Текст книги "Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)"

Автор книги: Алиса Миро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Глава 10.1
Чужая молитва

Утро воскресенья встретило Марину не запахом кофе, а медным гулом.

Колокол ударил над самым ухом, тяжелый, вибрирующий звук поплыл над заснеженными крышами, стряхивая иней с деревьев.

Марина стояла посреди избы, глядя в мутное отражение начищенного медного таза (зеркала у неё не было, только маленькое в пудренице, но там не разглядишь всей катастрофы).

На ней был чужой наряд.

Темно-вишневый летник с длинными, до пола, разрезными рукавами – «накавами», которые нужно было носить аккуратно, чтобы не подмести пол. Поверх – крытая алым сукном душегрея, отороченная куницей.

Одежда Евдокии. Одежда боярыни.

Но главным мучением был платок.

Евдокия прислала белый убрус – длинное полотенце с вышитыми золотом краями. Марина билась с ним уже полчаса. Волосы нужно было спрятать полностью – ни один локон, ни один волосок не должен дразнить прихожан.

– Дуня! – позвала она в отчаянии. – Помоги. Я сейчас удавлюсь этим… шарфом.

Дуняша, торжественная и умытая до скрипа (воскресенье!), подошла и ловкими движениями скрутила сложную конструкцию, закрепив её булавкой под подбородком.

– Во, – сказала она, отступая на шаг. – Чистая боярыня. Не отличишь. Только глаза…

– Что глаза?

– Глаза у тебя, матушка… бедовые. Не смиренные. Ты в пол смотри, не зыркай по сторонам. В церкви зыркать грех.

Возок Евдокии пах ладаном и старым мехом.

Жена Воеводы, увидев Марину, довольно кивнула.

– Хороша. Смиренна. Вот теперь никто не скажет, что ты «нехристь пришлая». Теперь ты наша, слободская.

Марина промолчала, теребя край рукава. Она чувствовала себя актрисой, которую вытолкнули на сцену без репетиции, в костюме из другой пьесы, где она не знает слов роли.

В храме было темно, тесно и жарко.

Сотни свечей создавали дрожащее, живое золотое марево. Лики икон смотрели строго из темноты, поблескивая окладами. Пахло расплавленным воском, сладким, душным ладаном и тяжелым запахом множества тел, укутанных в овчины.

Народ стоял плотно, плечом к плечу.

Но перед Евдокией толпа расступалась, как море перед Моисеем.

– Дорогу! Дорогу матушке воеводихе! – шелестело в толпе. – Потеснитесь, православные!

Они прошли вперед, к самому амвону, на левую, «женскую» сторону. Здесь стояли жены «лучших людей» города – купчих, сотников, старост. Они кланялись Евдокии чинно, с достоинством, шелестя дорогими шубами.

На Марину косились.

Шептались за спиной:

– Кто такова?

– Лекарица та, новая… что с кофейней…

– Ишь, вырядилась… В шелках стоит, как пава…

Но присутствие Евдокии служило броней. Марина встала рядом с ней, опустив голову так низко, что подбородок уперся в грудь, как учила Дуняша.

Служба началась.

Это был не просто ритуал. Это была медитация целого города.

Голоса певчих взлетали под купол, переплетаясь в сложную, древнюю, византийскую вязь. Дьякон басил, сотрясая спертый воздух: «Господи, поми-и-и-луй…».

Марина ничего не понимала в словах. Старославянский язык был для неё красивой музыкой, лишенной конкретного смысла.

Она включила режим «зеркало».

Евдокия поднимает руку – Марина поднимает.

Евдокия крестится (широко, истово, тремя перстами) – Марина повторяет, стараясь попасть в такт.

Евдокия кланяется в пояс – Марина сгибается.

Главное – не опоздать. Не стать белой вороной.

«Господи, – думала Марина, глядя на пляшущий огонек свечи в своей руке. – Я здесь чужая. Я лгунья. Я продаю желуди, выдавая их за чудо. Я хочу мужа этой женщины, которая стоит рядом и делится со мной теплом. Я стою в её платье. Если Ты есть… не карай меня сейчас. Дай мне выжить. Дай мне время».

– …О плавающих, путешествующих, недугующих, страждущих, плененных… – голос дьякона набрал силу, перекрывая хор, – …и о спасении, помощи и заступлении раба Божия, боярина и воина ГЛЕБА со дружиною…

Толпа выдохнула единым вздохом. Глеб был их защитником. Его судьба была судьбой города. Если он падет – придут татары или литва, и город сгорит.

Евдокия рядом тихо всхлипнула.

Она опустилась на колени прямо на холодный каменный пол. Сложила руки перед грудью. Плечи её под темной шубой вздрагивали.

Марина заколебалась.

Упасть рядом? Это будет лицемерие высшей пробы.

Остаться стоять? Это будет гордыня и равнодушие.

Она опустилась.

Колени коснулись камня. Холод пробил даже через плотную ткань летника.

«Глеб… – мысленно прошептала она, закрывая глаза. – Я не имею права просить за тебя перед этим алтарем. У тебя есть заступница посильнее, законная. Но… ты там держись. Не лезь на рожон. Ты нам нужен. Ты мне нужен. Возвращайся, черт бы тебя побрал. Живым».

Служба шла к концу.

Марина поднялась с колен, отряхивая подол. Ноги затекли.

Евдокия вытирала лицо платком. Она выглядела просветленной, словно слезы смыли часть тяжести с души.

Марина подняла глаза. Случайно.

И встретилась взглядом с мужчиной, стоявшим на правой, мужской половине, у самой солеи, где стояла знать.

Он не молился.

Он был одет в богатый кафтан, но лицо его было серым, неприметным, с острым, подвижным носом и цепкими глазами. В руках он держал посох, но опирался на него не как старик, а как человек, готовый к прыжку.

Это был Дьяк. Тот самый Феофан, у которого она купила паспорт. Глава городской канцелярии. Серый кардинал при Воеводе.

Он смотрел прямо на Марину.

Не на Евдокию. На неё.

Он прищурился, словно изучая диковинное насекомое под стеклом. В его взгляде не было осуждения. Был холодный, профессиональный интерес. И, кажется, тень усмешки.

Он заметил, как она крестилась? Заметил, что она не знает слов? Или он знает про её «бизнес» и про «перса» больше, чем кажется?

Марина поспешно опустила глаза в пол.

Но затылком почувствовала: на неё поставили метку.

«Тебя посчитали, Марина, – пронеслось в голове. – Церковь – это не только молитва. Это место, где власть видит всех. И Феофан теперь не спустит с тебя глаз».

Они вышли на крыльцо храма, и мир, до этого запертый в душном, ладанном полумраке, внезапно взорвался ослепительной белизной.

Марина зажмурилась, прикрывая глаза ладонью. Февральское солнце, набравшее силу к полудню, немилосердно било в глаза, отражаясь от девственно-чистых сугробов. Воздух, после тяжелого церковного духа, казался жидким льдом – он обжигал легкие, заставляя кровь быстрее бежать по жилам.

– Гляди, Марина, – тихо сказала Евдокия, поправляя на плече дорогую меховую опушку. – Красота-то Божья.

Марина открыла глаза и замерла. Перед ней развернулась панорама, достойная кисти великого мастера, – монументальная и суровая.

Белокаменный собор, увенчанный пятью мощными шлемовидными куполами, возвышался над городом, словно скала. Его стены, ослепительно белые на фоне пронзительно-синего неба, казались вырезанными из огромного куска сахара. По куполам, едва тронутым инеем, медленно сползали золотые блики.

Вокруг собора, на площади, кипела жизнь. Сотни людей в пестрых одеждах – от серых крестьянских овчин до ярких купеческих кафтанов – рассыпались по снегу, словно горох. Слышалось ржание коней, скрип полозьев и хруст снега под тысячами ног. Над площадью плыл звон – не тот торжественный, благовестный, что созывал на службу, а праздничный, переливчатый трезвон малой звонницы.

Марина посмотрела вниз, на город, раскинувшийся у подножия холма. Дым из сотен труб поднимался в небо вертикальными прозрачными нитями. С этой высоты всё казалось маленьким, игрушечным: и её кофейня на въезде, и тесные улочки, и замерзшая река, опоясывающая город серебряным обручем.

Это был её город. Враждебный, непонятный, пахнущий дымом и навозом, но теперь – единственный.

– Поедем, Марина, – Евдокия коснулась её локтя. – Пора. Скоро заговенье, дел в тереме невпроворот.

Марина кивнула, но прежде чем шагнуть к возку, еще раз обернулась. Она кожей чувствовала на себе чей-то взгляд.

Там, в толпе мужиков у входа, мелькнула серая шапка Дьяка. Он стоял неподвижно, сложив руки в рукава кафтана, и смотрел ей прямо в спину.

В этом взгляде не было вражды, только ледяное ожидание. Словно он смотрел на джезву в песке, гадая: когда именно она закипит и убежит?

Марина подобрала подол чужого, вишневого летника и шагнула в возок.

«Тонкий лед не треснул, – подумала она, кутаясь в мех. – Но он стал прозрачным. Совсем прозрачным».

Сани сорвались с места, унося её прочь от белого собора, в мир желудей, специй и ожидания мужчины, который изменил всё.

Глава 10.2
Пациент с башни и план обороны

Вечер опустился на город не плавно, как обычно, а рухнул тяжелой, серой плитой.

Еще час назад светило яркое, злое солнце, а теперь за окнами выла вьюга. Ветер бился в новые ставни, словно стая голодных псов, требующих впустить их погреться.

Внутри «Лекарни» было тепло, но как-то… тревожно.

Свечи горели ровно, но тени по углам казались гуще и длиннее, чем обычно.

Ивашка сидел на лавке, поджав ноги, и вместо того, чтобы хрустеть пряником, вслушивался в вой за стеной.

– Бабка Анисья сказывала, – тихо проговорил он, глядя на темное стекло, – что в такую ночь нельзя на перекресток смотреть. Лихо ходит. Белое, высокое… Кого пальцем тронет – тот кровью харкать будет до весны. Или умом тронется.

– Типун тебе на язык, – буркнула Дуняша, перекрестившись на образа. – И так тошно. Хозяин вон… не в духе.

Марина посмотрела в угол, где обычно обитал Афоня.

Домового не было видно. Он не вышел к ужину. Из-под печи доносилось только глухое, сердитое ворчание и странный звук – будто кто-то точил маленькие ножи друг о друга.

Афоня чувствовал Изнанку. И ему не нравилось то, что он чувствовал.

Марина стояла у своей новой витрины-лесенки. Она переставляла баночки с «Боярским сбором», пытаясь успокоиться пересчетом товара.

Новая вывеска над крыльцом скрипела на ветру: «Скрип-скрип…»

«ЛЕКАРНЯ».

Зачем она это написала? Чтобы успокоить попов?

Но ведь она не врач. У неё есть аптечка из XXI века (пара таблеток, бинт, спирт), но она бережет их как зеницу ока. А лечить желудями и кофе серьезные болезни…

Внезапно в дверь ударили.

Не постучали. Ударили чем-то тяжелым, окованным железом. Раз, другой.

Это был не стук гостя. Это был стук беды.

Дуняша взвизгнула, выронив полотенце. Ивашка скатился с лавки, хватаясь за кочергу (сработал инстинкт улицы).

– Открывай! – раздался глухой, хриплый голос сквозь вой ветра. – Лекарня тут или кабак⁈

Марина почувствовала, как холодок пробежал по спине.

– Ивашка, засов, – скомандовала она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Мальчишка налег на тяжелый брус.

Дверь распахнулась, впуская клуб снега и ледяного пара.

В избу ввалились двое.

Первый – огромный, в заснеженном тулупе, с бородой, превратившейся в ледяную корку. На поясе – меч. Это был Десятник городской стражи, Кузьма. Марина видела его пару раз у ворот – суровый мужик, который обычно и бровью не вел.

Сейчас в его глазах плескался страх.

На плечах он держал второго.

Молодого парня, совсем мальчишку. Тот висел тряпичной куклой. Лицо его было не просто бледным – оно было сине-фарфоровым, прозрачным. Глаза открыты и смотрят в пустоту. Рот искривлен в беззвучном крике.

– Принимай, лекарица! – прохрипел Кузьма, втаскивая тело в тепло. – Ты ж вывеску повесила! Спасай!

Он сгрузил парня на широкую лавку.

– Что с ним? – Марина подскочила к больному. – Обморожение?

Она схватила руку парня. Ледяная. Но не как у замерзшего на улице. Это был какой-то мертвый холод, словно он пролежал в сугробе неделю.

– Если бы… – Десятник сорвал шапку, отряхивая снег. – На стене стоял. На дальней башне, что к лесу смотрит. Сменщик пришел – а он стоит, в лес глядит. И не дышит почти. И слово молвить не может.

Кузьма перекрестился.

– Морока хапнул. Нечисть там, барыня. За стеной. Ходит. Дышит. Он её увидел.

Марина посмотрела в глаза парню. Зрачки расширены, на свет свечи не реагируют. Пульс – нитевидный, редкий-редкий.

«Глубокая гипотермия. Плюс шок. Кататония», – щелкнул диагноз.

В средние века сказали бы: «Душа отлетела, тело стынет».

Но Марина знала: он еще здесь. Просто его «батарейка» села в ноль.

Ей нужно было запустить сердце. Разогнать кровь. Вернуть тепло в ядро.

И у неё было оружие против холода.

– Дуня! – рявкнула она так, что служанка подпрыгнула. – Джезву на песок! Быстро! Две ложки черного (настоящего)! Две ложки сахара! И меда!

Она метнулась к своему «сейфу». Достала маленькую металлическую фляжку. Спирт. Чистый медицинский C2H5OH из XXI века.

– … И горячей воды в таз! Ивашка, снимай с него сапоги! Растирать будем!

В «Лекарне» началась битва.

Не с болезнью. С самой Смертью, которая стояла в углу и ухмылялась синими губами парня.

Марина работала жестко.

– Не жалей рук! – кричала она Ивашке, который растирал ледяные ступни солдата жесткой шерстяной варежкой. – Три, пока красными не станут!

Сама она вливала в рот парню (разжимая стиснутые зубы черенком ложки) адскую смесь: горячий эспрессо + ложка спирта + мед.

– Глотай, служивый. Глотай, твою мать! – шептала она. – Это «Жидкое Солнце». Оно и мертвого поднимет.

Кузьма стоял у двери, не смея мешать. Он видел, как эта странная женщина в вишневом платье командует парадом.

– Ну же… – Марина массировала парню виски, заставляя кровь прилить к мозгу.

Запахло крепким кофе и спиртом.

Вдруг парень дернулся.

Глубокий, судорожный вздох. Кашель.

Он выплюнул часть напитка, но остальное попало внутрь.

Кофеин (мощный стимулятор) и спирт (сосудорасширяющее) ударили по системе. Сердце, получившее пинок, забилось быстрее.

По щекам парня разлился слабый, едва заметный румянец.

Глаза моргнули. Осмысленность вернулась на долю секунды.

– Они… – прошептал он. Голос был похож на хруст сухого снега. – Они там… Белые… Высокие…

Его начало трясти. Крупная дрожь – хороший знак. Организм включил обогрев.

– Жить будет, – выдохнула Марина, вытирая пот со лба рукавом. – Кузьма, заворачивай его в тулупы. И горячего ему внутрь, пока не пропотеет.

Десятник смотрел на неё как на чудотворицу.

– Сильна ты, матушка… – пробасил он. – Я уж думал – всё, отпевать Гришку. А ты его зельем своим черным… с того света выдернула за шкирку.

– Это не зелье, – устало сказала Марина. – Это наука. И кофе.

Она отошла к стойке, чувствуя, как дрожат колени.

Это был её первый пациент. И она справилась.

Но слова парня не выходили из головы.

«Они там… Белые… Высокие…»

– Кузьма, – спросила она тихо, пока десятник укутывал бойца. – Что там, за стеной? Правду говорят про… нечисть?

Кузьма помолчал. Потом подошел к стойке.

– Не знаю, как по-научному, барыня, – мрачно сказал он. – А только лес зимой меняется. Тени там… неправильные. И следы. Вроде волчьи, а идут на двух ногах.

Он понизил голос.

– Дьяк наш, Феофан, велел ворота намертво запирать и караулы усилить. Говорят, проснулось что-то в чащобе. Голодное.

Он положил на стойку серебряную монету.

– Спасибо тебе. «Лекарня» твоя – дело нужное. Если что – зови. Стража в долгу не останется.

Они ушли, унося с собой запах мокрого меха и страха.

Марина осталась одна посреди комнаты. За окном выла метель. И теперь в этом вое ей слышались не просто ветер, а голоса. Голодные, древние голоса тех, кто бродит в темноте и ненавидит свет.

Дверь за стражниками закрылась, но холод, казалось, остался висеть в воздухе дрожащей дымкой.

Марина подошла к двери, проверила засов, потом подергала ручку. Крепко.

Повернулась к своей команде.

Вид у артели был жалкий. Дуняша мелко тряслась, бормоча молитву. Ивашка сидел с круглыми глазами, возбужденный прикосновением к «запретному».

– Отставить панику, – громко сказала Марина, хлопнув в ладоши. Звук вышел резким, как выстрел. Дуняша икнула.

– Все за стол. Живо.

Она плеснула в глиняные кружки горячего сбитня.

– Пьем. Греемся. Включаем мозги.

Когда кружки опустели, Марина взяла кусок угля и разгладила на столе чистый кусок бересты.

– Значит так. Мы работаем в опасном месте. За стеной – зверье неясное. Мне плевать, как вы это называете – черти, кикиморы или лешие. Мне нужно знать, как это убить. Или хотя бы отпугнуть.

Она ткнула углем в Ивашку.

– Ты, Сморчок. Ты на улице вырос. Что говорят про этих… «Белых»?

Ивашка шмыгнул носом, отогревая руки о кружку.

– Это «Мороки», матушка. Или «Шептуны». Старики сказывают, они не живые и не мертвые. Снег, в который зло вошло.

– Как работает? – требовательно спросила Марина. – Что они делают? Кусают? Бьют?

– Не… – мотнул головой пацан. – Они стоят. Просто стоят, где лес к стене подходит. И смотрят. И шепчут. Тихо так, будто ветер в щель свистит. Кто услышит – тому тоска в сердце заходит, холод мертвый. Хочется выйти к ним. Раздеться и лечь в снег. Тепло, мол, станет.

«Суггестивное воздействие. Гипноз. Понятно», – Марина черкнула на бересте: «Психическая атака. Голоса. Холод».

– Как защищаются?

– Ну… не смотреть, вестимо. Глаза жмурить. Уши воском залепить. Молитву орать громко.

– А вещественное? Чего они боятся?

– Железа, – уверенно сказал Ивашка. – Бабка Анисья говорила: нечисть железа не терпит. Нож под порог втыкают. Или булавку в ворот. Только железо кованое должно быть, холодное.

«Ferum. Записала».

– Что еще?

Ивашка задумался.

– Соль. Четверговая лучше, но и простая сгодится. Соль глаза им выедает.

– Афоня! – Марина позвала в темноту подпечья. – Выходи, хозяин! Твое мнение?

Послышалось шуршание.

Домовой вылез неохотно. Шерсть у него стояла дыбом, как у рассерженного кота, глаза горели желтым огнем.

В лапках он тащил пучок какой-то сухой, серой травы.

Бросил его на стол.

В нос ударил резкий, горький, пыльный запах.

– Полынь! – ахнула Дуняша. – Чернобыльник!

Афоня кивнул. Он взял пучок, разломил его и выразительно провел по воздуху черту. Потом ткнул пальцем в дверь и окно.

– Поняла, – кивнула Марина. – Полынь, зверобой? Запахи?

Афоня снова кивнул. Потом подбежал к печи, схватил кочергу и воинственно потряс ею.

– И железо. Огонь?

Домовой фыркнул, показав на лучину. Свет он любил. Свет – это жизнь.

Марина посмотрела на свои записи.

Железо.

Соль.

Полынь (горечь).

Огонь/Свет.

Звук (громкая речь).

– Итого, – резюмировала она. – Враг боится всего, что связано с жизнью, теплом и человеческим трудом. Логично. Смерть боится жизни.

Она посмотрела на Дуняшу.

– Значит так, правая рука. Завтра с утра: полынь развесить пучками над дверью и окнами. Соль насыпать полосой у порога – снаружи и внутри.

Потом повернулась к Ивашке.

– А ты, добытчик, найди мне кузнеца. Пусть откует мне гвоздей. Больших, четырехгранных. Возьмем дом в круг.

– И еще… – Марина задумалась, глядя на пучок полыни. – Дуня, у нас мед есть?

– Есть, матушка.

– Отлично. Вводим новое блюдо. «Сбитень Монастырский». Мед, горячая вода, имбирь (если найдем), перец и… капля полыни. Горько, но продирает до костей. Будем продавать как «Средство от Тоски». Стража раскупит, помяни мое слово.

Она отложила уголь.

– Мы не будем прятаться под лавкой, ребята. Мы будем торговать защитой. Если город боится тьмы – мы продадим ему свет. В жидком виде.

За окном снова завыл ветер, и ставни дрогнули. Но теперь в избе стало спокойнее. У страха появилось имя, а у людей – план действий.

– А теперь всем спать, – скомандовала Марина. – Афоня, ты в дозоре. Если кто сунется – буди. Кочерга рядом.

Глава 11.1
Повестка к Дьяку

Утро понедельника ударило в окна ослепительным, режущим светом.

Вчерашняя метель улеглась, вылизав город до ледяного, зеркального блеска. Снег сиял так, что больно было смотреть без слез.

В «Лекарне» пахло не ночным страхом, а уютной пшенной кашей, топленым маслом и березовым дымком.

Марина стояла у стола, доедая свой завтрак на ходу.

– Так, артель, – она отставила пустую миску. – Ночные кошмары отменяются. Солнце встало – работаем. Страх денег не приносит.

Первым делом она наклонилась к печному углу.

Там, в густой тени, сверкали две бусинки глаз. Афоня был на посту. Всю ночь он шуршал, обходя периметр, гремел кочергой и гонял невидимых сущностей.

Марина поставила на пол глиняную плошку. Горячая пшенная каша, а в центре – золотое озерцо растопленного сливочного масла (роскошь по нынешним временам!).

– Принимай довольствие, Хозяин, – уважительно сказала она. – Спасибо за службу. Без тебя бы нас сдуло.

Из темноты показалась мохнатая лапка, деловито утянула миску в подполье. Раздалось довольное чавканье.

Тыл прикрыт.

Марина повернулась к Ивашке.

Пацан уже натягивал тулуп, готовый к подвигам.

– Тебе, Иван, задача стратегическая.

Она протянула ему кусок бересты. На ней углем была начерчена странная конструкция: лесенка из трех ступенек с бортиками.

– Дуй к Микуле-плотнику. Покажи чертеж. Скажи: нужна… горка.

– Горка? – Ивашка покрутил бересту, не понимая. – Кататься, что ли, барыня?

– Торговать. Смотри: ступени широкие, чтоб горшок с медом встал. Бортики, чтоб не упало. Дерево гладкое, без заноз, шлифованное. И пусть морилкой покроет темной, под дуб.

Она отсчитала серебро.

– Скажи, к вечеру надо. Кровь из носу. Это для прилавка. Чтобы товар людям в глаза смотрел. Если сделает красиво – получит заказ на столы.

– Понял! – Ивашка спрятал «чертеж» за пазуху. – Лесенка для банок. Мигом обернусь!

Он вылетел за дверь, впуская клуб морозного пара, сверкающего на солнце.

– Дуня, – Марина переключилась на служанку.

Дуняша уже закатала рукава, повязала фартук.

– Первое: уборка. Пол вымыть с солью. И у порога, и под лавками, и углы протри. Чтоб ни духу вчерашнего, ни следов беды не осталось. Соль всё зло вытянет.

– Сделаю, матушка. С солью оно надежнее, чем просто водой.

– Второе: меню. Вводим «Сбитень-Оберег».

Марина показала на заготовленные с вечера пучки трав.

– Варишь базу как обычно: мед, вода, имбирь, перец. Но в конце, когда закипит, бросаешь веточку полыни и зверобой. Одну веточку! Не переборщи, а то рот свяжет горечью.

– Горько ж будет, – засомневалась Дуняша.

– Будет строго. И полезно. Назовем «Защитный». Скажем – кровь греет и страх гонит. Стража после вчерашнего в очередь выстроится, вот увидишь.

Работа закипела.

Дуняша гремела ведрами, смывая соль с пола, Афоня доедал кашу, Марина встала за стойку, проверяя запасы. Драгоценный кофе (для особых гостей) – в дальний угол. Желудевая смесь (для потока) – на видное место.

Жизнь налаживалась. Мистические страхи отступили перед спасительной бытовой суетой.

И тут в дверь постучали.

Не как вчера – ударом приклада, и не как клиенты – робко.

Постучали сухо, дробно, властно. Деревянным жезлом.

Тук-тук-тук.

Марина напряглась. Сердце кольнуло.

– Открыто! – крикнула она, вытирая руки о передник.

Дверь отворилась.

На пороге стоял не больной и не купец.

Это был подьячий (младший чиновник). В длинном, до пят, темном кафтане с потертыми локтями. На поясе висела чернильница-каламарь, за отворотом шапки торчало гусиное перо. Лицо скучное, серое, глаза бегают, но смотрят цепко.

Он не стал кланяться. И шапку не снял.

Окинул избу профессиональным взглядом оценщика, задержался на Марине (в её странном, перешитом на скорую руку платье), хмыкнул.

– Кто здесь хозяйка будет? Марина, вдова Игнатьева, именуемая Лекарицей?

– Я, – Марина вышла из-за стойки, скрестив руки на груди. – Чем обязана?

Подьячий неспешно полез за пазуху. Вытащил свернутый в трубку свиток.

– От Дьяка Земского приказа, Феофана Игнатьевича.

Он развернул бумагу.

– Велено тебе… – он прищурился, разбирая вязь, – … явиться в Приказную избу.

– Зачем? – холодно спросила Марина.

– То мне неведомо.

Он снова глянул в бумагу, смакуя слова.

– «Касательно происшествия на городской стене с ратником Григорием, коего ты пользовала зельями. А также для дачи разъяснений о природе твоего ремесла и проверки уставных грамот».

Он сунул бумагу ей в руки. Бумага была плотной, шершавой, с жирной чернильной кляксой внизу.

– Ждут к полудню. Дьяк не любит, когда опаздывают. Не явишься – пришлют стражу с батогами.

Подьячий развернулся и вышел, аккуратно, без стука, прикрыв за собой дверь.

В избе повисла звенящая тишина.

Дуняша замерла с мокрой тряпкой, побелев как полотно.

– Ой, матушка… – прошептала она. – В Приказ… Это ж допрос. Дьяк наш – мужик лютый. Он взглядом дырки сверлит, душу наизнанку выворачивает. Заметил он тебя в церкви, ох заметил…

Марина развернула грамоту.

Буквы плясали перед глазами. Почерк был красивый, витиеватый, каллиграфический – тот самый, скрип которого она слышала в день своего появления.

«Явиться немедля для дачи разъяснений».

Марина медленно опустила руку.

– Вот тебе и «раздала задания», – усмехнулась она невесело. – Ну что ж. Мы хотели внимания города? Мы его получили. Теперь главное – не сгореть в лучах славы.

Она посмотрела на свое отражение в медном боку джезвы. Искаженное, тревожное лицо.

– Дуня, бросай тряпку. Доставай моё синее платье. То, шерстяное, строгое. И тот платок, что Евдокия подарила.

– Пойдешь? – ахнула Дуняша.

– Пойду. Сдаваться или договариваться.

Марина сжала кулаки.

Она знала: Феофан – это не Рустам. Его золотом не купишь (вернее, купишь, но дорого) и женскими чарами не возьмешь. С ним придется играть в шахматы.

А она, слава богу, умела играть черными. И у неё в рукаве был козырь – спасенный стрелец.

Февраль не просто морозил – он выжигал.

Солнце стояло в зените – белый, ослепительный, злой диск в выцветшем до стеклянной белизны небе. Мороз был таким, что перехватывало дыхание. Воздух казался густым, как ледяной сироп; его приходилось пить мелкими, осторожными глотками, чтобы не обжечь легкие и не зайтись кашлем.

Марина шла по широкой улице, ведущей к Детинцу – городской крепости на холме.

На ней было то самое строгое синее суконное платье и теплая душегрея, подбитая заячьим мехом. На голове – подаренный Евдокией плотный плат, замотанный по самые брови, а сверху – пуховая шаль. Она была похожа на кокон.

Но холод пробирал даже сквозь шерсть. Он кусал за колени, щипал щеки, заставлял слезиться глаза, и слезы эти замерзали на ресницах мгновенно.

Снег под войлочными сапогами не скрипел – он визжал, как битое стекло.

Город, притихший после вчерашней вьюги, жил своей трудной зимней жизнью.

Мимо проехали розвальни с дровами. Лошадь, покрытая мохнатым инеем, фыркала клубами пара, похожими на дым. Мужик-возница, замотанный в тулуп так, что одни глаза блестели, покосился на одинокую фигуру, но шапку ломать не стал – холодно.

Марина шла одна.

Это было неприлично для «статусной» женщины, да еще и назвавшейся женой Воеводы. Такой полагался возок или хотя бы девка-служанка для сопровождения. Но Марина шла пешком, чеканя шаг.

«Я иду не как барыня, – думала она, пряча замерзшие руки в длинные, свисающие рукава шубки. – Я иду как ответчик. На допрос».

Вдруг из переулка, из-за угла почерневшего от времени забора, метнулась тень.

Женская фигура в сером, убогом платке.

Марина отшатнулась, внутренне сжавшись (рефлексы большого города приучили ждать беды в подворотнях).

Женщина рухнула ей в ноги. Прямо в сугроб.

– Матушка! Спасительница!

Марина замерла.

– Встаньте! Вы что? Примерзнете!

Женщина подняла лицо. Красное, обветренное, заплаканное. Простая баба из посадских.

– Гришка это мой… Муж. Ратник. Которого ты вчера с того света вынула.

Это была жена спасенного солдата.

Она схватила край рукава Марины и попыталась прижаться к нему губами.

– Кузьма, десятник, сказывал, он уже синий был, мертвый совсем. Душа на выход пошла. А ты ему дух вернула. Живой он! Слабый, лежит пластом, но глаза открыл, бульона куриного попил…

Марина с силой, ухватив за плечи, подняла её с колен.

– Встань, говорю! Живой – и слава Богу. Не надо мне руки целовать, я не святая.

Она огляделась. Улица была пуста, только вороны каркали на крестах церквей.

– … Как он сейчас? – спросила Марина тише. – Головой не скорбен?

Баба испуганно перекрестилась. Лицо её снова пошло пятнами страха.

– Молчит, матушка. Все в темный угол смотрит, не мигая. И шепчет: «Белые… они близко. Они смотрят». Страшно мне, жуть берет. Но живой же! Кормилец! Век за тебя молиться буду!

– Молись, – кивнула Марина. – И вот что… Полыни сухой найди, пучок. Положи ему в изголовье. Пусть пахнет. Дурное отгонит.

– Сделаю, родная, всё сделаю!

Марина пошла дальше, ускоряя шаг.

Встреча была короткой, но важной. У неё появился «кейс».

Народная молва – «сарафанное радио» – теперь на её стороне. Если Дьяк решит её утопить или объявить ведьмой, за неё заступятся семьи стражников. А стража в городе – это сила.

«Это мой козырь, – подумала она. – Социальный капитал».

Впереди показались темные, мощные бревенчатые стены Детинца.

Бревна, почерневшие от времени и влаги, сейчас были покрыты белым налетом инея, словно сединой. Ворота были открыты, но караул удвоен. Стражники в тяжелых тулупах, с бердышами, топтались у входа, сбивая снег с валенок.

Увидев Марину, они перестали переговариваться.

Они проводили её тяжелыми, внимательными взглядами.

Они знали, кто она. Та самая. С зельем. Которая Гришку оживила.

Один из стражников, старый, с седой бородой, вдруг молча поклонился ей. Не глубоко, но уважительно.

Марина чуть кивнула в ответ и прошла сквозь темную арку ворот.

Внутри крепости было тесно. Деревянные срубы, склады, церковь…

Приказная изба – длинное, приземистое здание с маленькими, мутными слюдяными окнами – дышала черным дымом из трубы. Вокруг толпились просители, какие-то мужики с бумагами, дьячки бегали туда-сюда, как тараканы.

Здесь пахло не хлебом и кофе. Здесь пахло чернилами, сургучом, старой овчиной и казенным страхом.

Сердце Марины гулко стукнуло в ребра.

«Ну, с Богом. Или с чертом. Кто там сегодня на дежурстве».

Она набрала в грудь ледяного воздуха и толкнула тяжелую, обитую войлоком дверь.