Текст книги "Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)"

Автор книги: Алиса Миро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

Глава 2.3
Пятьдесят чашек

В избе было тихо, если не считать богатырского храпа Дуняши.

Девка спала на сундуке, укрывшись старым тулупом. Она спала так, как спят только сытые, согретые люди, уверенные в том, что завтра их снова накормят.

Марина сидела за столом перед угасающим в печи огнем.

Перед ней стоял пакет Ethiopia Yirgacheffe.

Красивая, матовая упаковка с клапаном дегазации. Пришелец из будущего.

Марина взяла пакет в руки.

Легкий. Пугающе легкий.

– Инвентаризация, – прошептала она.

Она встряхнула пакет. Зерна шуршали сухо и глухо. Звук уходящего времени.

– Было килограмм. Мы сварили… ну, грамм сто на тесты и угощение Воеводы. Плюс просыпанное, плюс настройка помола.

Она взвесила пакет на руке.

– Грамм восемьсот. Может, восемьсот пятьдесят.

Она взяла остывший уголек из печи.

На чистом, отскобленном дереве стола она вывела цифру.

50

– Пятьдесят порций, – сказала она темноте. – При стандартной закладке 18 грамм. Если экономить и варить «синглы» – сто.

Она достала ежедневник, привычно щелкнула ручкой.

– Так, логистика… – пробормотала она и замерла.

Ручка зависла над бумагой. Холодный пот прошел по спине.

Какая, к черту, логистика? На дворе, судя по одежде и говору, век пятнадцатый, максимум шестнадцатый. Марина прикрыла глаза, вспоминая курс истории кофе, который им читали в школе бариста.

– Дуня! – позвала она, не оборачиваясь.

Девушка, развешивавшая пучки полыни, вздрогнула:

– Да, матушка?

– Слушай, а купцы заморские… скажем, голландцы или португальцы… часто к нам заезжают? С зерном таким черным, твердым?

Дуняша посмотрела на нее как на умалишенную.

– Гол… кто, матушка? Немцы, что ль? Так они токмо сукно возят да железо. А зерно черное… – она опасливо покосилась на открытый кейс. – Бают люди, есть такое у басурман. Только они его пуще глаза берегут. Сказывали, один купец хитрый пытался вывезти, так ему голову и отсекли.

– Не отсекли, – машинально поправила Марина. – Он их в поясе спрятал. Питер ван ден Брук его звали, кажется… Или это позже было?

Она осеклась. В её мире, в том, откуда она пришла с айфоном и кейсом, кофе украдут и вывезут в Европу только в 17 веке. Если здесь сейчас 15-й, то кофе просто не существует на рынке. Его нет. Вообще. Даже за золото.

Марина посмотрела на свои запасы. Три килограмма. Это не стартовый капитал. Это исчезающий артефакт.

– Значит, ван ден Брук еще не родился, – тихо сказала она. – Или здесь его вообще не будет.

Марина почувствовала холодок под лопаткой.

– Я сегодня напоила Дуняшу напитком, который стоит дороже, чем вся её деревня. Я вылила в её луженый желудок золотой запас. Идиотка.

Она провела пальцем по цифре 50.

– Если я открою кофейню на этом зерне, я закроюсь через неделю. И меня линчуют разъяренные клиенты, подсевшие на кофеин.

Нужно другое. Разворот бизнес-модели.

– Что мы продаем на самом деле? – спросила она себя, глядя на спящую Дуняшу. – Мы продаем не зерно. Мы продаем ощущение. Тепло. Сладость. Жир. Пенку. Иллюзию роскоши.

Дуняше понравился не кофеин. Ей понравился «жидкий пряник». Сливки, мед, специи.

База напитка может быть другой.

Марина закрыла глаза, вспоминая полки отдела «Здоровое питание» в московском супермаркете.

Что там стоит рядом с кофе для тех, кому нельзя кофеин?

Ячменный напиток.

И…

Цикорий.

– Петров батого, – вспомнила она народное название. – Синий цветок. Растет у каждой дороги как сорняк. У него мощный корень.

Если этот корень выкопать, вымыть, нарубить, обжарить до черноты и смолоть… Он даст горечь. Он даст темный цвет.

А если залить это жирными сливками, добавить мед и корицу…

Мужик с мороза не поймет разницы. Ему будет горячо, сытно и вкусно.

– Плацебо, – усмехнулась Марина. – Мы будем продавать эффект плацебо. А настоящий кофеин…

Она плотно свернула пакет с эфиопским зерном. Выдавила из него лишний воздух.

Спрятала на самое дно своего кейса, под инструменты.

Щелкнула замками.

– Это – стратегический резерв. Только для Глеба. И для тех, кто решает вопросы жизни и смерти. Валюта высшей пробы.

Марина стерла рукавом цифру 50.

Вместо неё она размашисто написала углем новое слово:

СУРРОГАТ

Она посмотрела на него и криво усмехнулась.

– Добро пожаловать в мир жесткого импортозамещения, Марина Игнатьевна. Завтра идем копать корешки.

Наутро «бизнес-план» разбился о суровую русскую действительность. Марина стояла на крыльце, сжимая в руках лопату, найденную в сарае. Лопата была деревянной, с кривоватой железной окантовкой, и доверия не внушала. Но еще меньше доверия внушал сугроб, под которым, теоретически, скрывалась земля.

Дуняша, вышедшая следом с ведром помоев, жалостливо вздохнула.

– Матушка, ты чего удумала? Земля ж каменная. Лом не возьмет, не то что заступ. До Пасхи теперь не оттает.

Марина с досадой воткнула лопату в сугроб. Она вошла со скрипом и уперлась в ледяную корку.

– Черт, – выдохнула она, выпуская пар изо рта. – Я забыла. У нас же зона рискованного земледелия.

– Чего? – не поняла Дуняша.

– Холодно, говорю. А корни нужны сейчас.

Марина повернулась к служанке.

– Слушай, Дунь. Трава такая. Растет вдоль дорог, цветки синие, как васильки, только жесткие. Стебель высокий, прут прутом. А корень длинный, белый. Знаешь такую?

Дуняша наморщила лоб, вспоминая лето.

– Синие? Вдоль дорог? Так это ж Петров батог. Сорняк и есть. Скотина его, правда, любит, но чтоб люди ели…

– Петров батог, – Марина покатала название на языке. – Ну, пусть будет батог. Главное, что это цикорий. Если мы не можем его выкопать, мы должны его купить. У кого в городе могут быть запасы сушеных кореньев?

Дуняша пожала плечами.

– Так вестимо у кого. У зелейника. Он всё лето по лесам шастает, каждую травинку в дом тащит. Только он, матушка, нелюдимый. И цену ломит.

Марина отряхнула руки от снега. В глазах её зажегся азартный огонек.

– Цену ломит? Это хорошо. Значит, с ним можно торговаться. Пойдём. Кажется, нам нужен оптовый поставщик.

Лавка Зелейника (аптекаря) пахла так, как должна пахнуть смерть и жизнь одновременно: сушеной полынью, мышиным горошком и вековой пылью.

Свет едва пробивался сквозь пучки трав, развешанные под потолком, создавая причудливые, шевелящиеся тени.

Марина вошла первой. Дуняша, огромная в своем тулупе, застряла в дверях, но протиснулась, заполнив собой половину тесного помещения. Старик-аптекарь оторвался от ступки, в которой толок что-то дурно пахнущее.

– Опять ты? – прищурился он. – За солью английской пришла? Или помер кто?

– Живее всех живых, – ответила Марина, подходя к прилавку. – Мне нужен корень. Цветок такой, синий, растет у дорог везде. Стебель жесткий, как прут.

– Петровы батоги? – хмыкнул дед. – Печень шалит? Или желчь разогнать?

Он потянулся к маленькому берестяному туеску на полке.

– Тебе сколько? Золотник? Два?

– Мешок, – спокойно сказала Марина.

Рука старика замерла в воздухе. Он медленно повернул голову.

– Сколько?

– Мешок. Пуд. Или два. Всё, что есть сухого.

Зелейник посмотрел на неё как на сумасшедшую. Потом перевел взгляд на Дуняшу, которая стояла молчаливой горой. Потом снова на Марину.

– Ты, вдова, белены объелась? – прошамкал он. – Это ж слабительное, ежели в меру. А ежели мешок… Ты полгорода обдристать хочешь? Или отравить кого задумала? Не продам. Грех на душу не возьму.

Марина не моргнула.

– Не для еды, дед. И не для питья.

Она понизила голос, сделав шаг ближе. Конфиденциально.

– Для красоты. Ванны принимать. Кожа от него… как шелк становится. И волос густеет. Бабский секрет.

Старик скривился. Бабские причуды его не интересовали, но успокоили. Если мыться – то хоть в навозе, ему-то что.

– Тьфу ты… Ванны… Перевод добра только.

Он вышел в заднюю каморку, шаркая ногами. Послышался грохот, чихание и ругань. Через минуту он выволок пыльный, грубый мешок из рогожи. Бросил его к ногам Марины. Облако серой пыли взметнулось вверх, заставив Дуняшу громко чихнуть.

– На. Прошлого лета сбор. Хотел выкинуть, да руки не дошли. Мыши, поди, погрызли малость, но тебе ж для ванн…

Марина развязала горловину. Внутри лежали серые, скрюченные, узловатые корни. Они напоминали пальцы мертвецов или засохших червей. Пыльные, грязные, никчемные. Она взяла один корешок. Хрустнула им. Сухой. Ломкий. На сломе – желтовато-белый. Запах – горький, земляной, пыльный.

– Пойдет, – кивнула она. – Сколько?

Старик почесал в затылке. Продавать сорняк, который растет под каждым забором, ему было даже как-то неловко. Но купеческая жилка не дремала.

– Две деньги. Медью. И за мешок еще деньгу, ежели не вернешь.

Три медных монеты. Марина едва сдержала улыбку. Себестоимость основного ингредиента стремилась к абсолютному нулю. В современной экономике это называлось «сверхприбыль».

– Держи, – она бросила монеты на прилавок. – Дуняша, грузи.

Девка наклонилась, легко, как пуховую подушку, взвалила пыльный мешок на плечо.

– И еще, дед, – Марина обернулась у порога. – Если спросит кто, зачем вдова корни скупает – молчи. Скажешь – конкурентам секрет красоты продам, к тебе больше не приду.

– Да кому ты нужна со своими корнями, – пробурчал Зелейник, пряча медь в мошну. – Бешеная баба. Сорняки скупает…

Они вышли на морозный воздух. Марина шла впереди, слушая хруст снега под валенками. Позади сопела Дуняша с мешком «будущего бестселлера».

«Starbucks начинался так же, – думала Марина, глядя на серые крыши Верхнего Узла. – С идеи, что людям нужно не кофе, а место и атмосфера. А что у них в чашке – арабика или жареный корень одуванчика – вопрос маркетинга. Главное – правильно обжарить».

– Домой, Дуняша, – скомандовала она.

Глава 2.4
Активы

Они вернулись домой, когда солнце уже клонилось к закату.

Посреди избы выросла гора: мешок с «корнями», туес меда, горшки со сливками, связка мороженой рыбы и кусок говядины, завернутый в тряпицу. В избе было жарко – печь работала на славу. Марина посмотрела на сливки. На мясо.

– Если оставим здесь – к утру получим прокисшее молоко и тухлятину. Выкинем на крыльцо – получим ледяные глыбы, которые только топором рубить, или накормим всех соседских собак.

Она хлопнула в ладоши.

– Дуняша, не раздевайся. Начинаем складскую логистику. Нам нужно зонирование.

– Мясо и рыбу – в клеть, – скомандовала Марина, указывая на дверь в неотапливаемую пристройку, примыкающую к сеням.

Там гулял ветер. Температура была уличной, но без снега. Идеальная камера глубокой заморозки.

– На пол не клади! – крикнула она, видя, как Дуняша собирается бросить рыбу в угол. – Крысы сожрут. Вешай.

В потолочной балке клети торчали старые кованые крюки. Дуняша, встав на цыпочки, нанизала мороженые тушки и говядину на железо. Теперь они висели в метре от пола, недосягаемые для грызунов, скованные морозом.

– Принято, – кивнула Марина. – Температурный режим: минус пятнадцать. Срок хранения: до весны.

Они вернулись в сени – тамбур между улицей и жилой зоной. Здесь воздух был плотным, прохладным. Пар изо рта шел, но не сразу замерзал.

Марина прикинула кожей: градусов ноль или минус два.

– Сливки – сюда, – указала она на широкую лавку у стены. – Здесь они не замерзнут в камень, но и не скиснут.

Она проверила горшки. Сливки были живыми, дышащими.

– Нельзя оставлять открытыми. Впитают запах овчины и старых веников.

Марина нашла чистые льняные тряпицы, накрыла горловины, плотно обвязала бечевкой. Сверху придавила деревянными кружками.

– Герметичность условная, но сойдет. Мед тоже сюда. Ему жара вредна, расслоится.

Вернувшись в теплую избу, Марина топнула ногой по тяжелой плахе в полу.

– Люк. Открывай.

Дуняша поддела пальцами железное кольцо. Тяжелая крышка поднялась, обдав их запахом сырой земли, картофельной плесени и затхлости. Марина взяла лучину и посветила вниз. Земляной пол, полки вдоль стен. Температура там держалась стабильная – плюс четыре, плюс шесть. Идеально для овощей.

В темноте что-то прошуршало. Мелкое, серое тело метнулось в угол. Писк.

– Грызуны, – поморщилась Марина. – Нарушение санитарных норм. Они нам всю репу погрызут и заразу разнесут.

Она закрыла люк. Огляделась. Афоня сидел на печи, свесив ногу, и наблюдал за суетой женщин.

– Афоня, – обратилась к нему Марина официальным тоном. – Есть вакансия. Начальник службы безопасности склада.

Домовой навострил уши.

– Задача: периметр подпола и клети. Ни одна мышь не должна пройти. Крыс – ликвидировать без предупреждения.

Афоня фыркнул. Мол, много хочешь, хозяйка. Я дух, а не кот.

– Оплата, – Марина указала на горшок со сливками, который оставила в тепле для «производства». – Блюдце жирных сливок каждый вечер. И горбушка с медом.

Глаза Афони загорелись. Сливки! Те самые, из которых она варила «жидкий пряник»!.Он спрыгнул с печи. Подбежал к люку подпола. Громко, властно топнул мохнатой ногой. И что-то прошипел в щель – на языке, от которого у Марины мурашки пошли по коже. Внизу наступила мертвая тишина. Шорох прекратился мгновенно. Мыши, поняв, что тут теперь новая «крыша», начали экстренную эвакуацию к соседям. Афоня гордо выпрямился и протянул лапку за авансом.

– Договорились, – улыбнулась Марина, наливая ему белое густое лакомство в глиняную плошку.

Она обвела взглядом свое хозяйство. Мясо висит. Сливки укрыты. Мешок с корнями готов к переработке. Мыши депортированы.

– Склад принят к эксплуатации, – резюмировала она, вытирая руки. – Логистика выстроена.

Список «Что нужно для счастья» пополнился пунктом: Яйца. Без них не будет ни нормальной выпечки, ни сытных завтраков для тех, кто не наелся корнями цикория. Покупать каждое утро на торгу – риск: сегодня привезли, завтра замело дороги.

Нужен свой цех производства протеина.

– Дуняша, – скомандовала Марина, – Собирайся. Идем к соседке. Нам нужны несушки.

Соседка, бабка Марфа, долго не хотела расставаться с птицей посреди зимы. Но серебряная чешуйка сделала своё дело.

Марина проводила кастинг жестко.

– Эту, сонную, не надо. У неё вид, будто она уже в суп просится.

Она указывала рукой в варежке:

– Вон ту, рябую. Смотри, как зерно клюет – как отбойный молоток. И ту, черную. Глаз ясный, гребень красный.

– И петуха, – добавила она. – Для дисциплины.

Дуняша, проявив чудеса ловкости, поймала трех кур и огромного, злобного петуха с отливающим зеленью хвостом. Птицу рассовали по мешкам. В избе сразу стало тесно и шумно. Выпущенные на волю куры тут же попытались захватить стратегические высоты: стол и лавку с продуктами.

– Стоп! – рявкнула Марина, преграждая путь шваброй. – Зонирование, коллеги!

Она загнала птицу в «бабий кут» – пространство между печью и стеной, где было теплее всего.

– Дуняша, тащи доски. И старую корзину.

Они соорудили загородку. Невысокую, но плотную. Теперь у кур было своё общежитие – два квадратных метра под широкой лавкой.

– Теперь регламент, – Марина повернулась к Дуняше, которая вытирала пот со лба. – Слушай внимательно. Помет убирать дважды в день. Утром и вечером. Сыпать золу из печи и опилки (надо найти столяра). Запаха быть не должно. Если клиент почувствует навоз – мы банкроты. Кормить по часам. Свет не перекрывать.

В этот момент Петух, освоившись, взлетел на край загородки. Он расправил крылья, раздул зоб и выдал громогласное:

Ку-ка-ре-ку!!!

Звук в замкнутом пространстве ударил по ушам. С печи, как серый снаряд, свесился Афоня. Он зашипел, вздыбив шерсть. В его доме, где он с трудом терпел двух баб, появился какой-то пернатый оратор? Афоня замахнулся ложкой. Петух, не будь дураком, вытянул шею и клюнул воздух в сантиметре от носа домового.

Намечалась война миров.

– Отставить! – Марина хлопнула в ладоши так, что вздрогнули оба.

Она подошла к печи. Посмотрела на Афоню.

– Это – еда. Стратегический запас. Не трогать. Охранять. Если лиса или крыса полезет – ты отвечаешь головой.

Потом повернулась к Петуху.

– А ты, Генеральный, не ори. Голос будешь подавать только по команде «Утро». Иначе пойдешь на холодец вне очереди.

Петух скосил на неё янтарный глаз, но с жердочки слез. Авторитет Хозяйки давил даже на примитивный птичий мозг. В избе установился новый звуковой фон. Тихое, уютное квохтанье.

Ко-ко-ко… Кур-лы…

Вместе с теплым, чуть пыльным запахом пера и зерна это создавало неожиданный эффект. Изба перестала быть просто помещением. Она стала живой.

Марина присела на корточки перед загородкой.

Три несушки смотрели на неё с любопытством.

– Ну что, девочки, – сказала Марина, как говорила когда-то с отделом продаж. – Условия у вас люкс. Тепло, светло, сытно. От вас требуется план: по яйцу в день с клюва.

Она постучала пальцем по доске.

– KPI жесткий. Кто не выполняет план – попадает под сокращение. В бульон. Вопросы есть?

Курица клюнула её палец. Не больно, скорее проверяя на прочность.

– Будем считать, что договор подписан, – кивнула Марина. – Дуняша, воды им.

К вечеру метель разыгралась не на шутку. За окном творился белый ад. Ветер выл в печной трубе, как стая голодных волков. Снег бился в ставни, наметая сугробы до самых окон. Верхний Узел вымер – в такую погоду даже собаку на двор не выгонят.

Внутри бывшей мытни царил сюрреалистичный покой. Печь гудела ровно и сыто. В углу, за плетнем, тихо квохтали куры, укладываясь спать. Марина и Дуняша сидели за столом. Перед ними горой лежали обжаренные корни цикория.

– Мели тоньше, – наставляла Марина. – Нам нужна пудра, а не опилки.

Афоня спал на печи, свесив мохнатую лапу. Ему снились сливки.

Идиллию разорвал грохот. Кто-то колотил в дубовую дверь чем-то тяжелым – кулаком или рукоятью кнута.

– Отворяй! – донесся сквозь вой ветра панический мужской крик. – Отворяй, люди добрые! Христа ради! Замерзаем!

Афоня на печи мгновенно открыл один глаз. Куры всполошились. Марина кивнула Дуняше.

– Впускай.

Дуняша отодвинула засов. Дверь распахнулась, впустив в избу клуб ледяного пара и снежный вихрь.

Вслед за вихрем ввалился человек. Это был не крестьянин. Шуба на нем была богатая – крытая синим сукном, с собольим воротником. Шапка высокая, боярская. Но сейчас он выглядел как снеговик. Брови и борода обледенели, лицо было багровым от натуги и холода.

– Ох, матушка-заступница… – прохрипел он, вваливаясь в тепло. – Полоз… Полоз, будь он неладен, треснул! Прямо напротив… Пока холопы чинят – околею!

Он начал стягивать варежки зубами, трясясь крупной дрожью.

– Дуняша, веник, – спокойно скомандовала Марина, вставая из-за стола. – Обмети гостя. Садись к печи, уважаемый. Отогревайся.

Купец Никифор (а это был известный в городе торговец пушниной) упал на лавку, вытянув ноги к спасительному жару кирпичей. Он ожидал увидеть нищету, грязь, лучину и, может быть, ковш кислого кваса. Он открыл глаза, оттаивая, и моргнул. Пол был чистым – хоть хлеб роняй. На столе сияла медь, отражая огонь. Но главное – запах. Вместо привычной вони овчины, чеснока и сырых портянок, в избе пахло…

Никифор потянул носом воздух.

– Ч-чем это?.. – стуча зубами, спросил он. – Трава заморская? В нашей-то глуши?

– Спецобслуживание, – улыбнулась Марина одними глазами.

Она уже стояла у «барной стойки» (широкого торца печи). В медный ковш полетела ложка густых сливок. Следом – ложка меда. На углях смесь зашипела. Марина бросила щепотку молотого корня и пыль корицы. Взяла мутовку.

Вжик-вжик-вжик.

Звук взбивания был ритмичным, успокаивающим.

Через минуту она перелила густой, пенистый напиток в большую глиняную кружку.

– Пей, боярин, – она поставила кружку перед купцом. – Это вернет душу в тело.

Купец недоверчиво посмотрел на густую пену цвета ириски. От кружки шел такой аромат, что у него свело скулы. Сладость. Пряность. Жир. Он обхватил горячую глину озябшими ладонями. Поднес ко рту. Сделал глоток. Глаза Никифора округлились. Горячая, сладкая волна ударила в мозг. Жирные сливки обволокли горло, мед дал мгновенную энергию, а горчинка цикория и жар имбиря заставили кровь бежать быстрее. Это было не похоже ни на сбитень (нет хмеля и кислоты), ни на взвар. Это было чистое, концентрированное удовольствие.

– Эка благодать… – выдохнул он, облизывая сладкие «усы» с бороды. – Что это, хозяюшка? Пряник… только жидкий?

Он сделал еще глоток, уже жадный, большой.

– Вкусно-то как! И греет лучше вина! Заморское

Марина стояла рядом, скрестив руки на груди.

Врать про кофе было нельзя. Сказать правду про сорняк – обесценить продукт. Нужен был брендинг.

– Это «Черное Солнце», – сказала она таинственно. – Корень особый, целебный. По рецепту царьградских лекарей томленый. Силу мужскую бережет, тепло внутри держит три часа.

– Черное Солнце… – благоговейно повторил Никифор. Название звучало дорого.

Он допил до дна, выскребая языком остатки сладкой пены. В животе у него было тепло и сыто. Дрожь прошла. Злость на сломанные сани улетучилась.

Он полез в глубокий карман под шубой. Достал тяжелый кожаный кошель. Развязал шнурки. Марина не смотрела на руки, но слышала звон. Это была не медь.

На стол лег серебряный алтын. Монета, на которую можно было купить гуся или ведро водки. За кружку вареного сорняка со сливками.

– Уважила, вдова, – Никифор крякнул, поднимаясь. – Спасла. Вкусно, страсть! Завтра жену пришлю. Она у меня до сладкого сама не своя, а тут… и грех, и смех, как вкусно.

Он надел шапку, уже не чувствуя холода.

– Бывай.

Дверь хлопнула.

Марина взяла со стола серебряную монету. Она была холодной, тяжелой и настоящей. Она посмотрела на Дуняшу, которая стояла с открытым ртом. Потом на мешок с корнями, купленный за три копейки.

– Первая продажа в сегменте B2C прошла успешно, – сказала Марина, подбрасывая монету. – Конверсия – сто процентов. Маржинальность – тысяча.

Она спрятала серебро в карман.

– Дуняша, готовься. Завтра придет его жена. А послезавтра – полгорода. Сарафанное радио запущено.