Текст книги "Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)"

Автор книги: Алиса Миро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

Глава 4.1
Запах чужой земли

Тишина обрушилась на них ватной, оглушающей подушкой.

Снаружи еще скулила собака, но внутри слышался только треск сухих поленьев в печи да тяжелое, с хрипотцой, дыхание мужчины, у которого только что сошел боевой кураж.

– Ну ты и бедовая, Марина… – выдохнул Глеб, с силой расстегивая верхнюю пуговицу кафтана. Ворот душил его. – Я думал, тебя тут уже на костре жарят. А ты их… кипятком. Да петухами.

Он коротко, лающе хохотнул. Жесткие морщинки у глаз на миг разгладились.

– Где такому учат? Неужто бабья хитрость?

– Жизнь учит, Глеб Всеволодович, – уклончиво ответила Марина, подходя к печи. – Там, откуда я родом, женщина либо зубы показывает, либо её съедают.

Она видела, как он устал. Видела, как едва заметно дрожат его пальцы – не от слабости, а от отходняка после выброса адреналина. Ей нестерпимо захотелось подойти, снять с него тяжелую кольчугу, коснуться плеча. Просто чтобы проверить, что он живой, теплый, настоящий.

Но она осталась стоять у стола.

Между ними была пропасть. И имя ей – венчальная клятва.

Вместо прикосновения она достала свою медную джезву.

– Тебе чего? Сладкого, как в прошлый раз? Нервы успокоить?

Глеб сел на лавку, широко расставив ноги в сапогах и положив тяжелые ладони на столешницу. Он смотрел на неё снизу вверх. Темным, внимательным, голодным взглядом.

– Нет. Сладкое – это баловство. Дай мне того… настоящего. Черного. Чтобы кровь разогнать. Я ведь не спал почти.

Марина замерла с ложкой над банкой с цикорием.

Секунду она колебалась.

Потом медленно убрала банку на полку.

Наклонилась, вытащила из-под лавки свой дорожный сундучок. Щелкнула хитрыми замками.

Достала пакет «Эфиопии». Плотный, фольгированный, чужеродный в этом мире бересты и глины.

Глеб с интересом следил за её движениями.

– Бережешь, как казну государеву, – заметил он тихо. – В подпол прячешь.

– Это дороже казны, – серьезно ответила Марина, отмеряя зерна в ручную мельницу. – В твоей казне серебро, его начеканить можно, если руду найти. А этого… этого здесь нет. И не будет.

Она начала крутить ручку.

Хр-р-р-щик. Хр-р-р-щик.

Звук был сухим, как шаги по гравию.

Аромат поплыл по избе мгновенно. Сначала ноты жасмина, потом – горячей земли и ягод.

Глеб шумно, жадно втянул воздух носом.

– Странный дух. Не наш. Не лесной. Югом пахнет. Зноем. Пылью горячей. Откуда оно?

– Из Эфиопии, – сказала Марина, пересыпая драгоценный порошок в джезву. – Это земля такая. Далеко на юге. За Египтом, где река Нил течет. Там зимы не бывает.

Глеб нахмурил густые брови, вспоминая рассказы купцов-ходоков.

– За Царьградом? За турками?

– Да. Через три моря.

– Потому и бережешь… – он постучал пальцем по дереву. – Турецкий султан купеческие караваны через свои земли неохотно пускает. А уж такую диковинку…

Марина поставила джезву на угли.

– Вот именно. У меня, Глеб, этого зерна – на полмешка. И взять больше негде. Кончится оно – и магия моя кончится. Будем пить цикорий, делать вид, что счастливы, и вспоминать, как пахнет солнце.

Она сняла джезву с огня. Пена поднялась шапкой.

Разлила черный, густой, маслянистый напиток в две маленькие чашки.

Поставила одну перед ним. Села напротив.

Глеб взял чашку. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча и поводья, держали тонкую глину неожиданно бережно. Почти нежно.

Он сделал глоток. Сморщился от горечи, но не отстранился. Выдохнул с долгим, гортанным удовольствием.

– Злое зелье. Честное. Без обмана.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

– А насчет «взять негде»… Ты не горюй раньше времени. У меня по весне, как лед сойдет, караван идет на юг. Вниз по Волге.

Марина подняла брови.

– Куда?

– К генуэзцам в Кафу*, а оттуда, может статься, и в Персию переберутся. Шелк везем, меха.

(Кафа – ныне Феодосия, в XV веке генуэзская колония и центр торговли).

Он сделал паузу, словно взвешивая решение государственного масштаба.

– Если твое зерно там бывает… Я приказчику своему, Афанасию, накажу. Пусть ищет. Пусть хоть из-под земли достанет.

Марина почувствовала, как перехватило дыхание.

Это был не просто жест доброй воли. Это было предложение союза. Воевода готов использовать свои торговые каналы ради её прихоти. Ради её «зелья».

– Это… это было бы спасением, – тихо сказала она. – Но это дорого, Глеб. И хлопотно.

– А ты мне дешево обходишься? – усмехнулся он, но глаза остались серьезными. – Я сегодня из-за тебя чуть лучшего коня не загнал. И с Потапом войну начал, а он платит в казну исправно.

Он наклонился через стол.

Его лицо оказалось совсем близко. Марина видела каждую пору на его обветренной коже, видела шрам, рассекающий бровь, видела серую радужку глаз с золотыми искрами.

От него шла волна жара – живого, звериного тепла.

– Ты мне, вдова, весь покой нарушила. Ем я у тебя скоромное в пост. Пью горькое. Баб от бунта защищаю…

Он замолчал, глядя на её губы. Взгляд стал тяжелым, осязаемым.

В воздухе повисло напряжение, густое, как кофейная гуща. Его можно было трогать руками.

Марина не отстранилась. Сердце билось где-то в горле.

– Жалеешь? – спросила она шепотом, который прозвучал громче крика.

Глеб смотрел на неё еще секунду. Казалось, он сейчас либо перевернет стол, либо поцелует её так, что она забудет своё имя.

Потом он резко, с шумом выдохнул через нос. Отстранился.

Допил кофе залпом, как водку.

– Нет, – твердо сказал он. – Живым себя чувствую. Впервые за годы.

Он с грохотом поставил пустую чашку на стол. Встал. Снова стал огромным, заполняющим собой всё пространство, заслоняющим свет.

– Ладно. Пора мне. Евдокия ждет, поди, все глаза проглядела. Негоже жену в страхе держать.

Он надел шапку, с силой натянул рукавицы, словно заковывая себя обратно в броню долга.

У двери обернулся.

– А насчет Потапа не бойся. Завтра мои дьяки его кабак проверят. Найдут недовес или воду в вине – а они найдут. Притихнет, как мышь под метлой.

– Спасибо, Глеб.

– За зерно напиши, – бросил он уже с порога, не глядя на неё. – Как оно называется по-басурмански. И как выглядит. Афанасию отдам. Пускай ищет твое солнце.

Дверь хлопнула.

Марина осталась одна в тишине, пахнущей кофе, сгоревшими поленьями и мужчиной.

Она коснулась своей щеки. Кожа горела.

– Торговый путь открывается, – прошептала она в пустоту. – Только вот плата за транзит может оказаться непомерной.

Она посмотрела на пустую чашку Глеба.

– Кажется, я влюбилась в Воеводу. И это, Марина Игнатьевна, самый провальный бизнес-план в твоей жизни.

Глава 4.2
Зверобой и налог на глупость

Утро после «Великой Куриной Битвы» выдалось тихим, солнечным и обманчиво мирным.

Марина проснулась с тяжелым чувством. Она ожидала, что сегодня придется собирать осколки слюдяных окон, отмывать ворота от дегтя и, возможно, срочно паковать вещи для эмиграции в Тверь.

Она разбудила служанку.

– Вставай, Дуняша. Идем оценивать разрушения.

Дуняша, зевая и мелко крестясь, отодвинула тяжелый засов.

Марина толкнула дверь плечом, готовясь увидеть вытоптанный двор, сломанный плетень и надпись «Ведьма» на стене.

Она увидела очередь.

Вдоль забора, переминаясь с ноги на ногу и пряча сизые носы в воротники драных зипунов, стояли мужики. Человек пятнадцать.

Те самые, что вчера орали и кидались камнями. И новые, которых привел слух.

Увидев Марину, толпа не зарычала. Она… засмущалась.

Мужики постягивали шапки, мня их в грубых руках. Кто-то шаркнул ногой, сбивая снег.

Тишина стояла такая, что было слышно, как ворона чистит клюв на березе.

Из нестройного ряда, прихрамывая на ошпаренную ногу, вышел вчерашний Рыжий. Вид у него был побитый, виноватый, но решительный.

– Чего надо? – спросила Марина, скрестив руки на груди. Голос её резал морозный воздух. – Кипятка добавка нужна? Или петуха позвать?

– Не вели казнить, хозяйка, – прогудел Рыжий, глядя в свои стоптанные лапти. – Мы это… погорячились вчера. Бес попутал. Хмель дурной в голову ударил, да Потап, ирод, подзуживал…

Он поднял глаза. В них светилась надежда, густо замешанная на мужском страхе и жадности.

– Слышь, вдова… А правда, что люди бают? Что Воевода вчера не просто так коня осадил? Что, мол… – он понизил голос до сиплого шепота, оглядываясь на товарищей, – … что прибывает сила-то? От корня твоего? Глеб Силыч, говорят, после твоей чарки коня на скаку одной рукой удержал, а глаза у него горели, как у молодого…

По толпе прошел одобрительный гул.

«Сила!», «Стоит, говорят, как кол дубовый!», «Воевода врать не станет, он мужик справный!».

Марина на секунду опешила.

Глеб просто посмеялся над пьяницами. Но народное сознание, склонное к мифотворчеству, перевернуло всё с ног на голову. Если Воевода (безусловный альфа-лидер) пьет это зелье, хвалит его, а потом смеется над бессилием других – значит, у него есть секрет. И секрет этот – в чашке.

В голове Марины щелкнуло.

Слух про «отсыхание» трансформировался в легенду про «богатырскую мощь».

Это был не просто успех. Это была золотая жила.

– Правда, – сказала она громко, чеканя каждое слово, чтобы слышали задние ряды. – Но есть условие.

Толпа замерла, вытянув шеи.

– Корень этот силу дает только тем, кто с добром приходит. А кто со злом – тому кипяток и немощь на полшестого. Поняли?

– Поняли, матушка! С добром мы! С серебром! – загомонили мужики, торопливо лезть в кошели и пазухи. – Налей, спасительница! Жене доказать надо! Сраму не оберешься!

Марина быстро оценила рынок.

Сливки на этих «клиентов» тратить жалко (да и не поймут они нежности). Мед – тоже дорого. Им нужно что-то брутальное. Что-то, что даст мгновенный физический эффект. Удар по рецепторам.

– Заходите по двое, – скомандовала она. – Дуняша, доставай перец. И имбирь.

– Перец, матушка? – ахнула Дуняша. – Он же дорогой!

– Сыпь на кончике ножа. Им хватит.

Внутри конвейер заработал по-новому.

Марина варила тот же цикорий, густой, черный. Но вместо молока она бросала в варево щепотку сушеного имбиря и крохотную пылинку черного перца.

Напиток получался злым, жгучим, горьким.

– Вот, – она поставила дымящуюся кружку перед Рыжим. – «Зверобой». Пей залпом. Как ударит в жар – значит, пошла ярь по жилам.

Рыжий выпил, зажмурившись.

Глаза его полезли на лоб. Рот и горло обожгло огнем специй. Пот выступил на лбу мгновенно. Кровь прилила к лицу.

– Ух… – выдохнул он, хватая ртом воздух и вытирая слезы. – Ядреный! Пробрало до печенок! Чувствую, матушка! Печет внутри! Горит!

– То-то же, – кивнула Марина важно. – Кровь играет. С тебя два алтына.

– Два⁈ – поперхнулся мужик, едва не выронив кружку. – Вчера бабы по алтыну сказывали!

– То для баб. Сладость, баловство. А это – мужская сила. Лекарство. Там специи заморские, дорогие. А лекарство дешевым не бывает.

Она посмотрела на него строго.

– К тому же, считай это налогом. На вчерашний погром и моральный ущерб моему петуху.

Рыжий кряхтел, чесал в затылке, но серебро выложил.

Два алтына за вареный сорняк с перцем.

Он уходил, чувствуя, как капсаицин и горячая вода разгоняют кровь в животе, и свято веря, что сегодня ночью он будет героем. Плацебо, помноженное на физиологию, творило чудеса.

К обеду толпа рассосалась.

Мешок с корнями опустел наполовину. Глиняная банка с монетами, стоящая на столе, была тяжелой и приятной на ощупь.

Дуняша, вытирая стол, сияла как начищенный медный таз.

– Матушка, а Потап-то… Соседка сказывала, кабак его пустой стоит. Ни души. Мужики говорят: «Чего кислятину пить, пойдем к вдове за силой». Потап с горя сам напился и спит на столе, храпит, аж ставни трясутся.

Марина усмехнулась. Она пересыпала серебро в кожаный кошель.

– Вот так, Дуняша, – сказала она, глядя в окно на вывеску «Черное Солнце», которая теперь блестела, оправдывая свое имя. – Запомни урок. Худая молва бежит быстрее доброй.

Она затянула шнурок на кошеле.

– Чем громче они кричали «Не ходите!», тем больше людей пришло посмотреть. Запретный плод сладок.

Она посмотрела на улицу, где уже собиралась новая группка страждущих, боязливо косясь на окна.

– Готовься, Дуня. Завтра нам придется расширять штат. И, кажется, мне нужно поговорить с Глебом о проценте. Он все-таки наш главный… глашатай.

* * *

Только что за окном кипела жизнь: переругивались возницы, скрипели полозья, перекликались торговки.

И вдруг – тишина.

Словно кто-то невидимый накрыл улицу тяжелым, душным колпаком.

Дуняша, весело гремевшая ведрами у печи, замерла. Её румяное лицо побелело. Она медленно, пятясь задом, зашла за печной столб и буквально вросла в тень, стараясь стать невидимой.

Дверь отворилась. Не рывком, не со стуком. Она открылась плавно, беззвучно, словно сама собой.

В избу вошла Евдокия Волкова.

Она была похожа на глубокую, черную трещину в сияющем зимнем дне.

Высокая, иссохшая, затянутая в глухое черное сукно до самого подбородка. На голове – темный плат, повязанный так туго, что лицо казалось восковой маской, натянутой на череп. Кожа её была пугающе прозрачной, с синеватым отливом, а под глазами залегли черные провалы – следы бессонных ночей и бесконечных земных поклонов.

От неё пахло не морозом и свежестью. От неё пахло тяжелым, застарелым ладаном, воском дешевых свечей и тленом. Запах склепа.

Евдокия остановилась посреди залы. Она не оглядывалась. Её взгляд, неподвижный, фанатичный и колючий, был прикован к Марине.

Марина стояла за своим столом-прилавком. Она не шелохнулась, не опустила глаз. В чистом переднике, с волосами, собранными в аккуратный узел, она выглядела воплощением земного, теплого, сытого порядка.

– Я пришла посмотреть на ту, что губит душу моего мужа, – голос Евдокии был сухим и ломким, как шелест старого пергамента.

Марина спокойно вытерла руки полотенцем.

– Ваш муж здесь просто завтракает, Евдокия Андреевна. Еда – это не погибель. Воеводе нужны силы, чтобы держать меч и город. На пустой желудок много не навоюешь.

– Силы… – Евдокия горько усмехнулась, и эта усмешка больше походила на болезненную гримасу. – Ты подменяешь вечность минутным жаром в животе. Ты поишь его черным зельем, и он забывает о спасении. Он смеется. Он требует мяса в постные дни. Он перестал слушать отца Варлаама.

Она сделала шаг вперед. Тяжелый чугунный крест на её впалой груди качнулся, глухо стукнув о кость.

– Ты – искушение, Марина. Ты пришла сюда, чтобы разрушить то, что я строила годами молитв. Зачем ты здесь? Чтобы плоть его тешить? Чтобы блуд в нем разжигать?

Евдокия вскинула подбородок. В её глазах стояли слезы, но не жалости, а ярости.

– Посмотри на меня! Я – его законная жена перед Богом. Я сохну в молитве за него, я плоть свою умерщвляю, чтобы грехи его отмолить… А ты… ты даешь ему сладость, которая ведет в геенну.

Марина смотрела на неё. И в её взгляде не было ни страха, ни соперничества.

Только глубокое, профессиональное сострадание врача.

Она видела, как мелко дрожат бескровные пальцы Евдокии, сжимающие четки. Видела, как пульсирует синяя жилка на её виске. Видела серый носогубный треугольник.

«Анорексия на почве религиозного фанатизма. Гипогликемия. Тяжелая анемия. Она же еле стоит».

– Евдокия Андреевна, – тихо, но твердо сказала Марина. – У вас не во мне проблема. И не в кофе.

Она вышла из-за стола, сокращая дистанцию.

– Посмотрите на свои руки. Крови в вас нет, одна вода осталась. Голод разум мутит. Вы убиваете себя, думая, что это угодно Небу. Но Богу не нужны тени. Ему нужны живые люди.

– Замолчи! – Евдокия вскинула руку, пытаясь отгородиться крестным знамением. – Не смей о Боге… своими… блудными губами…

Она вдруг осеклась.

Зрачки её резко расширились, затопляя радужку чернотой. Прозрачное лицо стало пепельно-серым.

Она качнулась. Воздух со свистом вырвался из горла. Рука судорожно схватилась за край стола – того самого, на котором мужики вчера пили «за силу».

– Услада… грех… темно… – прошептала она, и голос сорвался в хрип.

Мир перед глазами воеводши поплыл. Солнечное окно превратилось в черную воронку. Колени подогнулись, и черная фигура начала медленно оседать на пол, как подкошенный серпом сноп.

Марина среагировала мгновенно.

Она перемахнула через лавку одним прыжком.

– Дуняша! Воды! И меда! Быстро!

Она подхватила Евдокию под мышки за секунду до удара, не давая ей разбить голову о дубовый чурбак.

Женщина была легкой, пугающе легкой. Как птичий скелет, завернутый в сукно. Под слоями дорогой ткани прощупывались только острые кости.

– С дороги, – скомандовала Марина высунувшейся из кута Дуняше. – У неё обморок. Голодом себя заморила.

Она уложила жену Воеводы на широкую лавку. Рывком расстегнула тугой ворот, срывая крючки, чтобы дать доступ воздуху.

Дуняша, белая как свежестиранное полотно, принесла ковш воды и туес с медом. Руки у неё тряслись так, что вода расплескивалась на пол.

– Матушка… Если она тут помрет… Воевода нас на воротах повесит… Вместе с курами…

– Не каркай, – отрезала Марина, прощупывая пульс на тонком, как птичья лапка, запястье воеводши.

«Пульс нитевидный. Кожа липкая. Это гипогликемическая кома, начальная стадия. Ей не вода нужна. Ей нужен сахарный удар».

Вслух она скомандовала:

– Ложку!

Марина действовала быстро и жестко, как парамедик на выезде.

Она зачерпнула густой, засахарившийся мед.

Одной рукой сжала челюсть Евдокии, нажимая на точки за скулами и заставляя ту приоткрыть рот. Другой – впихнула сладкую, янтарную массу в рот сопернице.

– Глотай, святая. Глотай, иначе встретишься с Создателем раньше срока. А Глебу ты нужна здесь.

Глава 4.3
Экзорцизм сливками

Евдокия слабо дернулась, пытаясь отвернуться, но рефлекс сработал. Мед начал таять на языке, стекая в горло.

Марина не останавливалась.

– Дуняша, сливки! В ковш! На огонь! Живо!

Пока сливки закипали, Марина добавила туда ложку цикория и еще ложку меда.

«Сладкий горячий жир. Глюкозная бомба. Единственное, что может перезапустить этот старый, разряженный аккумулятор».

Она поднесла дымящуюся кружку к бескровным губам женщины.

– Пейте, Евдокия Андреевна. Это лекарство. Горькое, черное лекарство.

(Марина врала – напиток был приторно-сладким, но слово «лекарство» снимало грех чревоугодия).

Евдокия сделала глоток. Поперхнулась, но сделала второй.

Теплая, жирная, сладкая волна ударила в пустой желудок, который давно забыл, что такое нормальная еда. Глюкоза рванула в кровь.

Мозг, измученный голоданием, получил сигнал: «Жизнь!».

Ресницы Евдокии дрогнули и поднялись.

Она посмотрела на Марину. Взгляд был уже не фанатичным, а растерянным, мутным, как у ребенка, которого разбудили посреди страшного сна.

На её серых щеках начал проступать слабый, нездоровый, но живой румянец.

– Сладко… – прошептала она с ужасом, облизывая губы. – Это грех… Я нарушила пост…

– Вы нарушили Божий замысел, – жестко сказала Марина, убирая кружку, но не далеко. – Вы заморили себя голодом до состояния живого трупа. Господь дал вам тело как Храм духа, а вы превратили его в руины. Разве это не грех – разрушать творение Создателя?

Евдокия попыталась встать, опираясь на локоть, но сил не было. Она снова откинулась на свернутый тулуп, который подложила Дуняша.

И вдруг заплакала.

Это были не красивые, тихие слезы молитвенного экстаза. Это был уродливый, хриплый, сухой плач женщины, которая смертельно устала быть святой.

– Я не могу… – выла она тихо, по-бабьи, закрывая лицо костлявыми руками. – Я так устала… Варлаам говорит: терпи, молись, плоть смиряй… А я пустая. Внутри всё звенит от пустоты, как в бочке. Глеб на меня смотреть не может, я же вижу… Ему противно. Я ему как смерть…

Марина знаком показала Дуняше выйти.

Она села рядом с плачущей воеводшей на край лавки. Взяла её ледяную, узловатую руку в свои теплые ладони.

– Он не смотрит, потому что боится, что вы рассыплетесь, Евдокия. Мужики боятся хрупкого. Им нужна энергия. Жизнь им нужна.

Она вложила кружку обратно в руки женщине.

– Допивайте. До дна.

– Не могу… Варлаам узнает… – всхлипнула та.

– Варлаам – мужчина. Ему аскеза, может, и полезна, у него природа другая, огненная. А женщине нужен жир. Нужна сладость. Иначе она становится злой и сухой, как старая ветка в костре. И сгорает за миг.

Марина наклонилась к самому уху Евдокии, шепча как змей-искуситель (или как ангел-хранитель):

– Это не услада, Евдокия. Это лечение. Я прописываю вам этот «корень» как снадобье. Три раза в неделю. Для укрепления крови. Чтобы у вас были силы молиться за мужа, а не падать в обмороки у икон. Вы же хотите его спасти?

Евдокия шмыгнула носом, вытирая слезы рукавом дорогого кафтана.

– Хочу… Больше жизни хочу.

– Мертвая жена мужа не спасет, – добила Марина. – Мертвую жену отпоют, похоронят с почестями, поплачут три дня… а через год он найдет другую. Живую. Румяную. Веселую. И будет она его кормить и греть.

Удар был жестоким, но точным.

Глаза Евдокии вспыхнули ревностью – тем самым земным, грешным чувством, которое доказывало, что она еще жива.

Она вцепилась в кружку двумя руками и жадно, захлебываясь, допила сладкий суррогат до дна. Облизнула капли с губ.

В её взгляде появилась осмысленность. И тень решимости.

– Ты странная, вдова, – сказала она, отдышавшись. Голос перестал скрипеть, став глубже. – Говоришь дерзко, поперек души. Но… тепло от тебя. Не могилой веет.

Она с трудом поднялась. Марина поддержала её под локоть, чувствуя, как дрожит худое тело.

– Я пойду. Глебу… не говори, что я плакала. И что ела.

– Тайна исповеди, – кивнула Марина серьезно. – Но у меня условие. Вы начнете есть. Хотя бы кашу с маслом. Иначе в следующий раз я вас не откачаю, и достанется ваш Воевода той самой, румяной.

Евдокия посмотрела на пустую кружку. Потом на Марину.

– Лекарство, говоришь? Для крови?

– Именно.

– Хорошо. Пришли девку… с туеском. Раз в неделю. Тайком. Чтобы Варлаам не видел.

Она поправила сбившийся плат, снова превращаясь в черную статую. Но теперь в этой статуе теплилась искра жизни.

– Спаси Христос, – буркнула она и вышла, держась за стену, но уже не шатаясь.

Марина закрыла за ней дверь и прислонилась лбом к косяку, закрыв глаза.

– Фух… – выдохнула она в тишину. – Экзорцизм прошел успешно. Демон Анорексии изгнан с помощью сливок 33 % жирности и банальной женской ревности.

Из-за печи осторожно выглянул Афоня, держа в лапке недоеденный сухарик. Он вопросительно пискнул.

– Всё, мохнатый, – сказала Марина, сползая по стене. – Все стейкхолдеры нейтрализованы. Церковь, Власть, Конкуренты, Жены. Мы в дамках.

Она посмотрела на темнеющее окно.

– Теперь можно подумать и о Святках.

В голове включился внутренний календарь.

До Рождества оставалось два дня.

Самое время готовить «Рождественское спешл-меню». И ждать чуда. Или беды. Потому что в бизнесе (и в сказках) когда всё идет слишком хорошо – это самый верный признак грядущего шторма.

Марина высыпала на стол содержимое кожаного мешочка. Горка серебра приятно, матово тускнела в свете окна.

– Первичный капитал сформирован, – констатировала она, перебирая монеты. – Пора инвестировать в основные фонды. И в «упаковку».

Она наклонилась над ведром с водой, используя его как зеркало.

Из темной, дрожащей глади на неё смотрела женщина с землистым, уставшим лицом, в старом, поношенном платке и бесформенном заячьем тулупе.

– Я выгляжу как пленная половчанка после года каторги, – поморщилась Марина. – CEO не может так выглядеть. Встречают по одежке, а до проводов по уму можно и не дожить, если тебя примут за нищенку.

Она выпрямилась.

– Дуняша! Собирайся. Мы идем тратить деньги.

Город при свете дня выглядел… монохромным.

Марина шла по деревянным мосткам, скользя валенками по намерзшему навозу, и сканировала пространство взглядом маркетолога.

Серые высокие заборы. Глухие ворота. Дым из труб, сливающийся с низким небом. Грязь, перемешанная со снегом.

Люди шли угрюмые, закутанные до глаз в серые и коричневые зипуны.

Развлечений – ноль. Либо кабак (где бьют морды и пахнет сивухой), либо церковь (где пугают адом), либо кулачные бои на льду (где опять же бьют морды, но бесплатно).

– Голубой океан, – пробормотала Марина себе под нос. – Рынок пуст. Никакого досуга. Никакой эстетики. Моя кофейня – это единственный Диснейленд в этом сером царстве. Неудивительно, что они ко мне в очередь стоят. Я продаю им не просто еду. Я продаю им цвет.

В Торговых рядах было повеселее.

Марина решительно прошла мимо дешевых ларьков с льном и пенькой сразу к «Суконному ряду».

Здесь пахло иначе. Не луком и дегтем, а дорогой шерстью, сушеной полынью (от моли) и той особенной пылью, которая скапливается только на вещах, стоящих целое состояние. Свет сюда проникал скупо – торговцы берегли дорогой товар от выгорания, поэтому в полумраке рулоны ткани казались спящими цветными зверями.

Приказчик, молодой парень с цепким, оценивающим взглядом, смерил Марину ленивым взором. Старый тулуп, стоптанные валенки. Неплатежеспособный трафик.

– Сермяга и дерюга – в ряду у ворот, тетка, – лениво бросил он, даже не вставая с лавки. – Здесь товар для чистых людей.

Марина не ответила. Она прошла мимо него, как мимо предмета интерьера.

Её рука, освобожденная от варежки, скользила по рулонам.

Шершавое серое сукно. «Скучно. Корпоративная мышь».

Зеленое, цвета болотной тины. «Тоска и уныние».

Темно-синее, добротное.

Она задержала руку. Надежно. Скромно. В таком её примут за зажиточную вдову или экономку при богатом доме. Это безопасно.

Но потом её взгляд скользнул дальше. В глубину полки, где лежал рулон, похожий на свернувшееся темное пламя.

Марина потянула край на себя.

Ткань развернулась тяжело, с глухим, богатым шелестом.

Это было фламандское сукно. Плотное, тяжелое, способное защитить от любого ветра.

Но цвет…

Это был не красный. Красный – это для девок на гуляниях.

Это был цвет густого, старого вишневого сока. Цвет церковного вина. Цвет венозной крови. Глубокий, сложный бордовый оттенок, который в полутьме казался почти черным, а на свету вспыхивал благородным, царским багрянцем.

– Огонь-ткань, – неожиданно уважительно проскрипел подошедший хозяин лавки (сам купец), отодвинув локтем ленивого приказчика. Он чуял деньги лучше, чем его холоп. – Только смелая баба такое наденет. Или боярыня высокого роду. Не слишком ли ярко для вдовы?

Марина приложила ткань к лицу, глядя в мутное медное зеркальце на прилавке.

Бледная кожа, темные глаза и этот глубокий, винный фон.

Она увидела в отражении не замученную беженку, а Королеву Зимы.

На белом снегу этот силуэт будет смотреться как вызов. Как знамя. Как капля крови на молоке.

«Синий – это чтобы спрятаться, – подумала она. – А я больше не прячусь. Я хочу, чтобы меня видели. Я – Черное Солнце в вишневой оправе».

– Яркость – это не грех, купец, – тихо сказала она, поглаживая плотный ворс. – Яркий цветок пчелу издалека манит.

Она повернулась к Дуняше, которая смотрела на ткань, открыв рот.

– Берем. Весь отрез.

– И тесьму, – добавила Марина, указывая на катушку золотного галуна – тусклого, не кричащего золота. – Пустим по вороту и рукавам. Золото на вишневом… Это будет выглядеть не «богато». Это будет выглядеть царственно.

Она высыпала на прилавок серебро. Тяжелые, холодные монеты легли на теплое вишневое сукно.

Это была цена хорошей коровы, отданная за право не быть серой мышью.

– Режь, купец. И не жалей. – Марина отсчитала деньги, не дрогнув.

Дальше они нашли мастерскую портного.

Мастер Изяслав – сухой, желчный старичок в очках с треснутой линзой, похожий на нахохлившегося кузнечика – долго смотрел на ткань. Потом на Марину.

– Шубу крыть будем? Или летник шить, до пят? – спросил он скрипуче.

Марина достала кусок бересты и уголек.

– Нет, мастер. Мы будем шить телогрею. Но по-моему.

Она набросала эскиз прямо на бересте.

Это был не традиционный «мешок» (широкий балахон, скрывающий фигуру). Это был гибрид русского опашня и делового жакета.

Приталенный силуэт. Узкие рукава (чтобы удобно было работать у печи, не макая манжеты в соус), расширяющиеся только к кисти. Высокий воротник-стойка, чтобы закрыть шею от сквозняков и любопытных глаз.

Изяслав снял очки, протер их полой рубахи.

– Так не носят, – заявил он категорично, тыча пальцем в рисунок. – Баба должна быть как копна. Чтоб тепло, и чтоб брюха не видно, и чтоб солидно. А тут? В обтяжку? Срамота. Все прелести наружу.

– Я не баба, мастер, – жестко сказала Марина, глядя ему в подслеповатые глаза. – Я – Хозяйка Кофейни. Я – лицо своего дела. Мне нужно, чтобы было удобно работать, а не только на лавке сидеть. И мне нужно, чтобы меня узнавали за версту.

Она положила на стол монету сверх цены – «за вредность».

– Шей, Изяслав. Или я пойду к немцам в слободу. Они, говорят, к новизне охотнее.

Старик вздохнул, сгреб монету костлявой рукой и взял мел.

– Ох, грехи наши тяжкие… Талию, говоришь, делать? Ну, вставай на мерку, «лицо». Ужму тебя так, что дышать через раз будешь. Но красиво будет, врать не стану. Сукно больно хорошее… Жалко портить.