Текст книги "Большая и маленькая Екатерины"

Автор книги: Алио Адамиа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц)

Я не могу сказать, что тетя кого-то из нас любила больше, просто Майя была намного младше меня, и тетя относилась к ней с большей нежностью и старалась все время быть к ней поближе, даже спать укладывала в свою постель. Стоило Маико схватить насморк, как тетя становилась сама не своя и начинала парить ей ноги и пичкать всякими отварами из трав.

Основной доход наша семья имела от виноградника и фруктов. У нас было только сорок яблонь и инжирных деревьев, три очень больших дерева грецкого ореха, а вокруг всего двора частоколом стояли груши разных сортов. Все деревья были увиты лозой изабеллы, которая, по утверждению Гуласпира Чапичадзе, была лучше хванчкары и оджалеши. Фрукты и виноград были нашим единственным богатством, и тетя Пелагея, как могла, растила нас с Маико. Мы ее называли мамой, и она действительно была нам матерью.

И вдруг совсем неожиданно шестилетнюю Майю у нас отняли.

Накануне того дня Гуласпир сбивал орехи с наших деревьев, а мы собирали их на земле.

На следующий день, когда мы с Майей собирали валявшиеся вокруг деревьев листья, а тетя наводила порядок в доме, у наших ворот остановился всадник и кликнул хозяйку. Тетя вскрикнула, услышав его голос, и мы с Майей, испугавшись, помчались в дом. Тетя схватила Майю и укрыла ее подолом своего платья.

– Эка, помоги, – простонала она. Взгляд ее остановился, и она как подкошенная упала на пол.

– Пелагея, это я, выходи, – позвал неприятный голос незнакомца. Он слез с лошади и, открыв калитку, завел ее во двор.

Тетя быстро пришла в себя, легко поднялась с пола, словно ничего и не случилось, и, посмотрев на себя в зеркало, поправила рассыпавшиеся волосы. Она велела пригласить гостя в дом, а сама, взяв Маико, вышла с ней через заднюю дверь в кухню.

Выйдя на веранду, я увидела, что незнакомец привязал свою гнедую лошадь к ореховому дереву и направляется к дому.

– Заходите, – сказала я, встречая его у лестницы.

Он поднялся и, внимательно посмотрев на меня, глухим голосом спросил, где та девочка, которую он видел вместе со мной. Я ответила, что она на кухне, и предложила ему стул.

Он заглянул в одну комнату, другую и хотел, видно, что-то спросить, но в это время на веранду вышли тетя и Маико.

Тетя и гость посмотрели друг на друга, но не поздоровались.

– Эка, – спокойно сказала мне тетя, – пойдите с Маико во двор и дайте лошади скошенной травы, что лежит под грушей.

Уже на лестнице я услышала тетин голос:

– Каким ветром тебя сюда занесло, Бардзим?

Мы дали лошади травы и, так как из дому нас не звали, начали искать затерявшиеся в траве орехи. Их набралась почти целая корзина.

Прошло много времени, прежде чем тетя и тот мужчина показались на веранде. Тетя прошла на кухню, а он еще долго ходил взад и вперед по веранде, поглядывая во двор, а потом спустился к нам.

– Кто сбивал орехи? – спросил он, глядя на меня.

– Гуласпир, – сказала я и протянула ему один. – Кто такой этот Гуласпир?

– Наш сосед.

– Молодой?

Пауза.

Оглядев Бардзима, я сказала:

– Ему, наверное, столько же лет, сколько вам.

– А ты откуда знаешь, сколько мне лет? – рассердился он. Разговаривая со мной, он не сводил глаз с Майи.

Я покраснела и опустила голову.

Тетя позвала нас, и я, облегченно вздохнув, побежала к дому. Бардзим, положив руку Майе на плечо, медленно пошел следом за мной.

На веранде был накрыт стол. Мы сели. Бардзим налил в два стакана вина, и, когда тетя взяла в руку свой, я взглянула на нее и увидела в глубине ее глаз такую неизбывную тоску…

Пауза.

– Маико, у тебя сегодня счастливый день! Наш гость – твой отец! – спокойно, как-то чересчур спокойно сказала тетя и взглянула на Бардзима.

Майя вздрогнула, и лицо ее стало пунцовым. Она задрожала, как в ознобе, и тетя, успокаивая девочку, стала гладить ее по голове.

– Иди поцелуй отца, – все таким же ровным голосом сказала тетя и посадила Манко на колени к Бардзиму.

Он встал и, словно баюкая девочку, крепко прижал ее к себе и поцеловал в глаза и в лоб. Майя тоже робко коснулась губами его щеки.

– Какая большая стала моя Маико! – Улыбаясь, он снова посадил дочку себе на колени.

– Сейчас будем обедать! – сказала тетя, и в комнате стало очень тихо.

– Папочка, ты останешься у нас? – спросила Майя и погладила его по щеке.

Пауза.

– Нет! Вы с отцом поедете в город! – строго сказала тетя, и я заметила, какого труда ей это стоило. Она сначала покраснела, а потом стала белая как бумага.

Майя соскочила с колен отца, подбежала к тете и, плача, уткнулась ей лицом в грудь.

– Мама я хочу остаться с тобой!

Тетя прикусила губу. Она посадила Майю к себе на колени и поцеловала в глаза.

– Я твоя тетя, Маико! – крепко прижав девочку, к груди, плача, сказала она.

Майя заплакала:

– Нет, ты моя мама! Ты не тетя! Я хочу остаться с тобой! – Маико в отчаянии прижималась к тете, не переставая всхлипывать.

Мы все прослезились, даже Майин отец. Потом ему, видно, стало стыдно, и, встав из-за стола, он вышел в другую комнату. Я видела, как он вытер пестрым платком слезы и закрыл руками уши.

– Не плачь, папа ненадолго возьмет тебя к себе в город, сошьет тебе красивые платья, купит новые туфли, игрушки… А потом мы с Экой приедем за тобой. Ты ведь уже большая и умная девочка и должна послушаться отца…

Лаской и уговорами тетя почти успокоила Майю, но та еще продолжала изредка всхлипывать и не отходила от тетиного подола.

– Посмотри, какая красивая лошадь у твоего папы! Посадит он тебя на нее, и вы поскачете… – с улыбкой сказала тетя, делая вид, что ей очень весело.

– Ну, а теперь поспешите, – поторопила она и вынесла из комнаты хурджин. – Здесь Майины вещи и еда на дорогу, – холодно сказала она отцу Маико. Потом умыла Майю, надела на нее новое платье и вместе с ней спустилась во двор, где мы с Бардзимом уже дожидались их.

Пока мы шли к воротам, Маико обеими руками прижимала к своей щеке руки тети.

Я открыла калитку, и мы вышли со двора.

– Попрощайся, – сказала мне тетя и подтолкнула Майю в мою сторону.

Глаза у Маико были совсем красные от слез. Я поцеловала ее в лоб, и он показался мне горячим, поцеловала в щеку – она тоже горела. Мне стало ее бесконечно жалко, и я опять заплакала. Тетя подняла Маико на руки и долго-долго прижимала к себе, потом, взяв ее за подбородок, внимательно посмотрела ей в лицо и стала осыпать поцелуями ее глаза, лицо, шею и вдруг, словно опомнившись, резко оторвала от себя девочку и посадила ее в седло.

Бардзим опустил уздечку, собираясь идти пешком, но тетя велела ему сесть на лошадь, и он стал пристраивать на седло хурджин.

– Бардзим! Смотри, чтобы ребенок ни в чем не нуждался, а то… – запальчиво сказала тетя… – А теперь ступай! – холодно добавила она. – Но, – крикнула она лошади и повернулась спиной к отъезжающим.

Пауза.

– Что же ты стоишь, Бардзим?

Бардзим тронул коня.

На повороте Майя перегнулась через седло и посмотрела в нашу сторону. Я увидела, как она замахала руками, и услышала ее плач, потом плечи Бардзима закрыли Майю, и лошадь с всадниками скрылась из глаз.

– Уехали? – безразличным тоном спросила меня тетя.

– Уехали, тетечка! – ответила я и, не сдержавшись, заплакала.

– Чтобы я не видела слез! – повернулась ко мне тетя и, украдкой взглянув на дорогу и никого там не увидев, закрыла глаза. – Принеси мне медный кувшин для воды, – сказала она и прислонилась к калитке.

Когда я вынесла кувшин, она стояла все там же.

– Я пойду на Сатевелу, – сказала тетя и ушла.

Войдя во двор, я спряталась за забором. Тетя шла сначала медленно, потом все быстрее и быстрее и наконец побежала, но только не к Сатевеле, а по дороге, вслед за уехавшими Майей и Бардзимом.

…С Сатевелы она вернулась уже вечером. Я сидела на веранде. Тетя прошла прямо в кухню и позвала меня оттуда.

– Ну что, грустишь одна?

Посмотрев на нее, я заметила, что веки у нее опухшие. Хорошо хоть, выплакалась, отвела душу.

– Грустно, тетечка! – покорно ответила я и опустила голову.

– Никто не приходил?

– Был Гуласпир.

– Что он хотел?

– Принес инжирную водку попробовать.

– Дай-ка ее сюда! – Тетя достала из стенного шкафчика стопку.

Водка стояла там же. Тетя налила себе и выпила.

Пауза.

– У отца больше прав, чем у воспитательницы. И чтоб я на твоих глазах слез больше не видела! – грустно, но тоном, не терпящим возражений, сказала тетя и взглянула мне в лицо.

– Майя еще совсем ребенок. Кто будет за ней смотреть и баловать, к тому она и будет привязана… А нас скоро забудет…

Больше тетя не промолвила о Майе ни единого слова, словно ничего и не случилось. Правда, она сильно пала духом и была очень грустна. Соседей домой не приглашала, да и сама к ним в гости не ходила. Зато зачастила на Сатевелу и всегда возвращалась оттуда с заплаканными глазами. Со мной в такое время она старалась не встречаться.

Ни мы с тетей не поехали в Хергу, чтобы забрать Майю, ни Майя с Бардзимом не приехали в Хемагали, и постепенно вся эта история предалась забвению.

С Майей и Бардзимом я встретилась через семнадцать лет.

Случилось это в Херге, куда я приехала на совещание директоров школ. Это было одно из тех совещаний, которые обычно проводятся в августе, перед самым началом учебного года.

В Херге, как всегда в это время, стояла жара, и, дождавшись перерыва, я зашла в кафе на набережной Хевисцкали, чтобы съесть порцию мороженого. За соседним столиком сидели трое – женщина и двое мужчин. Они громко разговаривали, и я обратила на них внимание. Лицо женщины мне кого-то напоминало, а увидев рядом с ней Бардзима, я догадалась, что это была Майя. Моей первой мыслью было подойти к ней, но я не решилась.

Майя с молодым человеком ушла раньше. Проходя мимо моего столика, она посмотрела в мою сторону, Я опустила голову, и она прошла мимо.

Оставшись один, Бардзим заказал еще мороженого и закурил. Глаза наши встретились, и он узнал меня. Поздоровавшись; он подсел ко мне.

– Это была Майя. Вы ее не узнали? – улыбаясь, спросил Бардзим.

Я молчала.

Бардзиму принесли мороженое, и он попросил лимонада.

– Не узнали Майю?

– Узнала, – сказала я и отвернулась.

– Я сейчас же позову ее, они вон там, зашли в мой универмаг.

Из этого многозначительного «мой универмаг» я должна была понять, что он был его директором. Я хотела сказать, что я это знаю и что мне даже известно, какие интриги он вел против бывшего директора и во сколько обошлось ему заполучить это место, но передумала, а потом жалела.

– Так я сию минуту приведу ее, – сказал Бардзим.

– Нет! – возразила я и оглядела его с головы до ног. Он заметно потолстел. Лицо покрылось морщинами, появился второй подбородок.

– Вы по-прежнему работаете в колхозе? – словно между прочим поинтересовался он.

– Нет, в школе.

– Счетоводом?

– Директором.

– Директором? – удивленно спросил он и выпрямился на стуле. – А ваша тетушка? Тетя Пелагея?

Пауза.

– Как поживает ваша тетя?

– Она умерла в прошлом году…

Он вздрогнул, словно услышав неожиданное известие, смял сигарету и встал. И для чего он ломал передо мной комедию?

– Странно… такая была здоровая женщина.

– После того как вы забрали Майю, она очень изменилась. Это ее сломило.

– Боже мой, да когда это было, я и думать об этом забыл! – холодно сказал Бардзим и выпил лимонада.

– А моя тетя не могла забыть Майю! Не могла! Майя же ни разу ее не навестила, даже письма не написала. И на похороны не приехала…

– Как Майя могла приехать? Как мы могли приехать? Мы ведь ничего не знали!

– Я вам послала письмо.

– Какое письмо?

– То самое, которое вы получили.

– Никакого письма я не получал! – решительно сказал он, пожав плечами.

– Нет, получали! Я знаю, что вы получили мое письмо.

Бардзим изменился в лице и глотнул лимонада. Потом чиркнул спичкой, но так и не смог зажечь сигарету – так у него дрожала рука. Его двойной подбородок заколыхался, и он отвел глаза в сторону.

– Человеку, который принес вам письмо, вы велели передать, якобы вас нет в Херге, а от Майи скрыли, что умерла ее воспитательница… Вы бессердечный и злой!

Я хотела крикнуть Бардзиму что-нибудь очень оскорбительное, но не смогла, только с презрением посмотрела на него и встала.

– Подождите, присядьте на минутку! Только на минутку! – хрипло сказал он и взглянул на меня мутными глазами. Потом он с трудом достал из кармана огромный, как полотенце, пестрый платок и вытер потное лицо.

– Вы убийца своей собственной тети! – бросил он мне и усмехнулся. – Да, именно вы убили ее! Вы – убийца Пелагеи, а вините Майю, меня! Вот так-то!

Все во мне напряглось, и я почувствовала отвращение к этому человеку. К горлу у меня подступил комок, и я бессильно опустилась на стул.

– Я убийца своей тети?

– Твоя тетя была моей невестой… Да, я собирался на ней жениться! – важно произнес он и улыбнулся.

«Неужели моя тетя любила такое ничтожество?»

– Пелагея меня любила, очень любила! – сказал он и обнажил в самодовольной улыбке золотые зубы.

Чтобы не потерять сознание, я глотнула лимонада.

– И что же случилось?

– Она сказала: Эка тоже будет с нами жить.

– Я?

– Другой Эки у твоей тети не было. Тебе тогда было два года. Да, она так и заявила, что ты будешь жить с нами.

Он опустил голову и, поискав зубочистку, стал играть ею левой рукой.

– Я отказался растить чужого ребенка, – тихо, будто для себя, сказал Бардзим и искоса взглянул на меня.

Мне стало бесконечно жаль мою тетю.

– Я и тогда был богатый, – все таким же тихим голосом продолжал он и, облизнув вычищенный зубочисткой ноготь большого пальца, выпил лимонада. – Так мы и не договорились. Тетя тебя не бросила. Ну, а я женился на другой. Что мне оставалось делать?

Пауза.

– Моя бедняжка жена оказалась несчастливой, она умерла во время родов, и мою Майю растила твоя тетя.

Он опять облизнул большой палец и выпил лимонада.

– Когда дочка подросла, я забрал ее к себе. Разве я не должен был это сделать?

…Осень. Веранда нашего дома. Мы с тетей сидим за столом, и она смотрит на хребет Санисле. «Идет», – шепчет она, и взгляд ее застывает. Меня пугает прячущаяся в глубине ее глаз тоска. «Тетя», – позвала я. Она вздрогнула и вся как-то напряглась. «Что ты уставилась на меня, Эка? Делай свое дело!» – рассердилась она, ушла в большую комнату и легла там на тахту, устремив взгляд в потолок. Когда я о чем-то спросила ее, она вспыхнула: «Ну что ты пристала, Эка?» Заснула тетя поздно и всю ночь металась во сне. Неужели она ждала Бардзима?..

– За то, что твоя тетя кормила Майю, я ей дал деньги, но она их мне вернула… Возьмите вы, для ее могилы.

– Как вы смеете! – крикнула я и бросилась прочь.

Я отпросилась с совещания, в тот же день на попутном грузовике вернулась в деревню и, несмотря на страшную усталость, весь вечер занималась тем, что переворошила весь тетин сундук. В нем оказались мои «Родная речь» и тетради, Майина рубашка и чулки, фотографии, письма. И среди них – известное мне письмо Бардзима, в котором он просит тетю: «Ребенок остался без матери. Удочери». Я раньше не придавала значения этому письму, но, перечитав его снова, многое увидела в ином свете. Может быть, они и вправду любили друг друга?

На дне сундука скопилось много пыли, и я вытащила его на веранду, чтобы вытряхнуть. Перевернув сундук вверх дном, я несколько раз ударила по нему рукой, а когда подняла его, на полу лежала фотокарточка. Я зажгла лампу, чтобы получше разглядеть фото. На нем были изображены моя тетя и Бардзим. Ей было тогда, наверное, лет семнадцать. Казалось, ее ноги едва касаются земли и у нее вот-вот появятся крылья, на которых она улетит. Ее левая рука лежит на плече Бардзима, а лицо так и светится счастьем. Бардзим с самодовольным видом одной рукой обнимает тетю за талию, а другую засунул в карман брюк.

Тетя никогда от меня ничего не скрывала, но обо всей этой истории я ничего не знала.

«…нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано…»

А я-то считала мою тетю святой…

Оказывается, и за ней водился грех.

IV

Еще до войны многие из нашей деревни переселились в другие места.

Председателя нашего колхоза и главного агронома перевели на работу в Хергу, и они там так и осели.

Заведующего сельпо и продавца магазина в Хергу, правда, никто не знал, но они вдруг поспешно продали свои дома в Хемагали и так же срочно отстроились в Херге, а работа для них нашлась легко. Бывший заведующий сельпо устроился в аппарате торговли, а бывший продавец возглавил швейную артель глухонемых.

Несколько семей перебралось в Тбилиси. Сначала в столицу переезжала мать, чтобы присматривать за дочкой или сыном, учившимися в институте или университете, а потом она перетягивала в город и мужа, убедив его в невозможности жить на две семьи. И скоро они окончательно обосновывались в Тбилиси.

Хемагали была большая деревня, и как-то не чувствовалось, чтобы людей в ней становилось меньше.

А вот война сразу опустошила ее.

Я подсчитала: из нашей деревни ушло на фронт двести шестьдесят два человека, а вернулось только семнадцать.

В первый год войны ни одна семья в деревне не получила с фронта даже весточки, но все надеялись на то, что не могли все наши погибнуть разом. Весной сорок третьего, когда в деревню после ампутации ноги привезли Нодара Джиноридзе, мы лишились и этой надежды. Вся деревня накинулась на него с расспросами, но он твердил одно и то же: «В Керчи мы были все вместе, а что случилось потом, не помню. Когда я пришел в сознание, я уже лежал в сочинском госпитале и одной ноги у меня не было».

Деревня была в смятении, страх обуял людей, великая печаль поселилась в Хемагали, изгнав со дворов песни и смех.

Первые причитания раздались в той части деревни, где жили Джиноридзе. Их семьи осиротели раньше других.

Иасе Джиноридзе выкрасил черной краской сначала ворота, потом веранду со столбами, потом винные кувшины и даже медные кувшины для воды. Между черными столбами он натянул черную материю с надписью: «Оплакиваем Левана, Автандила, Герасиме…» Да, Иасе Джиноридзе все, что можно было, выкрасил в черный цвет, и один только вид его усадьбы наводил на меня тоску и страх.

С рассветом вместе вставал над деревней плач Саломэ Джиноридзе:

«О, сыночек мой Леван!

О, сыночек мой Автандил!

А с тобой-то что случилось, Гера, сынок?

На кого вы покинули вашу несчастную мать? Не стыдно вам, сыночки? Вас нет в живых, а матери что делать? Только одной надеждой и живу, что вы вернетесь, а нет – так подожгу дом, и сожжем мы с Иасе себя, и будет это для нас одним удовольствием…

Не берите греха на душу, детки мои, возвращайтесь! Глаза мои иссушила печаль, сердце устало… Мать ждет вас, несчастная ваша мать…»

Когда, плачем и тяжкими вздохами облегчив душу, Саломэ затихала, вступал голос ее ближайшей соседки:

«Сыночек мой единственный, хоть бы я была с тобой рядом и та пуля убила бы твою мать, а ты остался жить! Слабенький ты был всегда, Гиорги, сыночек, и пуля врага легко нашла тебя! Несчастная, несчастная твоя мать…»

Черное, платье,

черные чулки,

черные сапоги,

черный платок на голове —

идущие на Сатевелу женщины из рода Джиноридзе напоминали стаю ворон.

Скоро смерть добралась и до наших соседей.

Первыми были выкрашены в черный цвет ворота Гуласпира Чапичадзе. Потом пришла весть, что погиб Чабуа Чапичадзе, затем Герваси Чапичадзе, и вся часть деревни, где жили Чапичадзе, погрузилась в траур.

Одной из первых переселилась от нас семья Джиноридзе. Когда укрупняли итхвисский колхоз и наш колхоз приписали к нему как бригаду, Джиноридзе поняли, что это не сулит Хемагали ничего хорошего, и потребовали, чтобы им выделили место под жилье в Итхвиси. И вот в один прекрасный солнечный весенний день чуть ли не все Итхвиси оказалось у ворот Джиноридзе. До шоссе их имущество перевозили на арбах, лошадях или просто тащили на горбу, а на шоссе они погрузились на машины и отбыли в Итхвиси. На следующий год примеру Джиноридзе последовало несколько семей Кикнавелидзе, которые поселились по соседству с ними.

…Постепенно Хемагали пустело, и только в центре деревни, где стоит школа, осталось жить несколько семей Чапичадзе и Квиникадзе.

Школа тоже опустела. Ее преобразовали в четырехлетку. В ней осталось всего двадцать учеников и одна учительница – моя Эка. Эти четыре класса я разместила в двух больших комнатах, так что у Эки сидят вместе первый и второй классы, а у меня – третий и четвертый.

И дети как-то изменились: не прыгают, не смеются, не шумят, как раньше, когда, едва дождавшись перемены, они сломя голову неслись во двор, кричали как оглашенные, гоняли мяч и чуть ли шеи друг другу не сворачивали… Теперь после урока они тихо спустятся во двор, постоят молча, собравшись в углу, и, не дождавшись звонка, гуськом вернутся в класс.

…Сегодня конец учебного года, и с завтрашнего дня в школе станет на пять учеников меньше. Покинут нас пять бывших четырехклассников, и школу наверняка закроют. Закончит свое существование школа, и закончится моя жизнь. Эку переведут на работу в Хергу, а я останусь в Хемагали; конечно, она пристанет, чтобы я тоже поехала с ней. Ну что за жизнь в одиночестве! Но я, наверное, не соглашусь и останусь в деревне, а по воскресеньям буду с Гуласпиром ездить на хергский базар и навещать Эку.

Я велела всем ученикам собраться в одном классе, чтобы объявить им отметки и дать задание на лето.

Мы с Экой вошли вместе, и, еще не проверив списка, я почувствовала, что кто-то отсутствует. Не оказалось на месте третьеклассника Гоги Чапичадзе. Он был хорошим учеником и не имел привычки пропускать уроки, поэтому то, что он не пришел в последний день учебного года, встревожило меня. Я решила, что с ним что-то случилось.

Вдруг послышался робкий стук в дверь, и Эка впустила Гоги. Он вошел с опущенной головой, весь красный, едва переводя дыхание.

– Садись! – делая вид, что я на него сердита, сказала я и внимательно посмотрела на ребенка. – Ну что, проводил дедушку на Сатевелу? Наверное, помогал ему нести сети и поэтому опоздал?

– Дедушка не пошел на Сатевелу, – смущенно сказал Гоги и еще ниже опустил голову.

– Почему? – удивилась я, ведь его дедушка если не каждый день, то через день ходит на Сатевелу рыбачить, а потом присылает соседям сатевельскую рыбу.

Пауза.

– Так почему он не пошел? Заболел? Я тебя спрашиваю, Гоги!

– Он не пошел, потому что видел сон.

– Сон? Видел сон? Какой сон?

Молчание.

– Отвечай! – услышала я чей-то шепот.

– Как будто, когда он был на Сатевеле, а бабушка ушла к соседям, из Херги прискакал верхом мой отец и увез меня… Теперь он боится, чтобы его сон не сбылся, и стережет меня.

Дети засмеялись, улыбнулась и я. У Гоги от обиды на глазах выступили слезы, он спрятал голову в парте, и я услышала едва сдерживаемые рыдания.

– Ну, а что в этом страшного? Что случится, если отец заберет сына к себе в Хергу? Ты что, не хочешь туда ехать?

Гоги встал и, вытерев ладонями глаза, посмотрел на товарищей.

– Отвечай! – опять услышала я шепот.

Пауза.

– Дедушку жалко! – тихо сказал Гоги и взглянул на меня.

– Да, дедушку твоего жалко, – тоже тихо согласилась я.

Гоги опять оглянулся на класс и посмотрел мне в глаза.

– А что, дедушка говорит, чтобы ты не ехал? – ласково спросила я и отвела взгляд.

– Нет, он этого не говорит.

– Так что же он сказал?

– Поступай как знаешь.

– А ты сам чего хочешь?

Пауза.

– Говори, Гоги! – донесся до меня шепот.

– Мне дедушку жалко! – так же тихо сказал он и, взглянув на меня, продолжал еще тише: – Он меня теперь караулит, до самой школы провожал. А быстро ходить ему трудно, поэтому я сегодня опоздал.

– Правда, жаль твоего дедушку, – шепотом же сказала я и посмотрела на свои часы. Оказывается, с тех пор, как я вошла в класс, прошло всего каких-то пятнадцать минут, а я чувствовала себя очень усталой. Я встала. – А теперь немного поиграйте во дворе, – сказала я, и мы с Экой вышли на веранду.

– Вот он сидит, – сказала Эка, показав рукой в сторону ворот.

У калитки сидел Алмасхан Чапичадзе.

Наверное стыдясь того, что Гоги может рассказать нам про его сон, Алмасхан сидел, повернувшись к школе спиной.

Да, сидит он около школьной калитки на травке и в страхе смотрит на дорогу: не скачет ли по ней его сын, чтобы, схватив внука, умчать его в Хергу.

Бедный ты, Алмасхан, бедный…

…Позавчера Дудухан привезла известие, что нашу школу закрывают, а мне еще ничего не сообщали, и уже две ночи я не сплю. Чтобы моя Эка ничего не заметила, я перешла спать на веранду, сказав ей, что в комнате мне жарко. На дворе июль, и действительно, жара стоит невыносимая.

Под предлогом, что мне нужно привезти учебники, я решила съездить в Хергу и утром пошла к Гуласпиру Чапичадзе.

Гуласпир крутился около калитки, шаря в траве палкой, и меня не заметил. Я не хотела ему мешать и спряталась за тутовое дерево.

Послышался скрип арбы.

– Кесария! – громко позвал Гуласпир.

Открылась дверь кухни, и Кесария насмешливо спросила:

– Ну, нашел свою драгоценность?

– Нашел и сейчас же преподнесу тебе! Ты не слышишь скрипа арбы? Видно, еще кто-то уезжает.

– Да пропади они пропадом! Ну и пусть уезжают. Чего ты-то переживаешь? – прикрикнула на мужа Кесария, а сама плотнее закрыла дверь кухни, чтобы не слышать скрипа арбы.

– Эх, уезжает и этот горемыка! Кто же остается, а? – шепотом сказал Гуласпир и ударил палкой по тутовому дереву.

– Мы, – громко сказала я.

Гуласпир смешался, но тут же, улыбаясь, воскликнул:

– Смотрите-ка, мне явилась пресвятая богородица.

– Сатана! – сказала я и тоже улыбнулась.

– Сатана? Почему сатана? – удивился Гуласпир и окинул меня критическим взглядом. – Что-то ты необычно оделась, – заметил он.

– Я уезжаю, – холодно ответила я.

Он вздрогнул и, поковыряв в траве концом палки, поднял голову и посмотрел на меня.

– Тебя в Хергу назначают?

– Какое там назначают! Уже назначили.

– Ну что ж, это дело! – сказал Гуласпир и стал ко мне боком. – А Эка? Маленькая Эка?

– Ее тоже назначили.

– Ну что ж, хорошо. Уезжайте, не будете же вы из-за нас убиваться… – теперь уже с грустью сказал Гуласпир и, сдув пыль со стоявшей в тени тутового дерева низкой длинной скамейки, тяжело опустился на нее. Потом он с грубоватой нежностью усадил меня рядом с собой.

…Много ночей провел Гуласпир под этой тутой на этой самой скамейке. Удрав от Кесарии, он на цыпочках спускался во двор и спешил к своей скамейке. Сидя в темноте, он прислушивался, не донесется ли до него голос возвращающегося домой Алмасхана, и взгляд его не отрывался от Хемагальских гор, но оттуда на него смотрел только страх. До Гуласпира долетал едва слышный шелест его крыльев, и все его существо наполнялось ужасом. Гуласпир крепко зажмуривался, но страх, проникая в самую его душу, заставлял его открыть глаза, и он, не в силах двинуться с места, сжавшись в комок, часами сидел в темноте под тутовым деревом, глядя перед собой невидящим взором, и тело его тряслось как в ознобе…

– Завтра пятница, и, может быть, на твоем «рысаке» съездили бы в Хергу, – начала я и положила руку на плечо задумавшемуся Гуласпиру.

– Вещи отвезти? – глухо спросил он.

– Вещи? – удивилась я. – Я должна привезти учебники.

– Какие учебники? – Теперь настала очередь Гуласпира удивляться. Он с недоверием взглянул на меня и я поняла, что ему уже было известно о закрытии школы.

– Да, учебники.

– A-а, так, значит, ты не уезжаешь? Пошутила. Хотела попугать меня? Скажи, просто хотела попугать, Эка?

– Ну конечно. Поедем завтра в Хергу!

– Мы с Александре собирались туда в воскресенье, но раз тебе нужно, поедем завтра.

– Вы требуете от меня невозможного! Да, да, невозможного! – сердясь, громко сказал заведующий отделом просвещения. Он посмотрел мне в глаза и, насмешливо улыбнувшись, встал, давая понять, что наш разговор окончен. Я не двинулась с места.

Догадавшись, что от меня так легко не отделаешься, он решил подкрепить свой отказ еще одним аргументом:

– Можно ли, чтобы в деревне была только школа? Конечно, нет! Сельсовет в Хемагали есть? Нет! Медпункт? Нет! Почта? Колхоз? Нет, нет и нет! И дело с концом! Школа? Да разве это школа, если в ней всего семнадцать учеников? Ведь так: шесть в первом классе, пять во втором и по три в третьем и четвертом! Семнадцать учеников и два преподавателя! Большое дело! Есть из-за чего огород городить! И вы требуете, чтобы отдел просвещения тратил государственные средства на такие игрушки? Нет, ни в коем случае! Да, да, калбатоно Екатерина, вы требуете от меня невозможного. Я маленький человек, и сделать то, что вы просите, не в моих силах…

Я знаю Калистратэ, очень хорошо знаю.

И Калистратэ прекрасно знает меня.

Он уроженец Херги. Отец его, Евдокиме Табатадзе, царство ему небесное (если не ошибаюсь, он умер лет семь тому назад), был заведующим хергской авторемонтной мастерской.

Калистратэ окончил восьмилетку в Херге, а в том году, когда меня назначили директором хемагальской школы, родители привезли его к нам в деревню к бабушке. Врачи прописали ему деревенский воздух, а лучшего, чем в Хемагали, не найти. Учился он средне. Когда Калистратэ перешел в десятый класс, вдруг выяснилось, что его пребывание в деревне было вызвано совсем другой причиной. Оказывается, он обязательно должен был кончить школу на медаль. Нельзя сказать, чтобы он не был старательным учеником, неправда, занимался он очень прилежно и даже брал частные уроки, но на пятерки учиться так и не мог. Осенью Евдокиме приехал в деревню и закатил для учителей пир. Я, конечно, тоже была приглашена, но прийти отказалась, сказавшись больной. На следующий день под вечер Евдокиме сам пришел ко мне. Я немного удивилась его появлению, но и виду не подала, приняла его очень любезно. Смущаясь, он положил на тахту довольно большой сверток и, заискивающе улыбнувшись мне, оглядел комнату. Заметив признаки недовольства на моем лице и, наверное, чтобы рассеять неловкость, он спросил, можно ли закурить. Я холодно ответила, что можно, только на веранде, и мы вышли из комнаты. Я подала Евдокиме стул, а сама села на тахту.

Он докурил папиросу и ничего не говорит, я тоже ни о чем его не спрашиваю.

– Я вижу, вы не очень-то рады моему приходу, – глухим голосом начал Евдокиме.

Пауза.

– Вы приехали повидать сына?

– Почему только сына? Всех своих повидал. Я ведь здешний, калбатоно Екатерина!

– Я не думала.

– Нет, я здешний! Моя мать была из рода Кикнавелидзе, здесь я и вырос.

– Первый раз слышу! – удивилась я.

– Как неудобно получилось! Я считал вас близким человеком и поэтому пришел так смело… Иначе я бы сначала прислал к вам кого-нибудь, чтобы узнать, примете ли вы меня, и уж потом пришел бы сам, – сказал Евдокиме и посмотрел мне в глаза.

Я перевела разговор на другое.

– Ваш сын не такой уж слабый, чтобы он не мог учиться в Херге.

– Что вы имеете в виду, знания или здоровье?

– И то и другое.

– Я привез его сюда не только из-за чистого воздуха. Херга хоть и маленький, но город. Ребята, ровесники Калистратэ, играют там в карты, курят, шатаются по улицам без дела, поэтому я и увез его оттуда! – решительно объявил Евдокиме. Он встал и, бросив потухшую папиросу во двор, подошел к краю веранды и посмотрел в огород. Окинув внимательным взглядом двор, где стояли тутовые и ореховые деревья, он облокотился на перила веранды. – За садом сами смотрите?