Текст книги "Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)"

Автор книги: Алиса Миро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

Марина задвинула тяжелый засов. Прислонилась к шершавому дереву лбом.

От досок еще пахло морозом и его запахом – кожей, железом и табаком (или чем-то похожим, горьким).

– Осторожнее, Марина, – прошептала она себе в темноту. – Это не твоя целевая аудитория. Это женатый представитель власти. Самый опасный актив на рынке.

Она задула свечу.

Но улыбка не сходила с её лица в темноте.

Сердце билось ровно, но сильно. Как у человека, который только что заключил самую рискованную сделку в своей жизни.

Глава 3.2
Бизнес

Утро, которое Марина планировала посвятить стратегическому планированию и маникюру (отмачивать кутикулу в теплом масле), началось с катастрофы.

«Сарафанное радио» сработало не просто хорошо. Оно сработало как ядерная реакция в необогащенном уране.

Едва Дуняша отворила ставни, в дверь постучали.

На пороге стояли две девки – сенные девушки от Домны и от её подруги Прасковьи. В руках они держали берестяные туески.

– Барыня велела корня вареного принести! – затараторила первая, румяная с мороза. – Да чтоб сладкого, как вчера! И чтоб горячего, а то барыня гневаться изволят!

Марина встала к печи, на ходу завязывая волосы узлом.

Сварить два литра «Суррогата» – не проблема. Проблема – логистика.

– Туески у вас свои? – спросила она.

– Свои, свои, матушка. С крышечками.

Марина перелила густую, пахнущую корицей жижу.

– С вас… два алтына.

Девки переглянулись, но деньги отдали (видимо, хозяйки дали с запасом).

Марина выдохнула, ссыпая серебряные «чешуйки» в карман. Маржинальность радует – себестоимость корня ноль (сорняк), а продаем по цене меда.

Но не успела она закрыть засов, как в дверь снова постучали.

Вошли две купчихи. Не такие знатные, как Домна, попроще. В лисьих шубах, но лица не так густо набелены. Второй эшелон городской элиты.

– Слышали, тут лечат? – спросила одна, опасливо озираясь на пучки трав. – И сладко кормят? Тоска меня гложет, вдова, сердце щемит. Спасай.

– Проходите, – Марина указала на лавку в Красном углу.

Купчихи сели, заняв собой и своими шубами всё пространство. Они были объемными, как стога сена.

Марина сварила две порции. Налила в глиняные кружки (хозяйские, старые).

Осталось две чистые тары.

Дверь скрипнула в третий раз.

Зашел приказчик – молодой парень с бегающими глазами, явно сбежавший со службы.

– А мне бы тоже… того… боярского. Попробовать.

Следом заглянула соседка с пустым жбаном.

И тут Марина поняла: Collapso.

Сажать некуда. Лавка одна, и она занята необъятными задами купчих.

Посуды нет. Две кружки у клиенток. Две – грязные в лохани (вода остыла, жирные сливки холодной водой не отмыть, нужно греть, а это время).

Остались только деревянные миски для щей и ночной горшок (шутка, но близкая к истине).

Налить приказчику в миску для похлебки? Позор, потеря репутации.

Сказать «ждите полчаса»? Уйдут и разнесут, что сервис – дрянь, а хозяйка – копуша.

Марина приняла единственно верное решение. Стоп-кран.

– Люди добрые! – громко объявила она, вытирая руки передником. – Лавка закрывается!

– Как закрывается? – возмутился приказчик. – Я ж только вошел!

– Вода вышла! – соврала Марина не моргнув глазом. – Колодезная, особая закончилась. Новую наносить надо и заговорить. Приходите к вечерне!

Она, несмотря на возмущенный гул, выпроводила приказчика и соседку. Купчих, так и быть, оставила допивать, но смотрела на них так выразительно и начала так агрессивно греметь ухватами, что те поперхнулись последним глотком и быстро ретировались.

Как только дверь за ними закрылась, Марина схватила Дуняшу за рукав.

– Аврал, Дуня. Мы растем быстрее, чем я думала. Это кризис масштабирования.

Она схватила метлу и выставила её поперек двери ручкой вниз – древний, понятный всем знак: «Хозяев нет, не входить».

– Дуняша, слушай боевую задачу. Идешь на задний двор. Там чурбаки еловые лежат, что мужики не докололи. Тащишь сюда. Четыре штуки. И доски широкие.

– Зачем, матушка? – округлила глаза Дуняша. – Печь топить?

– Мебель будем делать. Стиль «Русский Лофт». Живо!

Сама Марина накинула тулуп и рванула в слободу.

Гончарная слобода встретила её запахом мокрой глины, дыма и жженого кирпича.

Марина влетела в крайнюю мастерскую, где скрипели круги.

– Мне нужна посуда. Много. Дешево. И прямо сейчас.

Гончар, перемазанный серой глиной по самые брови, уставился на неё как на умалишенную.

– Заказ – неделя. Печь только завтра загружаю.

– Нет у меня недели! – Марина высыпала на стол горсть меди и серебра (всю утреннюю выручку). – Мне не нужны расписные. Мне не нужны глазурованные. Мне нужны простые. Обожженные. Стаканы, крынки, стопки.

Гончар хмыкнул, не глядя на деньги.

– Нету готовых. Всё под заказ купцам.

– Неликвид есть? – вырвалось у Марины. – Тьфу ты… Брак есть? Бой? Ученические?

Гончар почесал в затылке глиняным пальцем, оставляя серую полосу на лысине.

– Ну… есть партия. Подмастерье мой лепил, руки бы ему оторвать. Кривобокие. Я их в черепки хотел бить, глину жалко.

– Показывай.

Они прошли в сарай.

На полке пылились ряды глиняных стаканов. Да, они были не идеальны. Где-то бок скошен, где-то край толстоват. Они были красно-рыжие, шершавые, грубые.

В Москве, в магазине «Твой Дом», за такую «авторскую крафтовую керамику ручной работы» просили бы по три тысячи за штуку.

– Беру всё, – сказала Марина.

Гончар посмотрел на неё с жалостью. Богатая вроде баба, а черепки скупает.

– Забирай за полцены. Только чур, никому не сказывать, что это моя работа. Сраму не оберусь.

– Могила, – пообещала Марина. – И кувшинов еще дай, пять штук. Самых пузатых.

Через двадцать минут она, пыхтя, тащила мешок, в котором звякало её новое состояние.

Вернувшись, она застала Дуняшу, которая вкатывала в избу огромный, смолистый чурбак.

В избе пахло не едой, а лесом и свежей стружкой.

– Ставь к стене, – командовала Марина, сбрасывая шубу. – Сверху – доску. На доску – дерюгу, что от мешков с зерном осталась. Сверху – овчины старые.

Через час вдоль стены появился второй ряд посадочных мест.

Грубые, необтесанные бревна, накрытые простой тканью и шкурами.

Марина отошла к двери, оценивая вид.

Это смотрелось дико. И невероятно стильно. Та самая «нарочитая грубость», за которую хипстеры отдают бешеные деньги. Здесь это было от безысходности и бедности, но выглядело как дизайнерское решение.

Марина расставила новую посуду на полке. Двадцать одинаковых (почти) рыжих пятен.

– Ну вот, – она вытерла пот со лба рукавом. – Теперь пропускная способность – двадцать гостей в час.

Она повернулась к служанке, которая без сил сидела на полу.

– Посудомойка… то есть ты, Дуняша… с этого момента работаешь в режиме турбо. Вода в котле должна быть горячей всегда. Если посуда кончится – мы трупы.

Марина рухнула на новую лавку-чурбак. Спина гудела. Ноги в валенках горели огнем.

– Бизнес – это не только пить кофе с видом на закат и считать прибыль, – сказала она пространству, глядя на закопченный потолок. – Это, черт возьми, беготня с высунутым языком за горшками по сугробам. Добро пожаловать в реальный сектор экономики, Марина Игнатьевна.

Дверь скрипнула, впуская клуб холодного воздуха.

На пороге стоял новый клиент. Точнее, клиентка, ведомая под локоть Домной, как на эшафот.

Марина встала, натянула на лицо маску радушной хозяйки.

– Добро пожаловать! У нас как раз свободно.

Вечером в «Кофейне» пришлось задергивать шторы на окнах.

Зона «Private» за льняной занавеской превратилась в кабинет психологической разгрузки.

Марина сидела за маленьким столом. Перед ней горела толстая восковая свеча (сальная тут не годилась – запах не тот), отбрасывая пляшущие тени на бревенчатые стены.

Напротив, вжавшись в лавку так, что побелели костяшки пальцев, сидела купчиха Прасковья – женщина полная, рыхлая, с тревожно бегающими глазками. Рядом, как гарант качества и вышибала в одном лице, монументально возвышалась Домна.

– Только ей верь, Параша, – шептала Домна громким сценическим шепотом, от которого мигала свеча. – Она мужа моего как по книге читает. Видит сквозь стены! Ведьма, истинный крест, ведьма! Но добрая.

Марина мысленно вздохнула.

«Я не ведьма, я аналитик. И мы не гадаем, мы моделируем вероятности».

Вслух она сказала другое – тихим, глубоким голосом:

– Я не ворожу, боярыня. Я лишь смотрю в суть вещей.

Она взяла в руки Comandante.

В этот раз в жернова посыпались драгоценные зерна из стратегического запаса. Эфиопия. Яркая, цветочная.

Марина начала крутить ручку.

Хр-р-р-щик… Хр-р-р-щик…

Звук был сухим, хищным, ритмичным. В тишине избы он казался звуком перемалываемых костей (или судеб).

Запах, поплывший по закутку, был сложным: жасмин, бергамот, черника. Это был запах тайны. И денег.

Марина сварила кофе в маленькой медной джезве. На открытом огне свечи, долго, медитативно. Без молока. Без сахара. Без единой капли жалости.

Черная, густая жидкость с шапкой тигровой крема́.

– Пей, Прасковья. До дна. И пока пьешь – думай о том, что сердце гложет.

Купчиха приняла чашку дрожащими руками. Обожглась, но не посмела поставить. Сделала глоток.

Её лицо скривилось.

– Ох, горько… Страсть как горько…

– Правду глотать всегда горько, – философски заметила Марина. – Пей. Гущу оставь.

Прасковья давилась, но пила. Допив, она с надеждой посмотрела на хозяйку.

– Переворачивай чашку на блюдце. От себя. И накрой ладонью.

Марина выждала минуту.

«Техническая пауза для нагнетания саспенса. Клиент должен дозреть».

Она медленно, двумя пальцами, подняла чашку.

Вгляделась в коричневые разводы гущи на дне и стенках.

Для обычного человека это была грязь. Для Марины – тест Роршаха. Абстракция, в которой каждый видит свои страхи.

– Что видишь? – спросила она клиентку, поворачивая блюдце к свету.

Прасковья вытянула шею, щурясь.

– Ой, матушка… Крест! – взвизгнула она. – Видишь? Черный крест, перекошенный!

Она затряслась, хватаясь за необъятную грудь.

– Помру я! Точно помру! Или Савва мой сгинет! Ой, беда…

Марина прищурилась.

Она знала от Домны (лучший источник инсайдов), что муж Прасковьи, купец Савва, собирается в опасный поход на Каму за пушниной. А сама Прасковья, женщина мнительная и ревнивая, изводит его истериками, не пускает, рыдает днями и ночами. Мужик уже готов был в петлю лезть или сбежать без оглядки.

– Не суетись, – голос Марины стал низким, властным. – Смотри внимательнее. Страх тебе глаза застит.

Она провела пальцем рядом с кляксой.

– Это не крест могильный. Это перекресток. Видишь? Две дороги сходятся.

Прасковья замерла, шмыгнув носом.

– Перекресток?..

– Именно. Выбор у твоего мужа стоит великий.

Марина начала интерпретацию данных.

– Направо пойдет – дома останется, у юбки твоей сидеть. Безопасно, да. Но вижу я… – она нахмурилась, глядя в пустую чашку. – Вижу тоску черную. Запьет он, Прасковья. Сопьется от скуки и попреков. И дом ваш прахом пойдет.

Купчиха испуганно прижала руку ко рту. Пьющий муж – беда страшнее войны.

– А налево пойдет – в путь дальний, – продолжила Марина уверенно. – Опасно там, верно. Тайга, звери. Но…

Она улыбнулась загадочной, обещающей улыбкой.

– … но вернется он Хозяином. С прибылью великой. И с подарком для тебя царским.

Она подняла глаза на женщину.

– Отпусти его, Прасковья. Не держи медведя на цепи – он либо цепь порвет, либо лапу отгрызет. А отпустишь в лес – он с добычей придет и к ногам твоим сложит.

Прасковья моргала. Страх смерти и одиночества сменился жадностью и надеждой.

– Так значит… не сгинет?

– Если ты его пилить перестанешь, а с молитвой тихой проводишь да пирогов в дорогу напечешь – золотом осыплет. Вижу бусы… – Марина ткнула ногтем в случайную точку гущи. – Жемчуг вижу. Крупный, скатный.

Домна довольно крякнула в углу.

– А я говорила! Говорила тебе, дуре! Слушай умного человека!

Прасковья шумно выдохнула. Плечи её опустились. Лицо, красное от слез, разгладилось.

Терапевтический эффект был достигнут: тревожность снята, вектор действий (отстать от мужа) задан, мотивация (жемчуг) получена.

Она полезла в парчовый кошель, висевший на поясе.

Марина ожидала увидеть медь или серебряную чешуйку.

Но Прасковья, расчувствовавшись от того, что мужа не надо хоронить, стянула с толстого пальца массивный серебряный перстень с бирюзой.

И с тяжелым стуком положила его на стол рядом со свечой.

– Благодарствую, матушка, – поклонилась она в пояс. – Как камень с души сняла. Век молить буду.

Когда клиентки ушли, оставив шлейф дорогих духов и облегчения, Марина задула свечу.

Она взяла перстень. Тяжелый. Старинная работа.

Это была не плата за кофе. Это была плата за надежду.

– Service Design, – прошептала она в темноту. – Мы продаем не будущее. Мы продаем уверенность в том, что оно вообще наступит.

Она вышла в общую залу, отодвинув штору.

Дуняша мыла посуду, тихо напевая. Афоня сидел на столе и доедал кем-то забытый медовый сухарик.

– Мы богаты, коллеги, – сказала Марина, подбрасывая перстень на ладони. – Но у меня плохое предчувствие.

– Чего так, матушка? – обернулась Дуняша.

– Слишком всё хорошо идет. А на графике роста, – Марина посмотрела на потолок, – после резкого взлета всегда бывает коррекция. Ждите гостей. И боюсь, на этот раз они придут не за кофе.

Глава 3.3
Черное солнце и черный пиар

Утро было солнечным и звеняще морозным. Снег искрился так, что больно было смотреть.

Марина стояла на крыльце, кутаясь в пуховый платок. Она смотрела на пустой, потемневший от времени щит над входом, где раньше висел герб мытни.

– Без имени мы – никто, – сказала она тихо. – А с именем – Сила.

Она вернулась в избу, взяла из печи остывший уголек и кусок мела, которым Дуняша белила печь.

На гладкой, оструганной липовой доске она нарисовала круг. Закрасила его углем. Плотный, бархатно-черный диск.

А вокруг мелом пустила острые, хищные лучи.

Получилось затмение. Или солнце, выгоревшее дотла.

– Что это, матушка? – спросила Дуняша, опасливо косясь на рисунок. – Недоброе что-то… Как бельмо.

– Это, Дуняша, знак, – ответила Марина, любуясь графикой. – Это солнце, которое светит даже ночью. И греет даже когда тепла нет.

Внизу она хотела написать «COFFEE», но одернула себя.

Она вывела крупные, рубленые буквы кириллицей:

Ч Е Р Н О Е С О Л Н Ц Е

И ниже, вязью: Услада и покой.

Она заставила Афоню (за взятку сметаной) помочь Дуняше прибить доску над дверью.

Когда вывеска заняла свое место, Марина отступила на шаг.

Черный круг на светлом дереве смотрелся стильно, строго и пугающе. Среди аляповатых вывесок посада, разрисованных петухами и калачами, это был вызов.

– Теперь официально, – кивнула она. – Мы открыты.

Печь была протоплена. На новых лавках, застеленных чистой дерюгой, ни пылинки. В глиняных мисках горками лежали «златые крошева».

Запах жареного цикория и топленого молока стоял такой густой, что его можно было резать ножом.

Марина стояла у окна, глядя сквозь мутную слюду на улицу.

– Сейчас пойдут, – сказала она уверенно. – После вчерашнего «женского клуба» молва должна привести волну. Дуня, сливки не убирай.

Прошел час.

Дверь не скрипнула.

Прошел второй.

Улица за окном жила: скрипели полозья саней, перекликались возницы, лаяли собаки. Жизнь кипела.

Но никто не сворачивал к крыльцу с черным кругом.

Более того.

Марина заметила странное: люди, проходя мимо её избы, ускоряли шаг. Бабы истово крестились и перебегали на другую сторону дороги, прижимая к себе детей. Мужики сплевывали через левое плечо и делали странный жест – «козу» (защита от сглаза).

– Тишина… – прошептала Марина, чувствуя, как холодок ползет по спине. – Это не случайность. Это бойкот.

Дверь распахнулась рывком.

В избу влетела – именно влетела, забыв про степенность, – Домна Евстигнеевна.

Она была одна, без свиты. Лицо пошло красными пятнами сквозь белила, глаза шальные, платок сбился.

Она захлопнула за собой дверь и сразу накинула тяжелый засов.

– Беда, Марина! – выпалила она, задыхаясь. Пар валил от неё клубами. – Ой, беда… Собирайся, девка. Бежать тебе надо.

Марина спокойно подошла к ней.

– Выдохни, боярыня. Кто умер? Воевода? Царь? Или скидки кончились?

– Имя твое умерло! – Домна плюхнулась на лавку, обмахиваясь рукавом шубы. – По всему посаду звон идет! Потап-кабатчик, ирод, языком мелет, а народ, дурак, уши развесил!

– Что говорят? – голос Марины стал ледяным.

– Страшное… – Домна понизила голос до шепота, испуганно косясь на иконы в углу. – Говорят, вывеска твоя – знак сатанинский. Что солнце черное только мертвым светит.

Она судорожно сглотнула.

– А корень твой… тот, что мы пили… Потап божится, что сам видел, как ты его ночью на кладбище копала. Под виселицей, на перекрестке. Что это корень адамовой головы *, на слезах висельника взошедший!

(Примечание: Адамова голова – мандрагора в русской мифологии).

Марина фыркнула.

– Бред сивой кобылы. У меня тут мешок цикория от аптекаря Пахома. Пусть проверят.

– Да кто ж проверять будет⁈ – всплеснула руками купчиха. – Ты главного не слышала!

Домна покраснела так, что свекла на щеках померкла.

– Потап пустил слух, что от корня этого у мужиков… корень мужской сохнет. И отваливается. Что ты, ведьма, силу мужскую крадешь, чтобы молодость свою продлить. Потому и вдова молодая, что мужей извела!

Марина замерла.

Удар был нанесен гениально. Снайперски.

Один слух (про кладбище) пугает суеверных баб.

Второй слух (про мужское бессилие) вводит в панику мужиков.

Ни одна жена теперь мужа к ней не пустит. Ни один мужик сам не придет – страх потерять «силу» у русского мужика сильнее страха смерти и голода.

– Информационная война… – процедила Марина сквозь зубы. – Грязный, черный пиар. Потап теряет выручку и решил сыграть на главном страхе.

– Тебе смешно? – Домна посмотрела на неё с ужасом. – А бабы-то перепугались! Никифор мой утром хотел к тебе приказчика послать за сбитнем, так я костьми легла на пороге – не пущу! А ну как и правда… сглазишь?

– И ты поверила? – Марина посмотрела ей прямо в глаза. Жестко. – Ты же пила. Тебе хорошо было. Ты же сама видела – чисто у меня.

– Мне – хорошо, – отвела глаза Домна, теребя кайму платка. – А ну как это приворот был? Марина, уходи. Потап народ подбивает. Кликуш напоил, рвань кабацкую подговорил…

БАМ!

Звук удара о стену был глухим, тяжелым. Словно в сруб кинули мерзлый ком земли или камень.

Изба дрогнула. Куры в углу истерично закудахтали.

С улицы донесся крик. Пьяный, визгливый, многоголосый:

– Ведьма! Выходи, стерва могильная!

– Началось, – прошептала Дуняша, сползая по стене и закрывая голову руками. – Господи, помилуй…

– Выходи, сука! – орал другой голос, мужской, грубый. – Покажем тебе черное солнце! Спалим вместе с гнездом твоим!

Марина подошла к окну. Сквозь муть слюды были видны тени.

Человек десять-пятнадцать. Рвань, пьянь, кликуши в драных платках. Местная «золотая рота», нанятая кабатчиком за ведро сивухи.

Они стояли у ворот, топча снег, не решаясь войти во двор (слух про Афоню-черта все-таки работал как сдерживающий фактор), но смелели с каждой минутой. В руках у одного мелькнул факел.

– Уходи, – снова попросила Домна, натягивая платок на лицо, чтобы её, жену боярскую, не узнали в этом вертепе. – Сожгут ведь. Или камнями побьют. Через зады уходи, к лесу…

Марина посмотрела на дрожащую Дуняшу. На перепуганную Домну, которая предала её при первом шухере. На свою идеально выстроенную кофейню, которая за один час превратилась из «Модного места» в «Логово зла».

Внутри неё что-то щелкнуло.

Страха не было. Была холодная, злая, белая ярость человека, чей труд пытаются уничтожить варвары.

– Никуда я не пойду, – сказала она тихо, но так, что Домна замолчала. – Это мой дом. И моё дело.

Она взяла со стола тяжелый медный ковш. Взвесила в руке. Рукоять легла в ладонь как влитая.

Она повернулась к печи.

– Дуняша, встать! – рявкнула она командным голосом. – Слезы утри! Грей воду!

– Зачем, матушка? – всхлипнула девка. – Кофе варить?

– Нет. Оборону держать. Кипяток нужен. Если полезут на крыльцо – ошпарим как клопов.

Марина подошла к двери.

– Афоня, – позвала она в пустоту подпечья. – Подъем, мохнатый! Код красный. Буди Генерального.

Марина положила руку на засов.

– А мы пока покажем им, что такое настоящее Черное Солнце.

Двор превратился в поле боя.

Калитка жалобно скрипнула и рухнула под напором тел. Десяток мужиков – грязных, пьяных, с безумными глазами – ввалились во двор.

В руках у них были палки, камни и комья мерзлой, каменной земли.

– Вяжи ведьму! – заорал передний, рыжий детина в рваном зипуне, от которого разило сивухой за версту. – Спалим гнездо, пока у нас стручки не отсохли!

Марина стояла на крыльце. В руках – тяжелый медный ковш. Рядом тряслась, но держала полное ведро Дуняша.

За спиной, в сенях, заперлась Домна, читая «Живый в помощи» со скоростью пулемета.

– Стой! – крикнула Марина. Её голос звенел сталью. – Кто ступит на лестницу – сварится заживо! Это мой дом, и закон на моей стороне!

– Ишь, пугает! – загоготал Рыжий и поставил грязный сапог на первую ступень. – А ну, бабы, тащи хворост…

– Дуняша, огонь! – скомандовала Марина.

Дуняша зажмурилась и с визгом плеснула из ведра.

Крутой кипяток, только что из печи, сверкнул на морозе белой, смертоносной дугой.

Пш-ш-ш!

Пар ударил в небо густым облаком.

Рыжий взвыл нечеловеческим голосом, хватаясь за ошпаренную ногу. Он покатился кубарем вниз, сбивая задних, как кегли.

Толпа отшатнулась.

– Ах ты сука! – взревел кто-то из задних рядов. – Камни давай! Бей гадину!

Полетел первый булыжник. Он с глухим стуком ударил в стену, в сантиметре от головы Марины. Щепка отлетела ей в щеку, царапнув кожу.

Ситуация выходила из-под контроля. Кипятка больше не было.

Марина пинком распахнула дверь в сени.

– План «Б»! – крикнула она. – Генеральный, фас!

Она выпихнула на мороз огромного, разъяренного петуха, которого Афоня (по предварительному сговору) дразнил горящей лучиной последние пять минут.

Петух, ослепленный солнцем и яростью, увидел перед собой врагов.

Он распушил перья, став размером с индюка. Его гребень налился дурной кровью.

С боевым кличем, похожим на вопль птеродактиля, он взлетел. Прямо в лицо нападающим.

– Василиск! – взвизгнул какой-то щуплый мужичонка, когда когтистая лапа ударила его в шапку, сдирая её вместе с волосами.

Петух бил крыльями, клевал в лица, шпорами рвал зипуны. Для суеверных крестьян это была не птица. Это был демон, фамильяр ведьмы.

И тут вступила тяжелая артиллерия.

С крыши, прямо на головы нападающим, рухнул огромный, плотный ком слежавшегося снега. Словно кто-то специально сбросил.

Следом полетело увесистое березовое полено. Оно с глухим стуком ударил кого-то по плечу.

– Нечистая! – заорала толпа. – Леший с ней! Черт на крыше! Бежим, братцы!

Афоня, невидимый с земли, сидел на коньке крыши и с мстительным шипением сталкивал вниз всё, что плохо лежало.

Мужики попятились. Ошпаренный выл, побитый поленом стонал, а Генеральный клевал третьего в мягкое место, пробивая портки.

В этот хаос врезался новый звук.

Дробный, тяжелый перестук копыт. Земля дрогнула.

Из-за угла, поднимая снежную пыль, вылетел всадник.

Глеб Волков не стал кричать «Стой». Он просто направил боевого коня грудью на толпу. Как таран.

Конь всхрапнул, оскалился, храпя. Люди брызнули в стороны.

Глеб осадил жеребца у самого крыльца. Конь плясал, роняя пену, копыта били в мерзлую землю.

В руке Воеводы свистнула нагайка.

Хлесть!

Удар пришелся поперек спины тому, кто держал камень. Звук удара был страшным.

– Бунт⁈ – рявкнул Глеб так, что вороны взлетели с деревьев. – В моем городе⁈

Тишина наступила мгновенная. Слышно было только, как скулит ошпаренный Рыжий.

Мужики попадали на колени, стягивая шапки, падая лицами в снег.

– Не вели казнить, Воевода-батюшка! – заголосили они. – Ведьма она! Порчу наводит! Потап сказывал, она силу мужскую крадет! У нас, мол, стоять не будет!

Глеб посмотрел на них сверху вниз. На их пропитые, серые лица, на рваные порты.

Он расхохотался. Громко, зло, обидно.

– Силу она крадет? – переспросил он, утирая слезу перчаткой. – У вас? Да что у вас красть, пьянь подзаборная? Вы свою силу еще десять лет назад в кабаке пропили и в канаве оставили!

Он нагнулся с седла, глядя в глаза зачинщику.

– А Потапу передайте. Если еще раз… Хоть один пьяный крик возле этой избы услышу… Я его кабак закрою. И бочки вылью. А самого на дыбу вздерну. За подстрекательство к бунту и спаивание податного населения.

Он выпрямился в седле, став похожим на памятник самому себе.

– Вон пошли! Чтобы духу вашего тут не было! Кто вернется – на конюшню, плетей отведает!

Толпа испарилась за секунду. Даже хромой Рыжий ускакал с прытью олимпийца.

Глеб спрыгнул с коня. Бросил поводья подоспевшему дружиннику.

Он подошел к крыльцу.

Оглядел поле битвы.

Лужи кипятка на снегу, парящие на морозе. Петух, гордо клюющий чью-то потерянную шапку. Всклокоченная Дуняша с пустым ведром.

И Марина.

Стоит, опершись на швабру, как на копье валькирии. Щеки горят, глаза сверкают, но ни тени страха.

За её спиной дверь приоткрылась, и оттуда выглянула бледная, но живая Домна.

Глеб покачал головой. В его глазах плясали веселые черти.

– Ну ты, вдова, даешь… – выдохнул он. – Я, значит, лечу, коня загнал, думал – спасать надо. А тут… цирк с конями. И с боевыми петухами.

Марина поправила выбившийся локон. Рука её дрожала, но голос был твердым.

– Это не цирк, Глеб Всеволодович, – ответила она, переводя дыхание. – Это активная оборона. Кто с мечом к нам придет, тот от кипятка и погибнет.

Глеб хмыкнул. Он подошел вплотную. От него пахло морозом, конским потом и яростью боя.

– А Потапа я прижму, – тихо сказал он, глядя ей в глаза. – Не бойся. Больше не сунутся. Теперь это место под моей личной охраной.

– Спасибо, – просто сказала Марина. – Заходи. У меня для спасителя особый корень припасен. Тот, от которого сила не убывает, а прибывает.

Глеб рассмеялся, запрокинув голову. И этот смех был лучшей рекламой.

Домна Евстигнеевна, слышавшая всё из сеней, уже мотала на ус.

«Воевода-то наш… с ведьмой заодно. И смеется! И про силу шутит! Видать, и правда корень её работает… Ох, надо Савве моему двойную порцию взять!»

Домна, бормоча благодарности святым угодникам (и не забыв прихватить свой туесок), растворилась в сумерках так быстро, как позволяла её шуба, спеша разнести новую сплетню.

Дуняша, прижимая к груди всё еще клокочущего от ярости Генерального, ушла в кут – отпаивать героя водой.

Глеб шагнул через порог.

Он был огромен. В низкой избе ему приходилось пригибать голову.

Он стянул кожаные рукавицы, бросил их на лавку. Снял шапку, тряхнул головой. Волосы, влажные от пота под мехом, упали на лоб. На виске, у старого шрама, билась жилка.

Марина закрыла дверь и задвинула тяжелый засов.

Мир снаружи перестал существовать.