Текст книги "Большая и маленькая Екатерины"

Автор книги: Алио Адамиа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 27 страниц)

Когда я вышла со школьного двора, прозвенел звонок. Я заторопилась. Воротник пальто был у меня расстегнут, со стороны Санисле дул прохладный ветерок, но я холода не почувствовала.

На дороге кое-где лежал снег. В этом году зима в Хемагали стоит в общем-то теплая; правда, в начале ноября снежило, да и недавно, уже после Нового года, шел снег, но недолго, так что сейчас на крышах его почти не осталось. Я старалась наступать на островки снега на дороге, но следов моих не оставалось. Когда я шла в школу, все было припорошено снегом, и следы мои были очень отчетливы. Я, что ли, стала легче?

До дому я дошла, даже не почувствовав усталости.

Остановившись около скамейки возле наших ворот, я сверху посмотрела на контору совхоза. Мы говорим – контора, а это большое светлое трехэтажное здание с большим двором. На втором этаже, на восточной стороне, в крайней комнате, окно которой выходит прямо на наш дом, сидит Гуласпир Чапичадзе, щелкает на счетах, покуривая свою «Приму», и иногда вспоминает меня: «Дома маленькая Эка одна, наверное, сидит одна-одинешенька у камина, вяжет носки и… Жалко маленькую Эку!»

Большая комната, что рядом с комнатой Гуласпира, это кабинет директора.

За письменным столом сидит Реваз Чапичадзе, перед ним большая амбарная книга. Он перелистывает ее и что-то записывает в свой блокнот… Если к директору зайдет Гуласпир, они поздороваются, и Реваз протянет Гуласпиру сигарету, но тот откажется, сказав, что предпочитает «Приму», и сядет рядом с Ревазом.

– Что нового в Тбилиси? – спросит Гуласпир.

Я знаю, что Гуласпир всегда задает этот вопрос вернувшемуся из Тбилиси Ревазу.

– Ничего особенного…

– Как Русудан? Татия?

– У них все хорошо. А у нас есть новости?

– Наконец-то директора школы…

– Знаю, – перебьет Реваз. – Шадиман Шарангиа.

– Ты его знаешь? – спросит Гуласпир Реваза.

– Знаю, достаточно давно знаю. Больше ничего нового?

Пауза.

– Ничего, – скажет Гуласпир и встанет.

Гуласпиру известно, что брат жены Реваза назначен преподавателем физкультуры, но этого-то он Ревазу не скажет. Может быть, Ревазу будет неприятно это слышать. И Гуласпир промолчит.

Произошло еще что-то, чего Гуласпир не знает, а Реваз ему не говорит: вчера Реваз привез из Тбилиси портрет моей матери, написанный женой Реваза, Русудан. Вчера же вечером Реваз, Шадиман Шарангиа и Звиад Диасамидзе повесили его в кабинете директора школы… Не могу понять, почему они мне об этом вчера не сказали.

А вот что случилось сегодня утром, не известно ни Гуласпиру, ни Ревазу. Если бы они узнали об этом, то, я уверена, они немедленно пришли бы поздравить меня и подбодрить. Смотри, Эка, держись, мол, не осрами имя своей матери. Да, Гуласпир и Реваз не знают моих новостей, сидят в комнате, курят и нехотя беседуют.

…Я вошла во двор, и мне показалось, что мой дом повеселел. Бегом поднявшись по лестнице, я вошла в комнату матери, развела в камине огонь и села за мамин письменный стол.

Классные журналы моей матери…

Вот они лежат передо мной, и теперь они мои.

С нежностью и благоговением я начала листать их.

По нескольку раз перечитала я имена и фамилии учеников. Большинство из них я хорошо знаю, потому что преподавала им в пятом и шестом классах.

Завтра утром на первый урок в десятом классе со мной вместе войдет Шадиман Шарангиа и представит меня ученикам…

Внезапно я почувствовала усталость.

Я думала, что еще рано, но, оказывается, уже стемнело, и огонь в камине погас.

Я постелила себе и легла.

Завтра я раньше всех приду в школу… Нет, раньше мамы не смогу, она встретит меня там… Да, мама будет ждать меня, и поэтому я раньше других приду в школу. Прежде чем войти в класс, я загляну в кабинет директора. Шадиман Шарангиа, который будет уже на месте, не удивится моему приходу. Я посмотрю на портрет матери. Ее улыбка станет еще радостнее, она посмотрит на меня любящим взглядом, а я улыбнусь ей и смело пойду на свой первый урок к десятиклассникам.

VI

Еще Эпикур и Демокрит утверждали, что для здоровья человека необходимы регулярные физические упражнения, наставлял нас Звиад Диасамидзе. Физическая культура – основа основ всех наук. Например, педагогика и космонавтика не могут обойтись без физической культуры, и вам не хуже меня известно, что в здоровом теле здоровый дух. Ни сельское хозяйство, ни промышленность, ни одна область науки и техники не сделают и шагу вперед без физкультуры. И так далее и тому подобное. Он так много нам наговорил, так долго и настойчиво нас убеждал, что все наши учителя решили заниматься физкультурой.

Хорошо еще, что до конца марта занятия проходили в зале и никто не мог нас видеть. Уж очень смешное зрелище мы собой представляли.

Я никогда не забуду наш первый урок.

Звиад Диасамидзе выстроил по росту сорок две женщины и дал команду: «По порядку рассчитайсь!» Мы рассчитались. Потом он велел нам стать смирно и медленно прошелся вдоль шеренги туда и обратно, внимательно глядя на нас. Потом отступил назад и еще раз все так же внимательно оглядел шеренгу.

– Калбатоно Мариам, вот вы, одиннадцатый номер, вы очень расслабились, расправьте плечи, грудь – вперед!

У Мариам, учительницы географии, слишком пышный бюст, который она старается скрывать от нескромных мужских взглядов.

– Выпрямитесь как следует, – строго сказал Звиад Диасамидзе. – Скрывать вам нечего.

Тут и там раздались смешки.

– Ничего смешного здесь нет! – холодно сказал Звиад. – А вот вы, Эка, – обратился он ко мне, окинув меня критическим взглядом с головы до ног, – что вы раскорячились? Некрасиво ставить так ноги, да еще женщине.

Я покраснела и поставила ноги вместе.

Звиад еще некоторое время смотрел на меня, потом подошел и, нагнувшись, схватил меня за лодыжки и плотно прижал мои ноги одну к другой… Отступив назад, он снова посмотрел на меня.

– Так стоять вы можете?

– Могу, – смущенно сказала я.

– У вас стройные ноги, а вы так стояли, что я было подумал – вы кривоногая… Женщина всегда должна следить за тем, как она стоит, и при ходьбе стараться не делать больших шагов. Еще Аристотель говорил, что женская походка – это целое искусство, а некоторые из вас, вы уж меня извините, ходят неподобающими дамскому полу огромными шажищами. Ну, посмотрите, красиво ли это?

И Звиад закатал до колен штанины брюк, гордо вскинул голову, выпятил грудь и, кокетливо улыбаясь, сделал несколько огромных шагов.

Это и вправду было смешно, и мы расхохотались. Звиад тоже не выдержал и рассмеялся.

– Теперь вы все стоите правильно, – сказал он, глядя на нашу шеренгу. – Между прочим, установлено, что разница между организмом женщины и организмом мужчины заключается и в том, что мускулы женского тела составляют только двадцать три процента его общего веса, а у мужчины – больше сорока пяти процентов, поэтому женщины должны больше заниматься физкультурой… Мы начнем с самых простых упражнений: ходьбы на месте, упражнений для рук, хождения убыстренным шагом и, если вы сможете, легкого бега. Всего заниматься будем пятнадцать минут. Но это в первые дни, потом мы постепенно усложним упражнения. А теперь начнем.

Мы потопали ногами, по нескольку раз развели руки в стороны и вытянули их вперед, а потом вверх, три раза быстрым шагом обошли зал и немного побегали.

Занятием мы остались довольны, очень довольны.

– Дней через десять мы начнем делать больше упражнений для ног. Например, вот такие, посмотрите. – И Звиад сделал мах в сторону сначала левой, затем правой ногой. Потом он проделал махи ногами вперед. Соединив ноги вместе, он нагнулся и коснулся руками кончиков пальцев ног. – Для этого упражнения платья не годятся, во всяком случае заниматься в них будет очень неудобно, и поэтому я прошу вас сшить себе спортивные костюмы. Если вы не умеете шить и вязать, то напишите мне ваши размеры, и я привезу костюмы из Тбилиси.

На следующий день мы сообщили ему свои размеры, и через неделю все были одеты в синие с белой полоской костюмы и белые кеды.

Сначала мы чувствовали себя неловко в таком наряде: у некоторых были слишком обтянуты бедра, у некоторых – грудь, но вскоре так привыкли, что, и придя домой, сразу переодевались в спортивные костюмы.

Наступил апрель, и Звиад перенес занятия на воздух, во двор. Специально чтобы посмотреть на нас, приходили рано утром ученики. Они часто смеялись тому, как неумело мы выполняли упражнения, но мы не обращали внимания на их насмешки и сами от души смеялись над собой, но занятий не прекращали.

Потом Звиад научил нас играть в волейбол. Как только мы усвоили азы этой игры, к нам присоединился Шадиман Шарангиа. Он играл за одну команду, а Звиад за другую. Мы так увлекались волейболом, что часто оставались играть и после занятий.

Звиад научил учителей правильно отдыхать и разумно развлекаться, да и только ли учителей?

В школе он заставил своих учеников полюбить физкультуру больше других уроков. Они занимались легкой атлетикой, гимнастикой, баскетболом, теннисом, волейболом, но самым главным все же оставался футбол. Мальчишки ведь из-за него с ума сходят. Звиад создал в нашей школе пять футбольных команд и не принимал в них не только двоечников, но даже троечников. И результат такой постановки дела не замедлил сказаться.

В деревне теперь все хемагальские мужчины играют в футбол во дворах, на придорожных полянках, на поляне для посиделок. На стадионе в мяч играют дети, подростки, юноши, мужчины, достигшие преклонного возраста, и… девочки. Да, именно девочки, в белых трусах и майках с номерами, играют в настоящий футбол.

Кроме нас, Звиад Диасамидзе занимается физкультурой и с работниками дирекции совхоза, лаборатории, медпункта, почты, пекарни, со служащими сельпо и отдельно с домохозяйками. У него много ассистентов и помощников. Не думаю, чтобы их было столько у президента какой-нибудь страны. Но главной заботой Звиада Диасамидзе все-таки является сборная футбольная команда нашей деревни «Сатевела», в которой играют, главным образом, совхозные шоферы и трактористы. «Сатевела» приступила к тренировкам в феврале, а в апреле уже выиграла первую встречу у итхвисской «Лозы», да еще на стадионе в Итхвиси. Все Хемагали ездило смотреть эту игру. На сорока четырех грузовиках отправились хемагальцы в Итхвиси и, победив, с песнями вернулись домой. В следующее воскресенье итхвисская «Лоза» будет нашей гостьей, и у Звиада сейчас хлопот по горло.

Пока что хемагальцы и итхвисцы ездят друг к другу дальней дорогой, хотя нас разделяют всего каких-то шесть километров. Мы, хемагальцы, сначала добираемся до Мотехили, а потом по дороге Херга – Итхвиси едем в Итхвиси. Аналогичным путем попадают к нам и итхвисцы. Сейчас для транспортировки итхвисского и хемагальского винограда между нашими деревнями прокладывают новую, короткую дорогу, и скоро мы окажемся очень близко друг к другу. Инициатором этого строительства является Константинэ Какубери. Однажды Реваз Чапичадзе в шутку сказал ему, мол, товарищ Константинэ, вы проводите эту дорогу, чтобы не простаивал итхвисский винный завод. Вы, вероятно, уверены, что в Хемагали будут собирать столько винограда, что потребуется его механизированная доставка, потому что на собственном горбу крестьяне его не перетаскают. Какубери много смеялся, а потом упрекнул Реваза: «Какой ты человек, Реваз, не мог не припомнить мне давнишний грех…»

…В тот день вся деревня была на стадионе.

– Обязательно приведи учителей, – попросил меня Звиад. – Я для вас готовлю сюрприз, но пока это секрет.

А мне давно известен секрет Звиада: он создал две женские футбольные команды и тайно тренирует их на окраине деревни, на лужайке около Сатевелы. Я знаю даже названия этих команд: команда работников дирекции совхоза и лаборатории называется «Мечта», а команда девочек-старшеклассниц – «Ласточка». И до начала матча между итхвисской «Лозой» и нашей «Сатевелой» Звиад устраивает встречу этих молодежных команд.

Да, все Хемагали на стадионе. Ни один ребенок, ни один старик или старуха не остались дома. Я сижу рядом с Кесарией и Гуласпиром. Приехали и поклонники футбола из Херги. Итхвисцев понаехало полным-полно, – мол, и мы ничем не хуже хемагальцев, на пятидесяти машинах прибыли.

На стадионе был настоящий праздник. Когда включили радио, в репродукторе раздался бас Звиада. Сначала он обратился к гостям с приветствием, конечно от имени хемагальцев.

– Очень хорошо, – сказал он, – что в нашей деревне физическая культура стала такой популярной. – Он сказал много лестных слов в адрес итхвисцев, физкультурников из Итхвиси, итхвисского стадиона и зрителей.

И наконец, сюрприз.

– В странах Европы, – сказал Звиад, – в Англии, Италии, во Франции, Венгрии и Чехословакии, в странах Латинской Америки и многих других в футбол давно уже играют и женщины. Причем играют красиво и технично. Они принимают участие в розыгрыше первенств и кубков своих стран. А было ли когда-нибудь, чтобы грузинские женщины и девушки отставали от представительниц прекрасного пола других стран? Наоборот, они всегда являли собой пример для подражания со стороны иноплеменниц. Скромные, разумные, самоотверженные, они всегда были хорошими наездницами, умели стрелять из лука и отличались еще многими другими достоинствами… Мы, хемагальцы, уже создали свои женские футбольные команды и теперь вызываем на соревнование итхвисцев. Чтобы не быть голословными, мы сейчас докажем, что это свершившийся факт. До начала встречи команд «Лоза» и «Сатевела» состоится товарищеский, так сказать, показательный матч между нашими женскими командами «Мечта» и «Ласточка».

Репродуктор умолк, и на стадионе в судейской форме появился Звиад Диасамидзе. Остановившись в центре поля, он свистнул, и на поле выбежали футболистки «Мечты» и «Ласточки». Команды выстроились, приветствовали друг друга, судья бросил жребий, и игра началась… До конца матча не утихали аплодисменты и одобрительные возгласы зрителей…

На мельнице у меня была оставлена кукуруза на помол, и поэтому со стадиона я зашла на мельницу, чтобы взять муку. Конечно, дядя Ростом тоже был на футболе, но не сказал об этом, так что мою кукурузу только начали молоть. Я знаю, что дяде Ростому не нравится женский футбол, и он сердился на весь белый свет. Он быстро смолол мою кукурузу, я взяла свою муку и не спеша пошла домой.

На полянке для посиделок мне захотелось отдохнуть. Как всегда, в лучах заходящего солнца играл всеми цветами радуги Санисле.

Расстелив на траве платок, я села и стала смотреть на горы.

Вдруг я услышала чьи-то шаги и, оглянувшись, увидела шедшего ко мне Реваза Чапичадзе.

Меня это почему-то не удивило.

Реваз подошел и сел рядом со мной на траве.

– Ты на стадионе была, Эка? – выждав какое-то время, спросил он.

Я ничего не ответила.

– Странная красота, – сказал Реваз, показывая рукой в сторону хребта Санисле.

– Эти слова…

– Возможно, – перебил меня Реваз, – я всем говорю это… Когда у меня выдается свободное время, в такие вот вечера я прихожу сюда и подолгу сижу и смотрю на горы. Приглядись внимательнее – край хребта серебрится, чуть ниже он уже какого-то другого цвета, а еще ниже изумрудный. Это действительно странно.

Пауза.

– Между нами все кончено! – холодно сказала я и посмотрела Ревазу в глаза, думая: только бы не покраснеть.

– Что должно быть кончено? – удивленно переспросил Реваз, глядя на меня проницательным взглядом, а потом вдруг усмехнулся.

Пауза.

– А все-таки? Что кончено? – снова спросил он.

Я внимательно посмотрела на него, и мне он показался далеким и чужим. Впервые в жизни Реваз показался мне чужим. Мне стало грустно, и сердце сжалось от боли. Я всегда был сам по себе, а ты сама по себе, было написано на его лице. Потом выражение лица Реваза изменилось, и оно стало любящим, ласковым и печальным. С губ сбежала насмешливая улыбка, и грустным голосом он сказал:

– Ведь ты, Эка, жила в забытой богом деревне, была совсем одинокая, и вот приехал я, старше тебя, но еще молодой, и ты дала сердцу волю. Я сразу же это почувствовал, Эка!

Я, про себя: «Да, это правда. Я словно заново родилась, стала мечтательницей, а у мечты-то такие легкие и сильные крылья, и она унесла меня далеко, даже слишком далеко».

Молча сидим мы, и я все так же внимательно смотрю в лицо Ревазу, ласковое и любимое, и мне снова слышится его грустный голос:

– Я думал, что со временем у тебя, Эка, это пройдет, но ошибся. Ты еще сильнее привязалась ко мне и полюбила меня, а я испугался и отступил…

Я, про себя: «Это тоже правда. Постепенно я поняла, что моя мечта несбыточна, и все-таки любила тебя: когда объясняла урок, я видела перед глазами тебя, когда я шла на мельницу, ты шел рядом со мной, и до того, как заснуть, я подолгу шепталась с тобой… Теперь уже это все в прошлом, и между нами все кончено…»

Не произнося ни слова, сидели мы на траве, глядя на горы Санисле в лучах заходящего солнца.

Едва солнце скрылось за горами, как подул прохладный ветерок, мне стало холодно, и я встала. Поднялся и Реваз.

– До свидания, – сказала я и, взяв свою поклажу под мышку, ушла.

– До свидания, – сказал Реваз.

С легким сердцем направилась я к дому. У меня словно гора с плеч свалилась и грусти как не бывало.

Оглянувшись, я увидела, что Реваз быстро уходил в противоположную сторону.

VII

Сегодня начались летние каникулы.

А завтра я поеду в Тбилиси…

Я никому не сказала, что собираюсь в Тбилиси, и вам говорить не хотела, но, видно, радость скрывать трудно.

В Хергу я поеду первым рейсом автобуса, в шесть часов утра. Правда, иногда он опаздывает, но завтра этого не случится, и он уйдет точно по расписанию. Автобус помчится с такой скоростью, что пассажирам покажется, что они летят.

Я ничего не скажу шоферу, но он по моему виду поймет, что я спешу по делу и что у меня от радости сердце не на месте. И он заставит свой автобус нестись на предельной скорости, а испуганные пассажиры из уважения ко мне ничего шоферу не скажут и будут делать вид, что такая езда для них дело обычное, что автобус всегда так летит из Хемагали в Хергу.

Когда кончится Сатевельское ущелье, мы проедем Мотехили и выберемся на прямую дорогу, шофер еще раз посмотрит на меня и прибавит скорость.

В Хергу мы приедем рано, и я, волнуясь, начну ходить по перрону вокзала в ожидании поезда, и вот увидите, поезд Кутаиси – Тбилиси прибудет на хергский вокзал раньше положенного времени. Как только я сяду в поезд, электровоз даст сигнал и тронется с места. Какое там тронется, он рванется вперед и помчится на всех парах. Наверняка машинист, увидев, что я нервно хожу по перрону, догадается, что я очень спешу, и заставит свой поезд лететь стрелой.

Поезд нарушит график и привезет меня в Тбилиси раньше времени.

И вот я уже сижу в машине, мчащейся по коджорской дороге, приближаясь к дому, где живет мой сын. Нет, я не приближаюсь к нему, я уже доехала.

Просторный двор огорожен железным забором.

В середине его – белый двухэтажный дом.

От ворот до самого дома тянется платановая аллея.

Солнце уже высоко, но в аллее тенисто, потому что у местных платанов очень крупные листья, и они дают много тени.

Остановив машину у ворот, я бегу аллеей, и вот передо мной этот дом.

В нем живет мой сын. Его зовут Алмасхан, а фамилия… Да, его фамилия Хидашели!

До того как я снова начала работать в школе, я и одной ночи не оставалась в доме одна. Дудухан, Коки или Асмат по очереди ночевали у меня, и я к ним очень привыкла… Да так привыкла, словно мы одна семья: мы вместе завтракали, вместе ужинали.

В тот день, когда я вышла на работу, вечером ко мне пришла Асмат, а накануне ночью тоже она «дежурила» и это меня, честно говоря, удивило.

– Сегодня мама хотела прийти, но у Коки разболелось горло, и у него температура, – грустно сказала она.

«У Коки температура? Значит, потому он не был сегодня в школе», – подумала я и отправила Асмат домой.

– Пойди помоги маме, а у меня есть свои дела, – показала я на стопку тетрадей на столе. – Сегодня мне спать, скорее всего, не придется.

Видно было, что Асмат обрадовалась, и, сказав «хорошо», ушла. Когда она закрыла за собой калитку, мне почему-то стало очень страшно. Я быстро заперла дверь на засов, выключила свет и легла в постель.

Долго я лежала с закрытыми глазами, но заснуть не могла. Да и какой же тут сон, когда только-только стемнело.

Я опять встала, зажгла свет, разожгла камин и пододвинула к нему маленький столик. Выбрав из кучи тетрадей Кокину, я просмотрела ее, а читать у меня сил не было.

Мне захотелось есть, но в доме еды не оказалось, а идти в кухню я не решилась. Наоборот, я еще раз проверила, хорошо ли заперта дверь на засов. Да, окна и ставни заперты надежно, чего мне бояться, подумала я и чуть было не рассмеялась, но смех замер у меня на губах. Вдруг мне стало холодно. Я положила в камин буковое полено и опять стала листать Кокину тетрадь.

…В прошлом году, как раз в один из последних дней января, мы с мамой под вечер так же сидели у камина. Мама читала, а я смотрела на огонь и думала. Сказать, что я помню, о чем я тогда думала, будет неправдой. Может быть даже, я думала о Ревазе Чапичадзе. Возможно… Нет, не помню. Зато я никогда не забуду, о чем мы в ту ночь говорили с мамой.

Мама закрыла книгу и, повернувшись лицом к камину, осторожно положила мне на плечо руку:

– Знаешь, Эка, какая бы я была счастливая, если бы у меня был внук? И ты была бы счастливой, и твой ребенок… Все равно, был бы это мальчик или девочка… Скажем, мальчик. Почему ты удивилась? (Хотя я совсем не удивилась. Я все думала о чем-то своем, продолжая смотреть на огонь. Мне казалось, что мама читает мне сказку.) Да, годовалый мальчик.

Мама совком ударила по шипевшему полену.

– Значит, мальчик! А как мы его назовем? – серьезно спросила она.

– Как хочешь, – неохотно ответила я.

– Как я хочу? – словно удивилась мама. – Я назову его… сейчас, сейчас, да… Я назову его Сандро! Хорошее имя Александре!

Я почувствовала, что краснею, и опустила голову.

– Итак, моего внука зовут Сандро. Ему уже год. Сейчас мой умненький мальчик сидит у меня на коленях. Он знает, что уже поздно и ему пора спать. Да, Сандрикела ляжет и заснет, но перед сном мы его обязательно выкупаем. Он любит плескаться в теплой воде и все время гукает – агу, гу-гу…

Мама говорила так убедительно, точно и вправду у нее на коленях сидел и ворковал ее годовалый внук. Глаза ее светились такой радостью и она казалась такой возбужденной, что я испугалась.

– У Сандро ведь есть отец? Конечно, есть. А как зовут его отца? – спросила мама и якобы несколько раз подбросила малыша. – Ну, так как же зовут отца Сандро?

Я чуть было не проговорилась и не сказала: «Реваз», но вовремя спохватилась и удержала готовое сорваться с языка имя.

Пауза.

– Эка, как зовут твоего мужа? – опять серьезно спросила мама.

– Не пора ли нам спать? – переменила я тему разговора.

– Еще рано, – с новыми силами начала мама. – Сначала мы выкупаем Сандро, ты положишь его в люльку, покормишь и споешь ему, чтобы он заснул. А уж потом мы ляжем… Так как зовут отца Сандро?

– Как хочет моя мама! – неохотно ответила я.

– Как я хочу? – переспросила мама, глядя мне в глаза.

Я опять покраснела и опустила голову.

– Я назову его отца…

Пауза.

– Сейчас я найду имя для отца Сандро, да, да, сейчас! Отца Сандро зовут… Да, твоего мужа зовут Алмасхан! Да, да, имя отца Сандрикелы Алмасхан. Хорошее имя. Мне нравится, а тебе?

– Хорошее имя. Мне тоже нравится, – подтвердила я.

– Так вот, Алмасхан сейчас в кухне, – убежденно говорит мама. – Он греет воду для Сандро. Ты откроешь дверь и крикнешь: «Алмасхан, неси воду!» Чтобы ему было слышно, ты крикнешь громко, но не сердито… С мужем всегда говори ласково, Эка! – Она погрозила мне пальцем. – Алмасхан ответит, что сейчас принесет. И голос у него тоже будет громкий, но ласковый.

Мама помолчала, а потом окинула взглядом комнату.

– Посмотри, вон там в углу (она показала рукой), кажется, стоит деревянное корыто. Чему ты удивляешься? Разве Гуласпир не принес его для Сандрикелы? Давай сюда наше корыто. Мы поставим его около камина, нет, не так близко, вот здесь! – Мама передвинула маленький столик. – Хорошо, вот на него и поставим. Теперь неси воду, она у двери. Я тебе говорю, Эка, давай сюда корыто и воду.

Мама разыгрывает спектакль и уже совсем вошла в роль, да и меня вовлекает в свою игру.

Я встала и пошла в угол комнаты, якобы за корытом. Потом поставила его туда, куда велела мама, и взяла у двери большой кувшин с водой. Я сделала вид, что с трудом могу поднять его и донести до места.

– Эка, открой Алмасхану дверь, слышишь, он идет!

– Слышу, – покорно сказала я и, подойдя к двери, открыла ее. Алмасхан «вошел», и я снова закрыла дверь. Он принес в большой кастрюле горячую воду. Я помогла ему, и мы приготовили воду для купанья сына. Я попробовала воду рукой.

– Не горячая? – спросила мама.

– Нет, как раз хорошая, – все больше входила я в роль.

– Сейчас я окуну ему ножки, – сказала мама и сделала вид, что раздевает ребенка и осторожно опускает его в воду. – Да, Сандрикела умный мальчик. Как только он коснется ногами воды, он всем телом начнет тянуться вниз, словно прося, чтобы его опустили в воду. Я поставлю его, Сандро по грудь окажется в воде и, радостно гукая, начнет бить по ней ручонками. «Тише, детка! – крикнешь ты. – Не брызгай на пол!» А Сандрикела что-то лепечет и улыбается то тебе, то своему отцу, то мне, продолжая радостно взвизгивать и бить руками по воде. Если Сандро засмеется, не удержимся от смеха и мы.

И мама от всей души рассмеялась. Меня же это испугало, просто очень испугало.

– Тебе не смешно? – вдруг накинулась на меня она. – Почему ты не смеешься?

Я засмеялась.

– Сандрикелу буду мыть я, или нет, ты, Эка! Намылишь руки и сначала помоешь ему грудь и спину, а потом уже все остальное… Да, да, ножки и попку вымой как следует… Сандро обрызгает нас всех с головы до ног, но мы не рассердимся, наоборот, будем только радоваться и улыбаться, глядя на него.

«Ну, теперь довольно!» – скажет Алмасхан.

«Пусть еще немного побултыхается, – скажу я. – Сандрикела любит купаться, и для малыша полезно купание в прохладной воде».

Вы послушаетесь меня и дадите Сандро еще поплескаться в мыльной воде. Потом ты вынешь его из корыта, а у меня уже будет готова в кастрюле вода, чтобы его обмыть. Я оболью Сандрикелу раз, другой, и купание окончено. Наш Сандро чистый.

Мама наклонилась и, будто завернув Сандро в простыню, взяла его на руки и начала баюкать.

«Слышишь, он кушать просит, покорми его», – скажу я. Ты даешь ему грудь, и Сандро начнет жадно сосать. Он повеселеет и залепечет: ма-ма, та-та, па-па… Потом ты споешь ему колыбельную. Под пение дети быстро засыпают. Ты помнишь, когда ты была такая, как Сандро…

– Помню, – сказала я, чуть не дрожа от страха. Никогда она еще так и столько не говорила.

– Ну что ты говоришь, Эка! – повысила голос мама. – Что ты можешь помнить!.. – Потом она вдруг перешла почти на шепот: – Ты будешь петь колыбельную все тише и тише, и Сандро заснет. Ты осторожно возьмешь колыбель, отнесешь ее к себе в спальню и поставишь между своей кроватью и кроватью Алмасхана…

Пауза.

– Ведь так будет?

– Да, мама, так, – ласково сказала я, и мама улыбнулась.

– Так вот, раз Сандро спит, мы тоже можем ложиться… Ты же знаешь, что Сандро проснется рано и разбудит нас, требуя кушать… Это всегда так. Если в семье есть ребенок, то весь уклад семейной жизни строится в соответствии с его требованиями. Тут уж нельзя ложиться спать и вставать, когда захочется…

– Я знаю, – с улыбкой сказала я. Улыбнулась и мама. Мы обе достойно справились со своими ролями.

– Итак, утром ты пойдешь на работу в школу, а твой муж… Кто твой Алмасхан по профессии? – серьезно спросила мама.

– Пусть будет агрономом, – улыбаясь сказала я.

– А почему именно агрономом? Почему не учителем? Почему нельзя, чтобы твой муж был трактористом?

– Ну хорошо, пусть будет трактористом! – согласилась я.

– Не смейся, – прикрикнула на меня мама, – пусть он будет трактористом. Да, твой Алмасхан тракторист. И вот, утром ты пойдешь в школу, Алмасхан в совхоз, а дома останемся мы с Сандро… Да, я совсем забыла, – сказала она, – что, когда родился Сандрикела, я бросила работу и сижу дома со своим внуком… Топаем мы с Сандро то по комнатам, то по кухне, когда хорошая погода, выходим во двор и даже иногда заглядываем в огород. Когда солнце поднимается высоко, я кормлю Сандро и укладываю его спать. Чтобы он скорее заснул, я пою ему: убаюканный моим тихим пением, он быстро засыпает.

И моя мама умолкла. Она вела себя так осторожно, словно правда Сандрикела заснул и она боится его разбудить. Она взяла совок и сгребла в середину камина раскаленные угли, потом опять разбросала их, а золу собрала и выкинула.

– Эх, никакого Сандро мы не мыли, не спит в колыбельке Сандрикела, и не разбудит он нас утром своим щебетаньем. Но мы все-таки должны лечь, Эка. Завтра нам идти на работу, – с явным сожалением, очень грустным голосом сказала мама. Она поставила на свое место около камина совок и отодвинула низкий столик.

Посмотрев в тот угол, где должно было стоять липовое корыто, потом на дверь, она что-то пробормотала и ушла в свою комнату.

Представление окончено.

Занавес опустился.

Не стоит в углу деревянное корыто, не видно большого кувшина с водой, не горит в кухне огонь, не висит над ним на цепи кастрюля, и Алмасхан не греет воду для Сандрикелы.

Я осталась у камина одна, размышляя о том, зачем моя мама разыграла такой спектакль, но ничего придумать не смогла и тоже отправилась спать.

В маминой комнате пробили часы, и я очнулась. Раздув угли, я снова устроилась за низким столиком.

Я уже давно собиралась написать это письмо, но не решалась. А теперь, вспомнив мамину импровизацию, набралась смелости и написала его.

…Так и так, мол. Я педагог. Живу в Хемагали. Одинокая. У меня есть то-то и то-то. Очень хочу взять на воспитание ребенка. Прошу сообщить мне ответ как можно скорее.

Перечитала я свое письмецо, и у меня всякий страх прошел. Я повеселела и вышла на веранду.

Шел снег.

Весь мой двор был покрыт ослепительно белым снегом. Я глянула в сторону кухни – там белела только крыша. Я вытянула руку, и на мою ладонь стали падать большие пушистые хлопья. Снег показался мне теплым-теплым.

Ответ пришел спустя полтора месяца, когда я уже потеряла всякую надежду. Писала мне директор детского дома Кетэван Канчавели, прося прислать документы, подтверждающие то, что было сказано в моем письме, и сообщить, кого я хочу взять – мальчика или девочку, какого возраста и когда смогу приехать за ребенком.

Письмо и справки я отправила на следующий же день. Я писала, что хочу усыновить мальчика, годовалого, и приеду за ним десятого июня.