце ряда, у самой стены кремля, она увидела вывеску: деревянная рука, сжимающая молоток.

Лавка была крошечной, полуподвальной.

Внутри пахло воском и кислым металлом.

За низким прилавком сидел старик в кожаном фартуке. На носу – очки в толстой роговой оправе (редкость!). Перед ним – крошечные весы-коромысло.

Марина, не говоря ни слова, выложила на прилавок кольцо.

В полумраке лавки, освещенной только лучиной, бриллиант в 0.8 карата, огранки «Принцесса», поймал этот скудный свет.

И взорвался.

Он рассыпал по грязному прилавку веер радужных искр – синих, красных, зеленых. Идеальная геометрия, невозможная для местных мастеров.

Старик снял очки. Поднес кольцо к самому носу.

Пошкрябал ногтем по металлу.

– Серебро? – скрипуче спросил он. – Тяжелое… Свинцом разбавила?

– Платина, – хрипло сказала Марина. И тут же поправилась: – Белое золото. Чистое.

Старик хмыкнул. Он не знал таких слов. Для него белый металл был либо серебром, либо оловом.

Он ткнул пальцем в камень.

– А стекляшка знатная. Ловко гранишь, девка. Венецианская работа? Или бесовская? Слишком уж горит. Не бывает таких камней.

Он отодвинул кольцо.

– Не возьму. Стекло и порченое серебро. Иди отсюда.

Марина почувствовала, как внутри всё обрывается. Если она сейчас не продаст – она упадет в голодный обморок прямо здесь.

Она схватила кольцо.

Огляделась. На прилавке лежала стальная наковаленка для правки проволоки. Полированная, закаленная сталь.

Марина с силой провела бриллиантом по зеркальной поверхности стали.

Скр-р-р-и-и-п.

Звук был таким противным, что у старика дернулась щека.

Марина убрала руку.

На стали осталась глубокая, ровная царапина.

– Стекло сталь не берет, – тихо сказала она. – Это алмаз. Тверже нет.

Старик уставился на царапину. Потом на кольцо.

В его глазах промелькнул страх. А потом – алчность. Он понял, что девка сама не знает, что принесла. Или краденое, или она безумна.

Но камень резал сталь.

– За вес металла дам, – буркнул он, пряча глаза. – Камень… камень Бог с ним, на поделки пущу. Но дорого не дам. Металл странный.

Он полез в мешочек на поясе.

Зачерпнул горсть монет.

Это были не кругляши. Это были «чешуйки» – мелкие, овальные кусочки серебра, похожие на рыбью чешую или арбузные семечки, с неровными краями и едва различимой чеканкой.

Он высыпал их на прилавок. Штук тридцать. Горстка серебряного мусора.

В современном ломбарде за это кольцо дали бы сто пятьдесят тысяч. Здесь ей давали цену лома.

– Бери, пока не передумал, – прикрикнул ювелир.

Марина не стала торговаться. У неё не было сил на маркетинг.

Она сгребла чешуйки ледяной, негнущейся рукой. Ссыпала их в карман.

Бриллиант остался лежать на грязной доске, сияя холодным, никому не нужным совершенством.

Она развернулась и почти выбежала на улицу.

Запах она почувствовала сразу.

Запах горячего хлеба. Он перекрыл вонь навоза, он был сильнее холода.

Марина пошла на него, как зомби.

Лоточник стоял у церкви. От его короба валил пар.

Марина вытащила горсть чешуек. Протянула ему всё, что было в руке.

Мужик вытаращил глаза. Выбрал две монетки.

– Сдачу… – начал он.

– Молока, – перебила Марина. – И хлеба. Горячего.

Через минуту она стояла в проулке, за поленницей, спрятавшись от ветра и людей.

В одной руке – глиняная кружка с молоком (залог за посуду она отдала не глядя). В другой – горячий, тяжелый, обжигающий пальцы калач.

Она поднесла хлеб ко рту.

Пар ударил в лицо запахом дрожжей и печи.

Марина впилась зубами в хрустящую корку.

Хруст.

Горячий мякиш, сладковатый, плотный, обжег небо.

Вкус хлеба был таким ярким, таким невероятным, что у неё потекли слезы. Это был не вкус еды. Это был вкус жизни.

Она жевала быстро, жадно, глотая кусками.

Запивала ледяным молоком. Контраст обжигающего теста и холодного жирного молока вызывал почти наркотическую эйфорию.

Зубы ломило от холода, десны болели от горячего, но она не могла остановиться.

«Пять тысяч долларов, – пронеслось в голове, пока она слизывала крошку с губы. – Я съела кольцо с бриллиантом. И это… господи… это самая вкусная инвестиция в моей жизни».

Желудок наполнился тяжелым, сытым теплом. Дрожь утихла.

Марина вытерла рот рукавом грязного тулупа.

– Так, – сказала она, глядя на пустую кружку. – Ресурс восполнен.

Глава 1.7
Проблемный актив

Торг гудел, но теперь этот шум не пугал. С горячим хлебом внутри и серебром в кармане Марина чувствовала себя не жертвой, а игроком.

Первым делом – ноги.

Она нашла ряд валяльщиков по запаху мокрой шерсти.

Выбрала короткие, плотные «коты» – войлочные полусапожки, грубые, но добротные.

Спрятавшись за телегой, она совершила священнодействие: размотала грязные тряпки, сняла свои итальянские колодки и сунула ноги в войлок.

Мягко.

Это было почти эротическое переживание. Жесткая, свалявшаяся шерсть обняла ступни, мгновенно сохраняя тепло. Никаких колодок, никаких супинаторов. Просто теплое, мягкое облако.

Ботильоны отправились на дно холщового мешка, купленного у той же торговки. Следом туда же лег пуховый плат – серый, колючий, но плотный.

Марина накинула плат поверх головы, спрятав лицо. Теперь она ничем не отличалась от десятка других женщин на площади: просто фигура в тулупе и платке.

Марина, блаженно щурясь от тепла в новых валенках, остановилась у лотка с пирогами. Толстая, румяная торговка в трех платках ловко шлепала горячим тестом о прилавок.

– С капустой – деньга, с мясом – две! – гаркнула она прямо в ухо Марине.

Марина положила монетку.

– С мясом. И скажи, мать, чья изба у реки стоит? Та, что с заколоченными ставнями.

Торговка замерла с пирогом в руке. Её маленькие глазки подозрительно сузились.

– А тебе на кой, милая? – она вытерла руки о передник. – Чужая ты, видать. Нечисто там. Лихоманка там живет, да черти в подпечье воют. Окстись, девка.

– Мне не черти интересны, а хозяин, – твердо сказала Марина, забирая пирог. – Кому налог платить?

– Казне, кому ж еще, – буркнула баба, крестясь. – Государева она. Коли жизнь не мила – ступай в Приказную избу. К дьяку Феофану. Только он сейчас лютый, как медведь-шатун. Третьего дня купца плетьми сек за недоимки.

Приказная изба встретила Марину не запахом чернил, а вонью.

Густой, тяжелый дух немытых тел, мокрой овчины, чеснока и безнадежности выплескивался на крыльцо.

Перед низкими дверями бурлила толпа.

Здесь были все: оборванные вдовы, воющие в голос; угрюмые мужики в серых зипунах, мнущие шапки; приказчики купцов, пытающиеся пролезть вперед.

Кого-то тащили под руки – видимо, с правежа. Мужик хрипел, волоча ноги.

– Куда прешь! – кто-то больно ткнул Марину локтем в бок. – Тут с утра стоим!

Марина сжала зубы. Очередь. Советский ЖЭК, помноженный на средневековое бесправие. Если стоять здесь – она замерзнет или потеряет сознание от духоты раньше, чем попадет внутрь.

Она начала работать локтями.

– Пропустите. По личному делу.

Она пробилась к крыльцу.

Дверь преграждал детина в потертом красном кафтане. Лицо рябое, взгляд наглый, пустой. Он грыз орехи, смачно сплевывая шелуху себе под ноги.

Заметив Марину, он лениво опустил поперек прохода тяжелый бердыш. Лезвие с глухим стуком уперлось в косяк.

– Куда лезешь, рвань? – процедил он, скользнув взглядом по её грязному тулупу. – Дьяк занят. Дела государевы решает. Не до бабьих слез.

– Куда лезешь, рвань? – лениво процедил он, скользнув взглядом по её грязному тулупу. – Дьяк занят. Дела государевы решает. Не до бабьих слез.

Марина медленно подняла голову. Она убрала руку с палки, словно это была грязная ветка.

Внутри неё включился режим «Генеральный директор». Спина выпрямилась, взгляд стал холодным и жестким.

– Ты не понял, служивый, – сказала она тихо, но так, что мужик перестал жевать. – Я не просить пришла. Я принесла.

Рука Марины скользнула из рукава.

На ладони тускло блеснула серебряная чешуйка. Крупная.

Она поднесла монету к самому носу стражника, глядя ему в глаза.

– Дело государственной важности. Убыток казне предотвратить надо. Или ты хочешь, чтобы Дьяк узнал, что ты серебро в воротах разворачиваешь?

Стражник моргнул. Сглотнул. Жадность боролась с ленью.

Он ловким движением смахнул монету с её ладони.

Убрал палку.

– Живо, – буркнул он, толкая дверь плечом. – Только если погонит – я не виноват.

В низкой горнице, заваленной свитками до самого потолка, чадили сальные свечи. За огромным столом, похожим на плаху, сидел Феофан.

Он был монументален. Красное, потное лицо, борода в хлебных крошках, глаза-буравчики. Сейчас он орал на какого-то щуплого купчишку, который трясся мелкой дрожью.

– Где пошлина за воск⁈ – ревел Феофан. – В яму посажу! Сгною!

Марина поняла: сейчас или никогда. Ждать паузы нельзя – выгонят. Нужно перехватить инициативу. Агрессивные переговоры.

Она шагнула к столу, оттесняя купчишку бедром.

И с размаху хлопнула ладонью по столешнице.

Под её ладонью звякнуло серебро. Горсть.

Звук металла разрезал крик Дьяка, как нож масло.

Феофан поперхнулся на полуслове. Он уставился на серебро, потом медленно поднял налитые кровью глаза на Марину.

– Ты кто такая?.. – просипел он угрожающе. – Стража!

– Вдова Марина Игнатьева, – четко, без дрожи ответила она. – Из Твери.

Она говорила громко, чтобы слышали писцы в углах. Легенда рождалась прямо сейчас.

– Муж мой, купец Игнат, вез товар на Нижний. Под Угличем лихие люди налетели. Обоз сожгли, мужа посекли. Я одна лесами ушла.

– Документы? – рявкнул Феофан, не глядя на деньги, но накрыв их своей ручищей. – Подорожная где? Грамота проезжая?

– Сгорело всё, – Марина смотрела ему прямо в переносицу. – В телеге осталось. Я в чем была, в том и спаслась.

Дьяк прищурился.

– Значит, беспаспортная. Бродяжка. В городе жить не дозволено. По закону – батогов тебе и за ворота. Или в холопки продать, как беглую.

– Я не бродяжка. У меня есть средства. И я хочу осесть здесь. Платить налоги в твою казну.

Она разжала пальцы второй руки. Там лежала еще одна монета.

Феофан посмотрел на серебро. Потом на Марину. Потом на своих писцов, которые тут же уткнулись в бумаги, делая вид, что оглохли.

Сделка была рискованной, но выгодной. Баба при деньгах, не похожа на беглую крепостную, больно дерзкая. Скорее уж и правда купчиха.

– Игнатьева, говоришь… – проворчал он, сгребая монеты в ящик одним неуловимым движением. – Из Твери… Ну, бывает. Дело житейское. Разбойников нонче много…

Он повернулся к тощему подьячему в углу.

– Семён! Пиши. Вдова Марина, Игнатова жена. Прибыла… – он глянул на Марину, – … с обозом. Встала на постой. Пошлину внесла. Выдай ей вид на жительство.

– И еще, – Марина не отходила от стола. – Жить мне негде.

Она подвинула к нему горсть серебра.

– Старая изба, бывшая мытня у реки. Стоит пустая третий год. Гниет. Казне – прямой убыток. Я беру её в наем.

Дьяк поперхнулся.

– Мытня? Проклятая?

– Она самая.

– Белены объелась, баба? Там же черти в подпечье воют! Кто ни заедет – через три ночи сбегает.

– Я с чертями договорюсь. Мне тишина нужна. Плачу вперед за полгода. Ремонт – за мой счет.

Дьяк посмотрел на неё с суеверным уважением. Деньги за документы, серебро за проклятый дом. Странная баба. Бедовая. Но платит.

– Гривна в год, – буркнул он для проформы.

– Полтина, – отрезала Марина. – Дом – рухлядь. И ты это знаешь.

– Ладно. Твои похороны.

Он махнул рукой Семёну.

– Пиши вторую грамоту. Мытню старую… вдове этой… сдать. До Петрова дня. Без права переуступки.

Скр-р-и-и-п.

Звук пера по бумаге был самым сладким звуком в мире. Бюрократическая машина скрипела, но работала.

Семён, шмыгая носом, протянул ей два свитка.

Первый – «Выпись из книги», её новый паспорт. Теперь она не пришелец из будущего, а легальная налогоплательщица.

Второй – «Договор найма».

– На, – Феофан уже потерял к ней интерес, пересчитывая прибыль. – Владей. Если жива к утру останешься – свечку поставь. И смотри мне, налоги не задерживай. Я, если что, и с того света достану.

– Не сомневаюсь, – кивнула Марина.

Она вышла на крыльцо. Ветер ударил в лицо, но ей было жарко.

В рукаве грели руку две грамоты.

Она купила себе жизнь. И крышу над головой.

– Марина Игнатьева, – прошептала она, пробуя новое имя на вкус. – Тверская вдова. Что ж, будем соответствовать легенде.

Она поправила мешок на плече и зашагала в сторону своего дома. Теперь – законно своего.