Текст книги "Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)"

Автор книги: Алиса Миро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

Дьяк вытер холодную испарину со лба рукавом. Он видал пытки, но такое пробирало даже его.

– Ты сказала «пить», – напомнил он, глядя на Марину цепким, тяжелым взглядом. – Он просил воды. Все время просит.

– Любой плесени нужна влага, чтобы размножаться, – Марина сняла повязку с лица. Ей вдруг стало невыносимо душно в этом подвале. – Сейчас зима. Мороз сдерживает их рост, сушит воздух. Они спят или вялые. Но…

Она посмотрела на карту, нарисованную углем на стене камеры. Эти хаотичные, переплетенные линии.

– Скоро весна, Феофан Игнатьевич. Через две-три недели начнется оттепель. Снег растает.

– И вода пойдет в землю, – закончил за неё Дьяк. Лицо его стало цвета пепла. – В колодцы. В ручьи. В погреба.

– Если Источник – их Гнездо – находится где-то, где есть грунтовые воды… – Марина не договорила.

Картина была ясна и ужасна. Как только талые воды разнесут споры по водоносному слою, заразится весь город. Не через укусы. Просто через глоток воды из ковша.

Эпидемия. Мор. Конец.

Дьяк подошел к стене с рисунком.

Он долго, молча смотрел на линии, которые чертил безумец. Водил пальцем по воздуху, повторяя изгибы.

– Ты говорила, это корни? – спросил он.

– Похоже на то. Или на жилы.

– Нет, лекарка. Это не корни.

Дьяк ткнул пальцем в центр «паутины», где был нарисован круг с глазом.

– Видишь эти своды? Это план.

– План чего?

– Старых Костниц.

– Костниц? – переспросила Марина.

– Под холмом, на котором церковь стоит, есть пещеры карстовые. Пустоты древние. Мы их заложили камнем лет пятьдесят назад, когда фундамент собора осел. Туда свозили кости со старых погостов, когда места не хватало.

Он повернулся к Марине. Глаза его горели фанатичным огнем.

– Там сыро. Там всегда вода стоит. И там… много старых костей. Гнилья. Идеальное место для твоего «гриба». Питательное.

Пленник в углу вдруг хихикнул. Тихо, мерзко, булькающе.

– …тепло… скоро… лед треснет… мы поплывем…

Марина почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом.

– Они там, – сказала она. – Они под городом. Они ждут весну. Нам нельзя ждать.

– Нельзя, – согласился Дьяк. – Если мы туда полезем, нам нужна защита. Твой спирт. И огонь. Много огня. И железо.

Он посмотрел на неё с неожиданным, пугающим уважением.

– Ты умная баба, Марина. Страшная, но умная. Пойдешь со мной?

– Куда? В катакомбы?

– Туда. Воеводе докладывать пока не будем. У него рана, да и горяч он, сразу с мечом полезет, дружину положит. А там хитрость нужна. И твоя… наука. Твой «взгляд».

Марина посмотрела на свои руки в жирных перчатках.

Спуститься в склеп, полный зомби-грибов, в компании главы тайной полиции? Звучит как самоубийство.

Но если не пойти – весна убьет всех. И Глеба. И Ивашку.

– Пойду, – выдохнула она. – Только мне нужна защита, Феофан Игнатьевич.

– Какая? Кольчуга?

– Нет. Маски. Плотные, кожаные, чтоб к лицу прилипали. А внутрь – угля толченого насыпать.

– Угля? – удивился Дьяк.

– Уголь заразу ловит. Воздух чистит. Без таких намордников мы сами там ляжем рядом с костями через пять минут. Сделаете?

– Сделаю, – кивнул Дьяк. – К ночи будь готова. Пойдем через церковный подклеть. Тихо. Как тати в ночи.

Глава 13.2
Угольные рыла

Весь оставшийся день в «Лекарне» кипела странная, пыльная и молчаливая работа.

Дверь была заперта на тяжелый засов. Снаружи, на скобе, висела черная тряпка, перевязанная пучком полыни – знак «Не входить, идет мор». Это работало лучше любой письменной таблички.

Марина чувствовала себя алхимиком в подпольной лаборатории.

На столе лежали куски плотной льняной ткани, ножницы, иглы и… гора черного березового угля.

– Толки мельче, Ивашка! – командовала она, повязывая голову платком. – В пыль! Чтобы крупинок не было!

Ивашка, чихая и вытирая черный, как у трубочиста, нос, усердно работал пестиком в медной ступке.

Хруп-хруп. Хруп-хруп.

– Зачем нам угольная пыль, матушка? – шмыгал он. – Краску делать будем? Или чертей пугать?

– Фильтры, Вань. Сито для воздуха.

Марина знала: активированного угля у неё нет. Но обычный, хорошо прожженный березовый уголь – тоже мощный сорбент. Если его набить плотным слоем между двумя кусками ткани, он задержит споры. Не на 100 %, но это лучше, чем дышать грибницей напрямую.

В углу, в тени, сидел Дьяк Феофан.

Он не ушел в Приказ. Он остался здесь. Наблюдал.

В его водянистых, умных глазах читалось странное выражение. Смесь брезгливости, настороженности и… невольного восхищения?

– Удивительная ты баба, Марина, – проскрипел он, вертя в длинных пальцах готовую маску – многослойный «намордник» с завязками, похожий на свиное рыло. – Откуда знания такие? Вроде не лекарь полковой, те больше ножами режут. Не знахарка деревенская, те травами шепчут…

– От бабушки, – соврала Марина, прошивая край маски грубой ниткой. – Она говорила: «Уголь воду чистит и воздух от духа злого бережет».

– Мудрая была бабушка, – криво усмехнулся Дьяк. – Или, может, книги какие читала? Из тех, что в монастырях под замком держат?

– Самые обычные, Феофан Игнатьевич. «Учебник химии за 8 класс» называются.

– Хи-ми-и… – Дьяк покатал слово на языке, словно камешек. – Звучит как имя демона. Или ересь латинская. Смотри, лекарка. Знания – они как огонь. Можно избу согреть, а можно и сгореть.

К вечеру всё было готово.

Две маски, плотно набитые угольной крошкой. Выглядели они жутко – черные, грубые намордники.

Две фляги со спиртом (Марина пожертвовала почти весь стратегический запас).

Два факела, пропитанные маслом с солью.

Игнат, заходивший проверить (через заднюю дверь), принес Дьяку короткую кольчугу под кафтан и хороший, тяжелый кистень. Себе Марина оставила нож и мешок с солью.

– Пора, – Дьяк встал, накидывая темный, неприметный плащ с глубоким капюшоном. – Солнце село. В церкви сейчас никого, кроме сторожа Митрича, а он глухой как пень и спит в сторожке. Вход в костницы – тайный, за алтарем, под плитой. Никто не увидит.

Марина надела тулуп, затянула пояс.

Сердце колотилось.

– Афоня! – позвала она в темноту.

Домовой вылез из-под печки, тревожно шевеля усами. Он чувствовал, что Хозяйка уходит в Плохое Место.

– Мы уходим. Ненадолго. Охраняй дом.

Она присела перед ним на корточки.

– Если Глеб… если Воевода придет…

Она замялась.

Сказать правду? Глеб пойдет за ними. Он воин. Он не отпустит её одну в подземелье с Дьяком. Он полезет туда, хромой, с незажившей раной, с горячкой. И там, в узких ходах, где нужен не меч, а хитрость, он будет только мешать. Или погибнет.

– … Скажи, что я ушла травы собирать. Или к роженице, на другой конец посада. Соври что-нибудь, Афоня. Удержи его. Не пускай за нами.

Домовой насупился, но кивнул. Он понимал: Хозяина надо беречь.

Дьяк одобрительно хмыкнул из своего угла.

– Правильно мыслишь, девка. Меньше знает – крепче спит. Ему покой нужен, чтоб рана срослась. А геройства ему и так хватит.

Они вышли в ночь.

Две тени, скользящие по пустым переулкам к высокому холму, на котором чернел, закрывая звезды, силуэт собора.

Марина чувствовала себя предательницей.

Она шла на «мокрое дело» с чужим, опасным мужчиной, скрываясь от своего любимого.

Но логика (проклятая, холодная логика XXI века!) твердила:

«Ты всё делаешь правильно. Это спецоперация, а не рыцарский турнир. Глеб – это меч. А здесь нужен скальпель».

Они подошли к церковной ограде.

Тишина стояла звонкая. Только снег скрипел под валенками.

Дьяк уверенно, по-хозяйски, открыл неприметную калитку в заборе.

– Идем, – шепнул он.

Марина натянула на лицо угольную маску. Мир сразу стал пахнуть пылью и гарью. Дышать стало тяжелее.

– Ведите, сталкер, – прошептала она в маску. – Посмотрим, что там у вас под святой землей выросло.

В храме было тихо и жутко. Лики святых смотрели с икон осуждающе, их темные глаза, казалось, следили за двумя фигурками, крадущимися к алтарю. Лампады едва теплились, отбрасывая дрожащие тени.

Дьяк Феофан уверенно прошел к алтарной части (куда женщинам вход воспрещен, но сейчас было не до канонов). Он отодвинул ковровую дорожку и навалился плечом на тяжелую каменную плиту в полу, скрытую от глаз прихожан.

– Помогай, – прошипел он, скрипя зубами от натуги.

Марина уперлась руками в холодный камень.

– И… раз!

Плита, скрежеща, неохотно сдвинулась.

Из черного провала пахнуло такой концентрированной сыростью, плесенью и сладковатым запахом тлена, что у Марины заслезились глаза.

– Надевай намордник, – скомандовал Дьяк, торопливо завязывая свою маску с углем на затылке. Голос его стал глухим, как из бочки. – И дыши через раз. Не глубоко.

Они спустились по узкой винтовой лестнице, выдолбленной прямо в породе. Ступени были скользкими от слизи.

Костницы.

Это было древнее захоронение, о котором город предпочел забыть. Ниши в стенах были забиты пожелтевшими черепами и берцовыми костями, сложенными в жуткие поленницы. Здесь покоились первые поселенцы, монахи, воины прошлых веков.

Теперь их покой был нарушен.

Под ногами хлюпала вода – грунтовые воды уже начали просачиваться.

– Пришли, – глухо сказал Дьяк, поднимая факел выше.

Марина огляделась и едва сдержала крик.

Стены пещеры «дышали».

Они были покрыты той самой белесой, волокнистой слизью, которую она видела на пленнике. Но здесь она была хозяином. Она свисала с потолка сталактитами, оплетала груды черепов, соединяя их в единую сеть, пульсировала в такт… чему?

Звуку.

Тук-тук… Тук-тук…

Где-то в глубине, в самом центре лабиринта, билось огромное, медленное, подземное сердце.

– Матка, – прошептала Марина в угольную маску. – Мы в самом центре гнезда. Это… нейроцентр. Мозг.

– Жги! – крикнул Дьяк, не дожидаясь команды.

Он ткнул факелом в ближайшую паутину слизи.

Огонь лизнул белую массу. Она взвизгнула. Звук был не физическим – это был ментальный удар, тонкий писк, от которого заломило зубы. Слизь сжалась, пытаясь уйти от жара.

Но этого было мало. Слизи было слишком много. Весь зал был обтянут этой дрянью, как коконом.

– Спирт! – Марина сорвала с пояса флягу. – Лейте на пол, Феофан! В воду! Она через воду питается!

Они начали поливать зловонные лужи под ногами спиртом, разбрызгивая драгоценную жидкость веером. Марина чиркнула огнивом. Искра упала в лужу.

ВУХ!

Подземелье превратилось в ад.

Синее пламя побежало по воде, смешиваясь с испарениями. Слизь на стенах начала чернеть, пузыриться и осыпаться жирным, вонючим пеплом.

В глубине пещеры, там, где билось Сердце грибницы, раздался рев. Низкий, утробный, от которого вибрировали ребра.

Земля дрогнула. Свод застонал, с потолка посыпались камни.

– Уходим! – заорал Дьяк, хватая Марину за рукав тулупа. – Мы их разозлили!

Они рванули к выходу, хлюпая по горящей воде.

Но путь преградила Тень.

Огромная, плотная, сотканная из тьмы и спор фигура поднялась из воды перед лестницей. У неё не было лица, только провалы глаз, в которых тлел зеленый гнилушный свет. Она пахла сыростью и смертью.

Она замахнулась длинной, похожей на плеть конечностью.

Дьяк толкнул Марину в сторону, закрывая собой.

– Назад!

Удар пришелся ему по касательной, в плечо, но старика отшвырнуло к стене, как тряпичную куклу. Факел упал в воду, зашипел и погас.

– Беги… – прохрипел Феофан, пытаясь встать и хватаясь за кистень здоровой рукой.

Марина осталась одна. В полумраке, освещаемом только синими сполохами догорающего спирта. С монстром. И раненым «напарником».

У неё оставалась только горсть соли в кармане и последний «коктейль» (факел, пропитанный маслом).

– Жри, тварь! – завизжала она, вкладывая в крик весь свой страх.

Она чиркнула огнивом по промасленной пакле факела – тот вспыхнул мгновенно – и швырнула его прямо в «лицо» Тени, одновременно сыпанув горсть соли.

Соль вспыхнула в огне желтыми искрами, как порох.

Тварь заревела. Огонь и соль разрушили её структуру. Она распалась, рассыпалась облаком черной, удушливой пыли.

– Наверх! – заорала Марина, подхватывая Дьяка под здоровую руку.

Подземелье ревело. Огонь, пожирающий слизь, создал чудовищную тягу. Из глубины туннеля вырвался горячий, смрадный выдох, толкнувший их в спину, как порыв урагана.

Они взлетели по винтовой лестнице, задыхаясь в угольных масках. Легкие горели. Одежда пропиталась парами спирта и гарью.

Дьяк навалился плечом на каменную плиту. Марина подставила спину.

– И-и-раз!

Плита, подталкиваемая давлением горячего воздуха снизу, сдвинулась с ужасным скрежетом.

Из провала вырвался столб черного, жирного дыма, как из преисподней.

Дьяк и Марина вывалились на каменный пол храма, кашляя, сдирая маски и хватая ртом холодный, чистый воздух.

Пол под ними мелко дрожал. Лампады раскачивались, золотые оклады икон дребезжали. Казалось, сам Холм пытается стряхнуть с себя церковь.

И в этот момент тяжелые дубовые двери храма распахнулись от удара ногой.

Внутрь ворвался холод, снежный вихрь и… сталь.

– К бою! – рявкнул знакомый голос, от которого у Марины подогнулись колени. – Окружай алтарь! Нечисть лезет!

В храм влетели дружинники с факелами и обнаженными мечами.

Они ждали увидеть чертей. Или «Белых». Или Тверскую рать.

Но увидели они другое.

У разверзнутой дыры в полу, среди клубов черного дыма, сидели двое.

Дьяк Феофан – без шапки, лысина в саже, дорогой кафтан изодран, глаза безумные, одна рука висит плетью.

И Марина.

Платок сбился на плечи, волосы растрепаны ведьминской гривой, на лице – угольные разводы (как боевая раскраска командос), платье мокрое и грязное. Она тяжело дышала, опираясь рукой на колено Дьяка (помогала ему сесть), но со стороны это выглядело… двусмысленно. И странно.

Вперед вышел Глеб.

Он был без шлема, в накинутом на плечи меховом плаще поверх домашней рубахи (видно, выскочил, как был, услышав грохот или получив донос от Афони). В руке – меч.

Он замер.

Его взгляд скользнул по дыре в полу, из которой валил смрад паленой плоти. По Дьяку. И остановился на Марине.

– Вы… – тихо сказал он. И в этой тишине было больше угрозы, чем в подземном гуле. – Вы что здесь делаете?

Дьяк закашлялся, сплевывая черную слюну на чистый пол.

– Чистоту наводим, Воевода… кхе-кхе … Крыс травим.

– Крыс? – Глеб шагнул к ним. Меч он не опустил. – Весь город думает, что ад разверзся! Земля трясется! А вы тут… вдвоем… по ночам…

Его ноздри раздулись. Он почувствовал запах.

– Спиртом несет, – процедил он сквозь зубы. – Как из кабака.

Он посмотрел на Марину. В его глазах полыхнуло зеленое пламя бешенства.

– Я думал, ты травы собираешь, лекарка. А ты здесь с Феофаном… развлекаешься? В крипте?

Это было нелепо. Глупо. Обидно до слез.

Они только что спасли город от биологической катастрофы. Они чуть не сгорели заживо.

Но Глеб видел не героев. Он видел свою женщину, грязную, растрепанную, пахнущую алкоголем и потом, рядом с другим мужчиной. В тайне от него.

Ревность – чувство иррациональное. Она не слушает логику. Она видит измену там, где был подвиг.

Марина встала. Ноги дрожали, но она выпрямилась во весь рост.

– Спрячь меч, Глеб, – сказала она устало, но твердо. – И не смей. Не смей думать то, что ты думаешь, своей дурной головой.

– А что я должен думать⁈ – заорал он так, что эхо ударило в купол, пугая святых на фресках. – Я с ума схожу, места себе не нахожу, а ты с ним…

– Мы сожгли Корень! – крикнула она ему в лицо, перекрывая его крик. – Там, внизу! Гнездо! Если бы не мы – к утру весь твой город пил бы отраву и стал бы мясом для грибов!

Она ткнула пальцем в дыру.

– Посмотри! Там матка грибницы! Мы её спиртом и огнем!

Глеб подошел к краю провала. Глянул вниз, где еще бушевало далекое пламя и валил дым.

Потом перевел взгляд на Дьяка.

Тот, кряхтя и держась за ушибленное плечо, поднимался.

– Истинно так, Воевода, – проскрипел Феофан. – И если бы не Марина Викторовна… лежать бы мне там, обглоданному. Она мне жизнь спасла.

Он криво усмехнулся разбитыми губами.

– А ты, княже, ревнуешь, что ли? К старику?

Дружинники за спиной Глеба начали переглядываться и прятать ухмылки в бороды. Ситуация становилась неловкой. Воевода орет на бабу и начальника разведки, которые, по ходу, опять всех спасли.

Глеб медленно, с лязгом вложил меч в ножны. Звук прозвучал как извинение, но лицо его оставалось каменным.

Он подошел к Марине. Вплотную.

Взял её за подбородок. Жестко, властно. Повернул лицо к свету факелов, разглядывая сажу на щеках.

– Почему не сказала? – спросил он тихо, только для неё. – Почему меня не позвала?

– У тебя рана, – ответила Марина, не отводя взгляда. – Ты бы полез вперед. Ты бы погиб там. В узком проходе с мечом делать нечего. Там химия нужна была, а не отвага.

– Я Воевода, Марина. Я… – он осекся. – Я мужчина. Я должен защищать.

– Ты должен быть живым. Это моя работа – сохранять тебе жизнь. Даже если ты будешь орать.

Глеб скрипнул зубами.

Его мужское эго было уязвлено. Опять она сама. Опять она сильная. Опять она бережет его, как хрустальную вазу, а не как воина.

Но еще сильнее было облегчение.

Она жива. И она не с Дьяком (в том самом смысле).

Он резко развернулся к дружине.

– Плиту на место! Заложить камнями! Щели залить смолой! Чтобы ни дыма, ни духа оттуда не вышло! Поставить караул!

– Слушаемся!

Мужики бросились к плите, радуясь приказу и возможности заняться делом.

Глеб снова повернулся к Марине. Сдернул с себя меховой плащ и накинул ей на плечи. Укутал, как ребенка, скрывая её грязное платье и дрожь.

– Домой, – приказал он. – Иди домой. Отмойся. И чтобы носу из избы не показывала до утра.

– А отчет? – пискнул Дьяк, отряхиваясь от копоти.

– Завтра отчет! – рявкнул Глеб. – А сейчас… брысь с глаз моих, Феофан. Пока я не вспомнил, что это ты её туда потащил. Я тебе это еще припомню.

Марина поплотнее закуталась в плащ. Он пах Глебом – кожей, оружейным маслом и… мужчиной.

Она посмотрела на него. Он был зол, он был страшен, но он был здесь. И он её укрыл.

– Спасибо за плащ, – сказала она тихо.

И пошла к выходу, шатаясь от усталости.

У дверей она обернулась.

Глеб стоял посреди храма, под строгими ликами, и смотрел ей вслед. В его взгляде была тьма. Но это была теплая тьма.

Глава 13.3
Шарады

Марина шла по темной улице, шатаясь от усталости, как пьяная. Ноги заплетались.

Тяжелый меховой плащ Глеба (боярский охабень, подбитый волком) волочился подолом по грязному снегу, но грел так, словно сам Воевода обнимал её за плечи, закрывая от ветра.

Этот запах – дубленой кожи, оружейного масла, металла и разгоряченного мужского тела – кружил голову сильнее, чем остатки спиртовых паров, которыми пропиталось её платье. Она куталась в него, пряча нос в жесткий воротник, и дышала им.

У перекрестка, где дорога сворачивала к посаду, мелькнул свет слюдяного фонаря.

Навстречу спешила женская фигура в дорогой шубке, накинутой впопыхах, прямо на домашнее платье. Рядом семенила служанка с фонарем.

Евдокия.

Она бежала к церкви, разбуженная подземным гулом и звоном колоколов.

Они столкнулись нос к носу.

Марина замерла. Бежать было некуда.

Она стояла посреди улицы – грязная, с лицом в саже и угольных разводах, в мужском военном плаще поверх изодранного, мокрого платья.

Евдокия остановилась. Фонарь в руке служанки качнулся, осветив её бледное, встревоженное лицо и огромные глаза.

– Марина? – выдохнула она, крестясь. – Живая… Слава Тебе, Господи. Весь город трясло. Говорят, ад разверзся под храмом, дым валит…

Её взгляд скользнул по фигуре Марины. И зацепился за плащ.

Она узнала его.

Тот самый плащ, который она сама чинила Глебу перед походом, пришивала оторванную пуговицу. Тот самый, которым укрывала его в лихорадке.

Евдокия медленно протянула руку в бархатной варежке. Коснулась грубой шерсти на плече Марины.

– Глеб… – прошептала она. – Он там? Он жив?

– Жив, – хрипло ответила Марина. Голос сорвался и звучал как карканье. – Он там, в церкви. Порядок наводит. Он… он дал мне это. Чтобы я не замерзла. Я мокрая была.

Это была чистая правда. Но звучала она как признание в супружеской измене.

«Он раздел себя, чтобы укрыть меня».

Евдокия молчала. Долго. Снежинки падали между ними, как занавес.

В её глазах не было злости. Там была бесконечная, вековая бабья тоска и понимание. Понимание того, что она – жена, а Марина – та, с кем он делит огонь.

От этого взгляда Марине захотелось провалиться обратно под землю, к грибнице.

– Спасибо тебе, – наконец тихо сказала жена Воеводы. – Что бережешь его. И город бережешь.

Она отдернула руку от плаща, словно обожглась.

– Иди, Марина. Тебе отмыться надо. Ты смертью пахнешь. Сырой землей.

Евдокия перекрестила её – быстро, мелко – и поспешила дальше, к храму, к своему законному, венчаному мужу.

Марина осталась стоять одна на перекрестке.

Плащ вдруг стал невыносимо тяжелым, как могильная плита. Он давил к земле.

«Я воровка, – подумала она, глядя вслед удаляющемуся огоньку фонаря. – Я украла не только плащ. Я краду её жизнь. И самое страшное – она это знает. И терпит. Потому что она святая, а я… выжившая».

В «Лекарне» не спали.

В окнах горел теплый, желтый свет. Из трубы бани, стоявшей на заднем дворе, валил густой, вкусный дым.

Марина ввалилась в калитку, едва переставляя ноги.

– Матушка! – Ивашка, карауливший на крыльце с топором (защитник!), кубарем скатился вниз. – Живая! Афоня сказал – беда там, земля ходуном ходит, Навь прорвалась!

– Нет больше беды, Вань. Кончилась беда. Загнали мы её обратно.

На крыльцо выбежала Дуняша. Всплеснула руками.

– Ох ты ж, Господи… Матушка! Черная вся, как головешка! И воняет… страсть как! Спиртом жженым, гарью и гнилью!

Марина стянула плащ Глеба. Бережно, как святыню, свернула его подкладкой внутрь, чтобы не испачкать.

– Дуня, в баню. Срочно. Я сейчас упаду и не встану.

– Готова банька, матушка! Как полыхнуло над церковью, я сразу затопила, дров не жалела. Чуяло сердце. И веников запарила, можжевеловых, дух вышибать.

…Через полчаса Марина сидела на полке в парной.

Здесь было жарко, как в аду, но это был правильный, чистый, русский ад. Пахло раскаленным камнем, березовым листом и горьким можжевельником.

Она хлестала себя колючим веником, сдирая с кожей въевшуюся копоть, запах подземелий и прикосновения Тени.

Вода с шипением взрывалась на камнях. Пар обжигал легкие, выгоняя остатки спор и страха.

Она плакала.

Слезы смешивались с потом и стекали по лицу солеными ручьями.

Она плакала не от страха. От облегчения. От дикой усталости. И от стыда.

Она вспомнила глаза Глеба в церкви. Его ярость. Его страх за неё.

Вспомнила глаза Евдокии на перекрестке.

«Что я наделала? – думала она, выливая на себя ушат ледяной воды. – Я же просто хотела выжить. А теперь я узел затянула, который не разрубить. И мы все в нем удавимся».

Но вода смывала всё. Грязь уходила в щели пола, в черную землю.

Марина вышла в предбанник – красная, распаренная, чистая до скрипа, словно заново родилась.

Жизнь продолжалась.

В избе было тепло и пахло хлебом, сушеными травами и уютом.

Марина сидела за столом в чистой длинной рубахе, расчесывая мокрые волосы гребнем. Коса была тяжелой и влажной.

На столе стоял глиняный чайник с травяным сбором (мята, чабрец, ромашка – мощное успокоительное).

Рядом сидели её «домочадцы». Её семья в этом чужом времени.

Дуняша подшивала подол того самого многострадального платья, тихо напевая что-то грустное.

Ивашка точил нож о брусок (важно сопя, чувствуя себя мужчиной в доме).

Афоня сидел прямо на столе, нагло макая сухарь в блюдце с медом. Сегодня ему было можно всё.

– Страшно там было, матушка? – тихо спросил Ивашка, не поднимая глаз от бруска.

– Страшно, Вань. Там жили… те, кто хотел забрать наш город. Они спали долго, а теперь проснулись.

– А вы их того?

– Того. С Дьяком. Выжгли.

Афоня фыркнул, стряхивая крошки с усов.

– Дьяк твой – лис старый, хитрый. Но дух у него крепкий, не гнилой. Я чуял. Вы когда Огонь пустили, по Изнанке такая волна прошла – всех кикимор за Можай загнала. Чисто теперь в земле. Тихо. Матка сдохла.

Домовой довольно пошевелил усами и хрустнул сухарем.

– Значит, весна придет добрая. Без гнили. Вода чистая будет.

Марина сделала глоток чая.

Тихо. Чисто.

Она посмотрела на свои руки. Чистые, розовые после бани. Никакой слизи. Никаких спор. Шрамы от ожогов заживут.

Завтра она вернет плащ Глебу. Скажет что-нибудь официальное, при людях.

Завтра она напишет отчет Дьяку о расходе спирта и соли.

А сегодня…

Сегодня она просто Марина. Женщина, которая спустилась в преисподнюю, победила чудовище и вернулась домой.

– Дуня, – сказала она вдруг, глядя на огонек лучины. – А достань-ка из погреба наливку. Вишневую. Ту, что берегли.

– Так пост же скоро, матушка… – заикнулась Дуняша.

– А мы за победу, Дуня. И за жизнь. По чуть-чуть. Грех не выпить, когда смерть мимо прошла.

Она улыбнулась устало, но светло.

– И Афоне в блюдечко налей. Он заслужил.

Утро следующего дня было обманчиво тихим, словно природа затаила дыхание перед новым ударом.

Марина сидела в «Лекарне», механически перебирая сушеные травы – зверобой, чабрец, полынь. Руки работали сами, сортируя стебли, пока голова была занята другим.

На столе лежал черновик отчета Дьяку, написанный сухим, казенным языком, но отправить его она не успела.

Дверь распахнулась без стука.

Но не с ноги, как обычно врывается стража, а тяжело, властно.

В избу вошел Глеб.

Он был один. Без охраны.

В полном боевом облачении – кольчуга поблескивала из-под распахнутого богатого кафтана, меч на поясе оттягивал ремень. Но шлема не было, и Марина увидела, как осунулось его лицо. Под глазами залегли черные тени, щетина стала гуще, а в уголках губ застыла горькая складка.

В избе сразу стало тесно.

Ивашка, сидевший на лавке и точивший нож, вскочил и вытянулся во фрунт. Дуняша охнула и мышкой юркнула за печку.

Глеб прошел к стойке, прихрамывая на левую ногу. Тяжелый взгляд серых глаз уперся в Марину.

Она не отвела взгляда. Она ждала. Обвинений? Благодарности?

– Пришел плащ забрать? – спросила она ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Он там, на лавке. Вычищен. Дуняша отпарила.

– К черту плащ, – отрезал Глеб, махнув рукой.

Он оперся кулаками о столешницу, нависая над ней. От него пахло морозом и бессонницей.

– Я спать не могу, Марина. Глаза закрою – вижу эту дрянь, что вы в подвале жгли. Слышу, как она визжит.

Он понизил голос до хриплого шепота:

– Я воин. Я понимаю, когда враг идет стеной, с мечами и копьями. Но это… эта «грибница», как ты её назвала… Она не могла там вырасти сама. Не под алтарем.

– Не могла, – согласилась Марина. – Это была «закладка». Диверсия. Ей много лет, она спала, но кто-то её разбудил. Активировал.

– Кто?

Марина молчала.

Глеб вздохнул. Тяжело, как человек, который сдается, но только на своих условиях.

– Налей мне этой твоей… черной смолы. Кофея.

Марина вскинула брови.

– Ты же говорил – «зелье бесовское, сердце рвет».

– Дьяк говорит – мозги прочищает. А мне сейчас трезвая голова нужна, а не хмельная. Наливай. И садись. Разговор есть.

Она налила. Последние зерна из мешочка Рустама.

Глеб взял глиняную чашку своими огромными пальцами. Понюхал пар. Скривился, но выпил глоток, не морщась.

Его передернуло, но глаза, затуманенные болью, вдруг прояснились. Зрачки сузились.

– Горько, – констатировал он. – Как жизнь наша.

– Бодрит, – парировала Марина, садясь напротив.

– Слушай, – он поставил чашку. – Я той ночью, в церкви… погорячился. Ревность глаза застила. Прости. Не дело это – на бабу орать, которая мне жизнь спасла.

Извинение Воеводы стоило дорогого. Глеб не извинялся почти никогда.

– Проехали, Глеб Всеволодович. Мы оба на взводе были. Нервы.

– Нет, не проехали. Ты сказала – «матка». Значит, это рой. Как у пчел. А у роя есть Пасечник. Или Королева.

Он подался вперед, глядя ей в душу.

– Тверские – пешки, наемники. Тот безумец, что карту рисовал, – тоже просто сосуд. Но эта тварь, споры эти… они из Леса. И кто-то в Лесу ими управляет.

– Ты хочешь найти Источник? – догадалась Марина.

– Я хочу посмотреть в глаза тому, кто пытался отравить мой город. И если надо – договориться. Или голову отрубить. Но сначала – узнать. Кто враг?

Он посмотрел на печку, где шевельнулась занавеска.

– Эй, Хозяин! Вылезай!

Дуняша пискнула.

Афоня не показался.

– Я знаю, что ты там, – голос Глеба стал жестким, но уважительным. – Я знаю, что ты Марину бережешь. И знаю, что ты – из Древних. Ты ту сторону чуешь лучше собаки.

Тишина. Только сверчок запел за печкой.

– Вылезай, мохнатый, – позвала Марина мягко. – Свои. Не обидит.

Из-под печки показались сначала длинные усы, потом черный нос, а потом и весь домовой. Он отряхнул кафтанчик от пыли и сердито посмотрел на Воеводу глазами-бусинками.

– Чего шумишь, служивый? В доме тихо должно быть.

– Дело есть, Афоня, – Глеб достал из кошеля тяжелую серебряную монету. – Не плата, а дар. Скажи нам: чей это «морок»? Кто Белых ведет? Чья воля?

Афоня посмотрел на монету с тоской, но не взял.

Он запрыгнул на стол. Сел по-турецки, обхватив лапки пушистым хвостом. Взгляд его вдруг стал старым, бесконечно древним и печальным.

– Не могу я, Воевода.

– Почему? Не знаешь?

– Знаю, – домовой тяжко вздохнул. – Каждая мышь лесная знает. Каждая травинка помнит. Но Клятва на мне. И на всем роде нашем.

– Какая клятва?

– Старая. Еще до Христа даденая. «Не называть Имени Того, Кто Спит в Корнях, людям железным».

Афоня покачал головой.

– Если назову – рассыплюсь прахом серым. Язык отсохнет. Нельзя мне.

Глеб ударил кулаком по столу так, что чашка подпрыгнула и расплескала кофе.

– Да что ж это такое! Город вымрет, людей пожрут, а он в молчанку играет!

– Глеб, тихо! – Марина накрыла его кулак своей ладонью. Кожа к коже. Глеб замер, чувствуя её тепло.

Она посмотрела на домового.

– Афоня… А если не называть? Если… намекнуть?

Домовой прищурился.

– Намекнуть… Хитрая ты девка. Вся в бабку покойную.

Он почесал задней лапой за ухом.

– Клятва запрещает говорить и писать Имя. Но она не запрещает… играть.

– Играть? – не понял Глеб.

– В «угадайку», – глаза Афони хитро блеснули. – Смотрите.

Домовой начал бегать по столу.

Он схватил уголек из печи. Быстро нарисовал на столешнице кривой круг.

Потом схватил щепку, с хрустом сломал её пополам. Положил обломки в центр круга крест-накрест.

Потом подбежал к Марине, дернул красную нитку, торчащую из её рукава.

И начал обматывать эту щепку ниткой. Долго, тщательно, пока не получился кокон.

– Куколка? – спросил Глеб. – Младенец?

Афоня помотал головой.

Он взял куколку и… «повесил» её на край кружки с кофе, на ниточке.

Она закачалась.

– Висельник? – предположила Марина, чувствуя холодок. – Смерть?

Афоня сердито фыркнул. «Не то!»

Он ткнул пальцем в нитку. Потом показал на окно, где за лесом виднелись незамерзающие болота. Потом сделал быстрый жест руками, будто плетет невидимую сеть.

– Паук? – спросил Глеб.

Афоня закивал! Но тут же показал: «нет». Не животное.

Он показал на Марину. На её женскую грудь, очертил в воздухе силуэт бедер. Потом на Дуняшу, выглядывающую из-за печи.