Текст книги "Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)"

Автор книги: Алиса Миро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

Глава 12.1
Письмо

Утро вторника выдалось обманчиво ясным. Мороз звенел, снег искрился, но город уже не был прежним. Люди передвигались перебежками, от избы к избе, стараясь не смотреть в сторону леса, где синели длинные тени.

В «Лекарне», однако, было не протолкнуться.

Новая задумка Марины работала безотказно.

– В очередь, служивые! – командовал Ивашка, стоя за новой витриной-горкой (Микула сработал на совесть: дубовая, темная, солидная лесенка).

На полках красовались не скрабы, а «Ратный припас»:

• «Сбитень Монастырский» (с полынью). Горячий, в глиняных стаканах.

• «Соль Четверговая» (в холщовых мешочках с печатью – выжженным крестом).

• Сухари с чесноком (чеснок в народе тоже считался оберегом).

Стражники, сменяющиеся с постов, заходили угрюмые, промерзшие до костей. Они пили горькое варево залпом, крякали, вытирая усы, и покупали мешочки с солью.

– Злая у тебя вода, хозяйка, – сипел один, бросая медяк на стойку. – Внутрях жжет, как крапива.

– Зато мозги на место ставит, – парировала Марина, протирая стойку. – Пей. Горечь страх выгоняет.

Она чувствовала себя барменом в прифронтовой полосе.

Афоня сидел на верхней балке под потолком (его новое «дозорное гнездо») и наблюдал за входящими. Если кто-то казался ему «нечистым», он ронял сверху щепку. Пока щепки не падали.

Ближе к полудню гул толпы снаружи изменился.

Это был не базарный гомон. Это был тревожный, нарастающий ропот, переходящий в крик.

– Расступись! – заорал кто-то истошно.

Марина выглянула в окно.

По улице, ведущей от ворот (которые открыли всего на минуту для обоза с дровами), несся конь.

Страшный конь.

Вороной, огромный, но сейчас он был седым от инея и мыльной пены. Бока вздымались как кузнечные меха, из ноздрей валил пар столбами. Он шел не рысью, а шатким, пьяным галопом, сбивая людей, уже ничего не видя перед собой.

В седле сидел человек.

Точнее, лежал. Он припал к гриве, обхватив шею животного руками. На спине его тулупа расплывалось темное, почти черное пятно. Кровь на морозе застыла ледяной коркой.

– Держи его! – кричали стражники, бегущие следом.

Но конь не остановился ни у Приказной избы, ни у церкви.

Он, повинуясь какому-то звериному чутью (или запаху тепла и кофе?), рванул к единственному яркому пятну на улице. К вывеске «ЛЕКАРНЯ».

Прямо к крыльцу Марины.

Грохот копыт оборвался. Конь поскользнулся на наледи, с хрустом упал на передние колени, и всадник мешком свалился в сугроб у самого порога.

– Ивашка, дверь! – закричала Марина, срывая с гвоздя ножницы (зачем? инстинкт!). – Все назад!

Она выскочила на крыльцо без шубы, в одном платье.

Толпа уже окружила упавшего.

– Не трогать! – рявкнула она так, что мужики отпрянули. – Кузьма! Ко мне! Тащите его внутрь!

– Барыня, да он же… мертвый…

– Внутрь, я сказала! Он еще теплый!

Внутри «Лекарни» воцарился хаос, но хаос управляемый.

Раненого – молодого парня с белым, как мел, лицом – положили на широкую лавку.

– Срезай тулуп! – командовала Марина Дуняше. – Ивашка, «огненную воду» и кипяток! Живо!

Кузьма и двое стражников стояли рядом, тяжело дыша, сжимая бердыши.

– Это ж Семён, – прошептал Кузьма, глядя на лицо парня. – Из личной сотни Воеводы. Гонец.

Сердце Марины пропустило удар.

Личная сотня. Глеб.

– Живой?

Марина приложила ухо к груди парня. Сквозь толстую рубаху и запах пота она услышала звук. Сердце билось. Глухо, рвано, как птица в клетке, но билось.

– Стрела, – констатировала она, увидев рваную рану под лопаткой. – Навылет прошла. Крови много потерял, но легкое, кажется, цепляет краем. Замерз он сильно.

Она подняла глаза на Кузьму.

– Он что-то говорил?

– Хрипел только, – мрачно ответил десятник. – «Засада» вроде… И «Волчья Падь».

В этот момент Семён открыл глаза. Мутные, затянутые пеленой боли.

Его рука судорожно дернулась к пазухе.

– Воевода… – прошептал он, и изо рта пошла розовая пена. – Пакет… Жене…

Он попытался вытащить что-то из-за окровавленной рубахи. Пальцы не слушались, скрюченные морозом.

Кузьма переглянулся с Мариной.

В избе повисла тишина.

Все знали: «Жена» – это Евдокия.

Но здесь, сейчас, над умирающим стояла Марина. Та, кого вчера Дьяк допрашивал за то, что она назвалась женой. Та, кто сейчас спасала ему жизнь. Та, кто была Хозяйкой этого места.

Семён не знал Евдокию в лицо (она редко выходила из терема). Но он видел властную женщину, которая командует стражей.

Он дрожащей рукой вытянул пакет. Плотный, кожаный сверток, залитый кровью и запечатанный красным сургучом с личной печатью Воеводы.

Он протянул его Марине.

– Матушка… – выдохнул он. – Возьми… Беда там…

Его рука упала. Он потерял сознание.

Марина стояла, сжимая в руке теплый от крови пакет.

На сургуче был оттиск: Встающий Медведь. Герб Глеба.

Пакет был адресован не ей.

Но он был у неё в руках.

Кузьма смотрел на неё. Ивашка смотрел. Дуняша замерла.

– Я… – Марина облизнула пересохшие губы. – Я передам. Кузьма, гони за лекарем полковым, пусть пулю… тьфу, стрелу достает. Я только кровь остановлю, я не костоправ.

– Слушаюсь, – козырнул Кузьма. И добавил тихо, глядя в пол: – А грамоту, барыня… Ты уж сама. Семён тебе отдал. Значит, тебе и решать.

Стражники выбежали.

Марина осталась с бессознательным гонцом и пакетом, который жег ладонь.

Она подошла к свету.

Пакет был тяжелым. Там было не только письмо. Там было что-то твердое, круглое.

Взломать печать?

Это измена. Это чтение чужой переписки. Это подлость по отношению к Евдокии.

Но там – вести о Глебе. «Беда там». «Засада». «Волчья Падь».

Если она отдаст письмо Евдокии, та упадет в обморок, побежит в церковь молиться.

А Марина… Марина может что-то сделать. Если узнает первой.

– Дуня, – сказала она ледяным тоном. – Лей воду в ковш. Греть будем.

– Матушка, ты чего удумала? – испугалась служанка. – Чужое же!

– Печать ломать нельзя. Но если подержать над паром… сургуч станет мягким. А потом мы его прижмем обратно холодной ложкой.

– Грех это! – ахнула Дуняша, закрывая рот ладонью.

– Грех, Дуня, это Глеба в беде бросить, пока жена молебны служит. Грей воду. Я беру грех на себя.

Пар из носика чайника бил тонкой струйкой.

Марина держала письмо над ним. Руки дрожали, но действовали точно, как у хирурга.

Сургуч подался, стал пластичным. Она аккуратно поддела его ножом.

Пакет раскрылся.

Внутри лежал свернутый пергамент и… кольцо.

Марина узнала его сразу. Массивный золотой перстень-печатка Глеба с медведем. Тот, который он никогда не снимал.

Снять печатку Воевода мог только в двух случаях: если он мертв, или если он передает кому-то свою власть перед смертью.

Марина развернула пергамент. Буквы были написаны углем, криво, наспех. Видимо, на колене, в седле, под свист стрел.

'Душа моя, Евдокия.

Прости. Не свидимся боле. Обложили нас в Волчьей Пади, у Черного Камня. Измена. Тверские ударили в спину, а из леса вышли Белые. Люди стынут на ходу, падают замертво без ран. Кони пали. Держимся в кругу, но до ночи не доживем.

Кольцо мое передай Дьяку – пусть город запирает наглухо и никого не впускает. А сама уходи в монастырь, в Кириллов. Там спасенье.

Люблю тебя. Прости за всё.

Глеб'.

Марина читала, и буквы расплывались перед глазами.

«Люблю тебя. Прости».

Это было прощальное письмо жене. Не ей.

О ней там не было ни слова. Ни строчки. Ни намека.

Для него она была просто эпизодом, полезной лекаркой, может, приятным воспоминанием о странном вкусе на губах. Перед лицом смерти он писал Евдокии.

Больно.

Как же больно. Будто стрела Семёна пробила и её навылет.

Но слезы высохли мгновенно. Ярость выжгла их.

– Обложили… – прошептала она. – Волчья Падь… До ночи не доживем.

Она посмотрела на окно. Солнце уже перевалило за полдень.

Если гонец вырвался утром… У них осталось часа четыре. Максимум пять. До заката.

Глеб жив. Пока жив.

Он прощается. Он сдался. Он приготовился умирать.

– Черта с два, – прорычала Марина сквозь зубы. – Не дождешься, Воевода. Рано тебе в покойники. Я не для того тебя поила, чтобы ты там в сугробе замерз.

Она схватила холодную ложку, прижала размягченный сургуч обратно. Печать схватилась, но выглядела чуть смазанной. Неважно. Евдокия в слезах и горе не заметит.

Марина сунула пакет за пазуху.

– Ивашка! – крикнула она. – Одевайся!

– Куда, матушка?

– К кузнецу. К Игнату. Бегом!

– Зачем?

– Скажи ему: Воевода в беде. Волчья Падь. Пусть собирает мужиков, кто с топорами, кто с вилами, кто с рогатиной. Сани пусть готовит. Широкие. И факелы. Много факелов.

– Матушка… – Дуняша схватила её за руку. – Ты куда собралась? В лес⁈ Там же Белые! Там смерть!

Марина обернулась. В её глазах горел холодный, злой, совсем не женский огонь.

– Там мой… там наш Воевода, Дуня. И у меня есть ведро спирта, мешок кованых гвоздей и злости на троих. Мы их вытащим.

Она схватила со стойки охотничий нож и сунула за пояс.

– А сначала – к Евдокии. Я отдам ей письмо. Пусть молится. Молитва нам понадобится. Но воевать буду я.

Марина влетела в кузницу как ледяной вихрь.

Ивашка едва поспевал за ней, скользя новыми валенками.

– Игнат! Туши горн! У нас беда!

Кузнец опустил тяжелый молот, вытирая сажу со лба. Грохот стих.

– Что стряслось? Татары? Война?

– Хуже. Глеба зажали в Волчьей Пади. Наши и… не наши.

Лицо Игната, красное от жара, мгновенно окаменело, став серого цвета пепла.

– Волчья Падь… Дрянное место. Там болота незамерзающие, гиблое урочище. Если «Белые» вышли – конец дружине. Заморочат, в топь уведут, как телят.

– Не уведут, если мы успеем, – Марина вывалила на верстак содержимое своих карманов (серебро, но письмо она оставила при себе, у сердца). – Мне нужны сани. Самые широкие, грузовые, розвальни. Тройка лошадей, самых выносливых. И железо.

– Железо есть. Что делать? Мечи точить?

– Нет. Коктейли, – хищно улыбнулась Марина. – Для горячего угощения.

Она схватила кусок угля и начала чертить прямо на беленой стене кузницы, поверх копоти.

– Берем горшки. Малые, глиняные, крынки старые. Мешаем деготь, масло и мой «винный дух» (спирт). Внутрь – горсть соли четверговой и веточку полыни. Фитиль из пакли, пропитанной жиром.

Игнат почесал бороду черным пальцем.

– Огненные горшки? Делали такие, когда Литва приходила. Только без полыни.

– С полынью, Игнат. Это важно. Это шрапнель… тьфу, картечь по их силе. Огонь тело жжет, а полынь – морок гонит.

– Понял. Парни! – рявкнул он подмастерьям так, что стены дрогнули. – Тащите бочку с дегтем! И горшки бракованные, с черепками, всё тащите!

Работа закипела. Это был первый в истории города цех по производству магического напалма.

– А теперь главное, – Марина посмотрела на кузнеца. – У тебя известь есть? Негашеная? Камень-кипелка?

– Есть мешок, для кож дубления держал. А тебе зачем? Дома в лесу белить собралась?

– Людей греть.

Марина схватила пустую флягу.

– Смотри. Если смешать её с водой – она кипит, но огня не дает. Нам нужно наделать грелок. В кожаные мешки сыплем известь. В другие фляги – воду или снег. Приедем – смешаем, кинем парням в тулупы. Иначе мы их живыми не довезем, они там уже ледяные.

Глаза Игната расширились. Он был мастером огня, но о таком применении камня не думал.

– Ай да лекарка… Ай да голова… Живой камень!

Он схватил клещи.

– Я коней подкую. Шипы поставлю зимние, заговоренные. Ивашка, дуй за Кузьмой! Пусть берет своих, кто посмелее, добровольцев. Скажи: идем на прорыв. Кто с нами – тому ведро вина и слава. Кто зассыт – тот баба.

Пока в кузнице готовили «Поезд Спасения», Марине предстояло самое страшное.

Терем Воеводы.

Евдокия.

Марина бежала по двору, не чувствуя холода. Письмо за пазухой жгло кожу, словно уголь.

Она взлетела на крыльцо, растолкала сонную сенную девку.

Марина вошла в горницу.

Здесь было тихо, тепло, пахло воском и мятным маслом. Евдокия сидела у окна, вышивая жемчугом по бархату. Идеальная картина мирной жизни.

Увидев Марину – растрепанную, в огромном мужском тулупе, с растрепавшимися волосами, с запахом гари, пота и железа, – она побледнела. Игла выпала из рук.

– Марина? Что случилось? На тебе лица нет.

Марина подошла. Горло перехватило спазмом.

Она достала пакет. Тот самый. С чуть смазанной, восстановленной печатью.

– Гонец прискакал, Евдокия Андреевна. Семён. Ранен он, стрелой пробит.

Евдокия медленно встала, опираясь рукой о пяльцы. Её глаза стали огромными, черными от ужаса.

– Глеб?..

– Жив, – быстро, как выстрел, сказала Марина. – Пока жив. Но они в окружении.

Она протянула письмо.

– Это вам. Лично.

Евдокия схватила пакет. Её руки тряслись так, что она не могла разорвать печать. Сургуч крошился под её слабыми пальцами.

Марина смотрела на это и чувствовал, как внутри всё умирает.

Сейчас она прочитает.

«Прости. Люблю тебя. Уходи в монастырь».

И всё. Конец надежде. Конец всему.

Евдокия разорвала пергамент. Пробежала глазами строки. Всхлипнула. Прижала письмо к груди, сминая бумагу.

– Боже… Волчья Падь… Измена…

Она подняла глаза на Марину. В них были слезы, но вдруг, сквозь слезы, проступила сталь. Та самая, родовая, боярская сталь, на которой держалась Русь, пока мужики воевали.

– Он прощается, – тихо, мертвым голосом сказала она. – Он велит мне в монастырь ехать. Спасаться.

– А вы? – спросила Марина, затаив дыхание.

– А я не поеду.

Евдокия подошла к киоту с иконами.

– Я молиться буду. Здесь. До последнего. И дом держать.

Она повернулась к Марине. Осмотрела её с ног до головы. Тулуп, нож на поясе, злые, решительные глаза.

– А ты… Ты ведь не просто так пришла письмо отдать? Ты одета как разбойник.

Марина вздернула подбородок.

– Я еду туда, Евдокия Андреевна. У нас есть сани. Есть люди. Кузнец Игнат, стража. Есть огненное зелье. Мы попробуем их вытащить. Или ляжем там.

Повисла тишина.

Только лампада трещала в углу.

Евдокия смотрела на неё. Долго. Внимательно. Как смотрят в зеркало.

Она всё поняла.

Женщина не едет в пасть к дьяволу, в зимний лес, полный нечисти, ради «просто воеводы». Женщина едет за своим мужчиной.

Марина ждала проклятий. Ждала крика: «Как смеешь⁈»

Но Евдокия не устроила сцену.

Она подошла к ларцу. Достала оттуда небольшую икону в серебряном окладе. Темный лик воина на коне, пронзающего змея.

Георгий Победоносец.

– Это его, – сказала она. – Родовая. Он её забыл, когда уезжал. Торопился. Дурной знак был, сердце моё чуяло.

Она вложила икону в руки Марины.

– Возьми. Передай ему.

Она сжала пальцы Марины своими ледяными пальцами.

– Скажи… скажи, что жена ждет. И что монастырь подождет. И скажи, что я простила.

Она посмотрела Марине в глаза. Глубоко, до дна.

– Спаси его, Марина. Спаси его.

Марина кивнула. Слов не было. Горло сдавило так, что больно было дышать.

Она развернулась и выбежала из терема, чувствуя, как серебряный оклад иконы жжет ладонь не слабее, чем раскаленные гвозди.

Во дворе уже ждали.

Широкие розвальни, запряженные тройкой мощных, лохматых коней. Пар валил от них клубами.

В санях – Игнат с огромным молотом, Кузьма с бердышом, Ивашка (которого не смогли прогнать) с факелом. И ящики с горшками.

– Готова, лекарка? – крикнул Игнат.

Марина прыгнула в сани, пряча икону за пазуху, рядом с письмом.

– Гони, Игнат! – крикнула она. – В Волчью Падь! Нас там смерть заждалась!

Кони рванули с места.

Город остался позади. Впереди была белая мгла, лес и неизвестность.

Глава 12.2
Поезд смерти

Вечерние сумерки сгустились над слободой, плотные и синие, как чернила.

Мороз окреп, став почти осязаемым. Он давил на плечи, сковывал движения, воздух звенел от напряжения, как перетянутая струна, готовая лопнуть. Даже дым из труб поднимался не вверх, а стелился по крышам, словно прячась от неба.

У ворот «Лекарни» фыркали и плясали кони.

Тройка мощных лохматых тяжеловозов, реквизированных Игнатом у купеческой артели (под честное слово и весомую угрозу кузнечным молотом), била копытами, высекая искры из промерзшей до камня земли. Животные нервничали. Они чуяли то, что шло из леса. Их глаза были налиты кровью, уши прижаты.

Они были запряжены в широкие грузовые сани-розвальни.

Но теперь это были не сани для дров.

За час Игнат и его подмастерья превратили их в боевую колесницу.

Борта были наспех, но намертво обиты листовым железом – Игнат не пожалел запасов. Шляпки гвоздей торчали наружу, как шипы.

Внутри, переложенные толстым слоем соломы (амортизация!), стояли ящики.

В одних – глиняные горшки с «адским варевом» Марины (спирт, деготь, масло, полынь). Горлышки заткнуты паклей, пропитанной салом.

В других – туго набитые кожаные мешки с негашеной известью. «Живой камень», который должен дать тепло.

По углам, как черные дубины, торчали охапки просмоленных факелов.

Экипаж занимал места. Это была странная, разношерстная, но смертельно опасная компания.

На козлах, намотав жесткие кожаные вожжи на рукавицы, сидел Кузьма.

Тулуп его был распахнут, и под ним тускло, маслянисто поблескивала кольчуга – старая, дедовская, клепаная, но надежная. На коленях лежал заряженный самострел (арбалет) с тяжелым, граненым болтом в желобке. Колчан висел у бедра.

Десятник выглядел помолодевшим лет на десять. Из его глаз ушла усталость, сменившись злым, веселым азартом старого служаки, которому наконец-то разрешили не охранять забор, а идти в настоящую атаку.

– Ну, милые, не подведите… – шептал он коням.

В кузове, возвышаясь над ящиками как осадная башня, стоял Игнат.

В его огромных руках, привыкших гнуть подковы, покоился боевой молот на длинной рукояти – страшное оружие, способное проломить череп медведю. За широким кушаком торчал кожаный мешок с теми самыми четырехгранными коваными гвоздями. Он был тяжелой артиллерией этой экспедиции. Он был скалой.

Между ними, на соломе, прижимая к груди сумку с аптечкой (бинты, нож, спирт) и флягу с водой для извести, устроилась Марина.

На ней был мужской овчинный тулуп, перехваченный ремнем, на котором висел длинный охотничий нож. Под тулупом, у самого сердца, жгла кожу холодом серебряная икона Георгия Победоносца, переданная Евдокией.

Марина еще раз проверила фитили на горшках. Руки не дрожали. Дрожать было поздно. В голове работала холодная, расчетливая программа: «Доехать. Найти. Согреть. Увезти».

«Это не магия, – твердила она себе. – Это химия и логистика. Мы просто едем забирать груз 200, чтобы он не стал грузом 200».

А на самом носу саней, на высоком передке, вцепившись мохнатыми лапками в обитый железом борт, сидел Афоня.

Домовой был закутан в пестрый детский шерстяной шарфик Дуняши, из которого торчали только мокрый черный нос и усы-антенны, дрожащие на ветру.

Он был навигатором. Радаром.

Его задача – чуять Изнанку. Видеть «Белых» раньше, чем они увидят людей. Чуять ловушки Морока и указывать путь в обход.

Он выглядел комично, как плюшевая игрушка на бампере джипа, но в его глазках-бусинках горел желтый, древний огонь. Он ехал защищать Своих.

На крыльце остались провожающие.

Ивашка шмыгал носом, сжимая в руке плотницкий топор, который был ему велик. Ему было велено остаться «на хозяйстве» – баррикадировать «Лекарню» и охранять Дуняшу с раненым гонцом. Это была взрослая задача, и он гордился доверием, хотя глаза предательски блестели слезами.

Дуняша стояла бледная, прижимая руки ко рту, чтобы не завыть.

– Засов сразу закинь! – крикнула Марина сквозь ветер. – И полынь поправь! Никого не впускать, кроме нас! Даже если голосом моим просить будут – не открывай, пока условный стук не услышишь! Понял⁈

– Понял, матушка! – крикнул Ивашка, срывая голос. – Возвращайтесь только!

– Ну, с Богом, – перекрестился Кузьма, глядя на чернеющее небо, где не было ни одной звезды. – Эх, давно я так не гулял. Не поминайте лихом, православные.

Он натянул вожжи. Кони присели на задние ноги.

– Поехали! – скомандовала Марина, и голос её сорвался на хрип. – На прорыв!

Ворота скрипнули, открываясь ровно на ширину саней.

За ними была темнота.

Там выла метель, и лес, стоявший стеной в версте от города, дышал могильным холодом. Лес, который уже поглотил птиц и зверей, а теперь ждал людей.

Кузьма гикнул, свистнул разбойничьим посвистом и хлестнул вожжами.

– Н-н-но, родимые! Выноси!

Сани рванули с места так, что Марина едва удержалась на ногах, схватившись за борт.

Снег полетел из-под копыт ледяной шрапнелью, больно секущей лицо. Полозья взвизгнули, врезаясь в наст.

Тройка понеслась в галоп.

Они шли не в город. Они свернули с тракта и пошли в проклятую сторону – к кромке леса, в Волчью Падь.

Свет «Лекарни» – последнее теплое пятно в этом мире – стремительно удалялся, превращаясь в маленькую звездочку.

Марина смотрела вперед, в спину Афони, и ветер бил её по лицу ледяными пощечинами, выбивая слезы, которые тут же замерзали.

Она ехала навстречу судьбе, мертвецам и мужчине, которого любили две женщины.

Одна сейчас стояла на коленях перед иконами в теплом, пахнущем воском тереме, шепча молитвы смирения.

А вторая летела сквозь ночь на бочке со спиртом, сжимая в кармане нож, готовая грызть глотки зубами.

И Бог весть, чья молитва дойдет быстрее.

Лес навалился на них сразу, стоило саням миновать последний городской частокол.

Здесь, за чертой человеческого жилья, тьма была не просто отсутствием света. Она была густой, вязкой субстанцией.

Кони храпели, кося налитыми кровью глазами. Кузьма намотал вожжи на локти, упираясь сапогами в передок саней.

– Н-но, родимые! Не спать! – ревел он, перекрикивая ветер.

Но ветер был странный.

Марина, сидевшая на ящике, вдруг перестала слышать свист вьюги. Вместо него в ушах возник тихий, ласковый звук.

Словно мама зовет домой. Словно кто-то родной шепчет: «Устала… Ляг… Здесь мягко… Здесь тепло…»

Она тряхнула головой, прогоняя наваждение.

– Афоня! – крикнула она. – Курс!

Домовой на носу саней вдруг встал на задние лапки. Его шерсть искрила. Он зашипел, глядя влево, в густой ельник.

Там, среди черных стволов, стояли Они.

Высокие. Белые.

Не люди. Скорее, столбы уплотненного тумана, вытянутые, безликие. Они не двигались, но сани неслись галопом, а фигуры не отставали, скользя меж деревьев параллельным курсом.

Их было много. Пять, десять… целая процессия.

Вдруг Кузьма обмяк.

Вожжи провисли. Голова десятника упала на грудь.

– Тепло… – пробормотал он, улыбаясь блаженной улыбкой идиота. – Печка… Сейчас лягу…

Кони, почувствовав слабину, начали сбиваться с шага, поворачивая влево. Прямо в ельник. Прямо в объятия Белых.

– Кузьма! – заорала Марина.

Бесполезно. Гипноз.

– Игнат! – она обернулась к кузнецу. – Гвозди!

Игнат, стоявший позади, понял всё мгновенно. Он не стал будить возницу. Он сунул руку в мешок, зачерпнул горсть тяжелых, кованых четырехгранных гвоздей.

И с рыком швырнул их в лес, в белые силуэты.

– Получай, нечисть! Железо! Холодное!

Вжик-вжик-вжик!

Гвозди прошили воздух.

Там, где металл коснулся белой мглы, раздался звук, похожий на шипение капли воды на раскаленной сковороде.

Белые фигуры дрогнули и рассыпались снежной пылью.

Шепот в голове Марины оборвался визгом.

Кузьма встрепенулся, словно его ударили током.

– Твою ж мать! – заорал он, хватая вожжи. – Куда прете⁈

Он рванул коней вправо, выравнивая сани.

– Не слушать! – кричала Марина, сжимая в руке незажженный факел. – Афоня, держи периметр! Игнат, кидай соль!

Кузнец зачерпнул из мешка горсть четверговой соли и швырнул её веером за борт.

Воздух заискрился. Тени отпрянули.

– Работает! – прохрипел Игнат. – Боятся, гады!

Они проехали еще версты три. Лес стал реже, переходя в болотистый кустарник.

Волчья Падь.

Впереди, в низине, Марина увидела зарево.

Слабое, умирающее красноватое пятно.

– Там! – Кузьма привстал. – У Черного Камня! Там наши!

Но между санями и заревом двигались тени.

Много теней.

Это были не Белые. Это были люди.

В свете луны блеснули шлемы и наконечники копий.

– Тверские! – рыкнул Игнат, перехватывая молот поудобнее. – Засели, псы, ждут, пока наши замерзнут.

Враги услышали грохот саней.

Отряд человек в двадцать развернулся, перекрывая дорогу. Вскинули луки.

– Стоять! – донеслось ветром. – Стрелять буду!

– Прорываемся! – Марина скомандовала ледяным тоном. – Игнат, огонь!

Она схватила первый горшок. Фитиль, пропитанный маслом.

Игнат чиркнул огнивом, поднес факел.

Фитиль вспыхнул злым, коптящим пламенем.

– Дави их, Кузьма! – заревел кузнец.

Тройка тяжеловозов, чувствуя приближение драки, перешла в карьер. Обитые железом сани превратились в таран.

Стрела ударила в борт, дзинькнув о металл. Другая просвистела над ухом Марины.

– Лови гостинец! – крикнула она и швырнула горшок.

Он описал дугу и рухнул прямо под ноги передним рядам ратников.

БАХ!

Керамика разлетелась. Спирт, смешанный с маслом и дегтем, вспыхнул мгновенно.

Огонь был не просто горячим – из-за полыни и соли он горел зеленовато-синим, жутким светом.

Запахло паленой шерстью и ужасом.

Лошади врагов шарахнулись. Люди закричали.

– Ведьма! Огнем жжет!

– Дорогу! – ревел Игнат, швыряя второй горшок, а за ним – горсть гвоздей-ежей под копыта.

Сани влетели в строй врага.

Удар!

Кого-то отбросило плечом коня. Кто-то попал под кованый полоз.

Игнат, стоя во весь рост, раскрутил молот и опустил его на подставленный щит. Треск дерева перекрыл вой ветра.

– Наших бьют! – орал Кузьма, паля из самострела в упор.

Они прошили заслон насквозь. Огонь и паника сделали свое дело – засада рассыпалась.

– Не останавливайся! – кричала Марина. – К костру!

Сани вылетели на открытую поляну.

В центре, у подножия огромного валуна (Черного Камня), сбились в кучу люди и кони.

Зрелище было страшным.

От дружины Воеводы осталось человек десять. Кони пали или разбежались. Оставшиеся солдаты стояли кругом, выставив щиты. Но враг был не снаружи. Враг был внутри них.

Они замерзали.

Огонь костра едва тлел. Люди двигались как во сне, медленно, заторможенно.

Один из них, высокий, в богатом, но изодранном кафтане, стоял, опираясь на меч. Он был без шапки. Волосы посеребрил иней.

Глеб.

Вокруг круга защитников, на границе света и тьмы, стояли Белые. Десятки фигур. Они просто ждали, когда догорит последняя ветка.

– Глеб! – закричала Марина, когда сани, вздымая снежные вихри, влетели в круг, давя нечисть шипованными полозьями.

Воевода поднял голову.

Его лицо было серым, глаза ввалились. Он посмотрел на сани, на Игната с молотом, на Марину с горящим факелом…

И в его глазах мелькнуло узнавание. И неверие.

– Марина?.. – его губы едва шевелились. – Откуда…

Сани затормозили боком, закрывая собой людей от ветра.

Марина выпрыгнула на снег.

– Не болтать! – рявкнула она, включая режим «Реанимация». – Игнат, мешки!

Кузнец выбросил из саней кожаные бурдюки с известью.

– Воды туда! Живо! И снега!

Солдаты смотрели на них тупо. Они не понимали.

Марина подскочила к Глебу. Схватила его за грудки, встряхнула.

– Очнись! Мы не морок! Мы свои!

Она сунула ему под нос открытую флягу со спиртом.

– Пей!

Глеб глотнул. Закашлялся. Жизнь плеснула в глазах.

– Ты… – прохрипел он. – Ты сумасшедшая… Там же засада…

– Мы её проехали. Игнат, пошло?

– Кипит! – заорал кузнец.

Известь, смешанная со снегом, начала разогреваться с шипением. Мешки стали горячими, как печки.

– Разбирайте! – Марина швырнула один горячий мешок ближайшему солдату. – Под тулупы суйте! Грейтесь! Только кожу не обожгите!

Она повернулась к Глебу.

– Грузи своих в сани. Быстро. Раненых на дно, живых по бортам.

– Кони не вытянут… – покачал головой Глеб.

– Вытянут. Жить захотят – полетят.

В этот момент Афоня, сидевший на облучке, издал пронзительный визг.

– Матушка! Лес! Идут!

Марина обернулась.

Белые фигуры, отступившие было от света и железа, снова пошли в атаку. Теперь их было сотни. Они текли лавиной с холмов.

А за ними, из темноты, выходили волки. Настоящие. С горящими желтыми глазами.

– Уходим! – заорал Кузьма. – Все в сани!

Глеб, шатаясь, помог забраться раненому сотнику. Сам запрыгнул последним.

Сани просели под тяжестью тел, полозья скрипнули.

– Игнат! – крикнула Марина. – Напоследок!

Кузнец ухмыльнулся, оскалив зубы в саже.

Он поджег сразу три оставшихся горшка с «адской смесью».

– За Воеводу! За Лекарню!

Он швырнул их веером в наступающую тьму.

Стена огня взметнулась до небес, отрезая их от погони.

Кузьма гикнул, и тройка, храпя от натуги, рванула сани с места. Обратно. К городу.

Обратный путь Марина помнила смутно.

Она сидела на дне саней, зажатая между ящиками и чьим-то плечом.

Рядом тяжело дышал Глеб.

Его тепло – живое, настоящее – чувствовалось сквозь слои одежды.

Он был жив.

Он сидел, прикрыв глаза, но его рука нашла её руку. И сжала. Крепко. До боли.

Марина посмотрела на его профиль, освещенный луной. Жесткий, обветренный, с инеем на ресницах.

«Я спасла его, – подумала она отстраненно, чувствуя, как уходят силы. – Я спасла мужа Евдокии. Я спасла Воеводу. Я спасла свою любовь».

И тут же мысль-укол, злая и трезвая: «А для кого спасла?»

Но сейчас это было неважно.

Сани летели к городским воротам, над которыми уже виднелись огни факелов на стенах.

Афоня спал у неё на коленях, свернувшись теплым клубком.

Война была выиграна.

Огни города приближались.

На стенах горели смоляные факелы – Дьяк не спал, ждал исхода битвы.

Сани сбавили ход. Кони, мокрые от пота, дышащие паром, перешли на тяжелую, усталую рысь. Опасность осталась позади, в черной, воющей пасти Волчьей Пади.

В кузове саней было тесно и тепло от тел.

Глеб сидел рядом с Мариной, тяжело привалившись к борту. Его плечо касалось её плеча. Он был измотан, ранен (кровь проступила темным пятном через повязку на руке), но боевой угар отступал, возвращая ясность мысли.

Он вдруг наклонился к её уху. Его дыхание обожгло щеку, морозное и горячее одновременно.

– Марина…

– Молчи, – отозвалась она, не поворачивая головы (боялась, что если посмотрит сейчас ему в глаза – расплачется как дура). – Тебе силы беречь надо. Кровь еще идет.

– К черту силы, – хрипло шепнул он. – Слушай. Я ведь думал – всё, конец нам там, у Камня. И одно меня грызло… что не успел тебе сказать.

Марина замерла. Сердце пропустило удар, сжавшись в комок. Сейчас скажет? Сейчас, когда они выжили?

– Я гонца отправил. В Тверь. Еще неделю назад, до засады.

Марина моргнула, поворачиваясь к нему.

– Что?

Глеб криво, устало усмехнулся потрескавшимися губами.

– К купцам тверским, к Никитиным. Они с Востока караваны водят, по Волге. Я им задаток дал. Большой.

Он накрыл её руку своей – огромной, тяжелой, в пробитой латной рукавице.

– Весной, как лед сойдет, привезут они тебе зерно твое.

Марина смотрела на него, и мир слегка качнулся.

Она только что вытащила его из лап смерти. Вокруг стонали раненые. А он… он говорит о логистике. О поставках кофе.

– Ты… – у неё перехватило горло. – Ты там, в степи, под стрелами… о моем деле думал?

– О тебе думал, – просто сказал Глеб. – Хотел, чтоб у тебя всё было. Чтоб «Лекарня» твоя стояла крепко, даже если я не вернусь. Чтоб ты ни в чем нужды не знала и ни от кого не зависела.

Он сжал её пальцы до боли.