Текст книги "Большая и маленькая Екатерины"

Автор книги: Алио Адамиа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 27 страниц)

– Пусть он молит бога о прощении и искупит совершенный грех! – сказал Гуласпир и улыбнулся. Улыбка его была такой искренней, что немедленно заразила и Константинэ, он тоже улыбнулся, а потом они оба рассмеялись и долго не могли остановиться.

– Молит бога о прощении… искупит совершенный грех… Это хорошо, очень хорошо, прекрасно, – сквозь смех проговорил Константинэ и похлопал Гуласпира по плечу.

– Да, дорогой мой человек, ничего нет страшнее на свете, чем иметь на душе грех. «…Всякий грех и хула простятся человекам: а хула на Духа не простится человекам».

– Быть может, это и так, а сейчас пора за дело, товарищ Чапичадзе, – официальным, деловым тоном сказал Константинэ и вышел из конторы. Гуласпир последовал за ним.

Солнце уже поднялось высоко над хребтом Санисле.

– Сегодня опять будет очень жарко, – приставив козырьком руку ко лбу и глядя в сторону гор, сказал Гуласпир.

– Знали бы вы, какая жара в Херге. Скоро вода в Хевисцкали начнет кипеть. – И Константинэ тоже из-под руки посмотрел на Санисле.

– Здесь, на этом месте, где мы с вами сейчас стоим, вместо этого барака будет построено административное здание совхоза. Строительство начнем осенью будущего года. Отсюда будет виден весь совхоз, – сказал Гуласпир и протянул Константинэ «Приму».

– Я предпочитаю болгарские, – улыбаясь сказал Константинэ и тоже закурил. – Я знаю: как раз на этом месте четырехэтажное здание. Вокруг него – фруктовый сад, около главного входа – фонтан… – Он помолчал немного. – У фонтана начнется сквер. Площадь. От площади будут расходиться шесть дорог: две – к тутовым плантациям, две – к виноградникам, одна – к фруктовым садам, а последняя – школу и сохранившуюся со старых времен часть деревни соединит с совхозом. – Константинэ посмотрел на Гуласпира. – Все это отражено в плане строительства. Я видел макет, который стоит на огромном столе самого министра. И все, товарищ Гуласпир, должно быть как на макете. А вот когда мы закончим работы, к нам пожалуют представители министерства проверить, что мы сделали… Но как мы будем строить, – Константинэ повернулся в сторону навеса, – я спрашиваю, как мы будем строить, если ваша пила не пилит?

– Динамо вышло из строя. Вчера привели мастера. Он обещал сегодня до полудня исправить.

Константинэ посмотрел на часы.

– Полдень уже скоро. Посмотрим, что будет. Ну хорошо, строителям велели отдыхать, а остальные где?

– Работают, – решительно сказал Гуласпир, глядя Константинэ в глаза.

– А дорожная бригада? Где она?

– На двенадцатом километре.

– Я должен был бы их встретить!

– Бригада вот там, – Гуласпир махнул рукой в сторону хребта. – Они пошли короткой дорогой.

Пауза.

Какубери окинул внимательным взглядом территорию совхоза и далеко отбросил сигарету.

«Здесь поместятся два Итхвиси, если не больше. А когда на склонах разобьют террасы, сколько еще земли прибавится! Конечно, большую часть Чапичадзе отведет под виноградники. Ведь у винограда корни на шесть метров уходят в землю, и он как раз любит места посуше. Тутовые деревья – это только начало…»

– Значит, так… – очнулся от своих мыслей Какубери. – Строители отдыхают, дорожная бригада где-то там, на двенадцатом километре, – посыпает дорогу гравием… Да, гравием… Вот и все дела.

– Посмотрите в сторону участков Джиноридзе, как мы огораживаем совхоз! – сказал Гуласпир, протягивая Константинэ бинокль.

– Трактором, что ли?

– Да, трактором натягивают проволочные сетки и с помощью трактора же забивают столбы. Осталось натянуть еще десять километров.

– Это хорошо, – заметил Константинэ, не выпуская, из рук бинокля.

Джиноридзевские дворы стоят огороженные заборами из проволочной сетки, но без ворот. А во дворах – кирпичи, цемент, песок, бревна, доски…

И странно выглядел один-единственный уцелевший деревянный дом.

– Это, случайно, не переселенцы ли из Итхвиси? – словно между прочим поинтересовался Константинэ, возвращая Гуласпиру бинокль.

– Кто, Джиноридзе? – нарочно спросил Гуласпир.

– Да, они.

– Нет.

– А тот старый дом чей?

– Гра-ми-то-на Джи-но-рид-зе, – почему-то по слогам произнес Гуласпир и улыбнулся.

Константинэ заметил это.

– А что такое?

– Да так, ничего.

– А что за человек этот Грамитон Джиноридзе?

– В свое время он переселился отсюда в Сурами, – продолжая улыбаться, сказал Гуласпир. – Когда Реваз Чапичадзе написал ему и спросил, не соизволит ли его сиятельство вернуться в Хемагали, тот задержался с ответом – в Сурами, мол, замечательный воздух и он там очень хорошо себя чувствует. Он заведовал там пекарней и конечно же прекрасно себя чувствовал. Но, узнав, что в Хемагали строится пекарня, он поторопился вернуться, на скорую руку подремонтировал дом и в прошлом же году привез сюда свою семью. Реваз обещал назначить его заведующим пекарней, и гляньте, – Гуласпир показал в сторону лесопилки, – пекарня почти готова. Грамитон здорово постарался. Когда у нас кончился цемент, он из Каспи целый вагон цемента пригнал.

Константинэ снова завладел биноклем Гуласпира, внимательно рассмотрел здание пекарни и достал из кармана блокнот.

– Как зовут этого Джиноридзе?

– Грамитон.

– Ничего себе имечко, – сказал Константинэ и сделал какую-то пометку в своем блокноте.

Когда приехала машина, Константинэ усадил в нее Гуласпира, и они поехали в сторону джиноридзевских участков.

– Огораживание, строительство домов, дорога – самые спешные дела, – говорил Константинэ, записывая что-то в блокнот.

– Очень спешные, – подтвердил Гуласпир.

– Огораживать еще много осталось?

– Десять километров. – А сам подумал: я же уже говорил!

– В день-то сколько успеваете сделать?

– Километр. – А сам подумал: и это я сказал!

– Сегодня третье июля, товарищ Гуласпир!

– Совершенно верно, сегодня третье июля. К тринадцатому мы работу закончим.

– Тринадцать – плохое число, – улыбнулся Константинэ.

– Это тоже верно. Тогда мы закончим двенадцатого.

Константинэ велел остановить машину около дома Грамитона, вышел из машины и хотел помочь выйти Гуласпиру, но тот поблагодарил и легко спрыгнул на землю.

– А говорил, что постарел?

– Был стариком, уважаемый Константинэ, а теперь помолодел.

«И раньше здесь дорога была хорошая, широкая, посыпанная гравием, кюветы были зацементированы, а теперь в них полно прелых листьев и мусора. Во дворах бревна, бочки, гравий. На месте будущих домов пока что только фундаменты. Сразу видно, что строительная бригада отдыхает: не слышно ни визга пилы, ни стука топора, ни жиканья рубанка. Тишина… Но это не мертвая тишина! Это просто временное затишье. Завтра начнут возводиться стены домов, вставляться дверные и оконные рамы, крыться крыши… Потом из Херги, Марелиси, Зестафони приедут Кикнавелидзе, Чапичадзе, Кикнадзе, Хидашели, Асабидзе и поселятся в этих новых домах… У этой части деревни, которая всегда звалась Джиноридзевской, останется только старое название. Из Джиноридзе здесь будет жить один лишь Грамитон».

Константинэ окинул взглядом Хемагали.

«Большая когда-то была деревня, больше шестисот дворов. А теперь осталось семнадцать старых домов, в которых живут семнадцать стариков. Это слова Гуласпира Чапичадзе. Первыми здесь поселились Чапичадзе и Кикнавелидзе, а потом уже Джиноридзе. Гуласпир гордится тем, что именно первопоселенцы – Чапичадзе и Кикнавелидзе – спасли Хемагали. Он сказал, что в этой земле лежат кости их предков и здесь же будут похоронены они сами. А ведь так и будет…»

Константинэ открыл калитку Грамитона Джиноридзе и вдруг в нерешительности остановился.

– Может быть, неудобно?

– Ну что вы! – сказал Гуласпир и, первым войдя во двор, крикнул хозяина: – Грамитон, встречай гостей!

– По-моему, дом заперт, – сказал Константинэ и огляделся.

Гуласпир поднялся на веранду и снова громко крикнул:

– Встречай гостей, Грамитон!

За домом кто-то кашлянул.

– Идет, – сообщил Гуласпир, спускаясь во двор.

– Грамитона нет дома, – раздался знакомый голос.

Гуласпир вздрогнул и застыл от удивления, увидев перед собой Ростома Кикнавелидзе.

Пауза.

– Это ты, Ростом?

– Я, дорогой! – спокойно ответил Ростом. Вглядевшись повнимательней, он узнал в спутнике Гуласпира Константинэ Какубери.

– Ты когда приехал? Кто тебя привез? – удивился Гуласпир.

– Я сам, – спокойно ответил Ростом и, пожав руку сначала Константинэ, а потом Гуласпиру, попросил их пройти в дом.

Гуласпира удивило, что Ростом приглашает их в чужой дом, и он сделал вид, что не расслышал приглашения.

– Ты не узнал нашего гостя?

– Как же, узнал. Я на лошади его отца сюда поднялся. Вон она пасется. – Ростом показал в сторону, где когда-то стоял его дом.

Константинэ посмотрел во двор Ростома, там в тени чинары паслась Герша.

«Как заросло травой то место, на котором стоял дом Ростома, да и весь двор тоже! Ветки на яблонях и грушах засохли, стали старыми айвовые и ореховые деревья. А вот камин еще стоит, нет, не камин, конечно, а только его остов, черный и обгоревший!»

– Герша! – громко позвал Константинэ.

Лошадь перестала жевать и, подняв голову, навострила уши.

– Герша! – еще громче крикнул Константинэ.

Лошадь узнала хозяина и с громким ржанием подскакала к забору.

– Так, значит, ты в гостях? – Константинэ приласкал ее, а потом обернулся к Гуласпиру: – А вы говорите, что из Итхвиси никто не вернулся?

Пауза.

– А Мимино и Жужуна? – почему-то холодно спросил Гуласпир у Ростома.

– Они остались… Да, там остались! – грустно сказал Ростом и опустил голову.

– Так ты что, один сюда перебрался? А невестку с внучкой в Итхвиси оставил?

– Да, они остались! Сколько я их упрашивал, уговаривал – ничего не вышло. Они наотрез отказались ехать. Ну, я рассердился и уехал один. И так мне тяжело теперь.

– Ты, видно, тайком уехал, Ростом! Разве Мимино тебя отпустила бы?

– Я сам себе голова! – сердито сказал Ростом, доставая из кармана кисет.

– Ну, а как же вы будете жить один? – вступил в разговор Константинэ.

– Я же жил… А потом, почему один? Здесь много домов строится.

– А Грамитон где? – сердито спросил Гуласпир.

– В Сурами.

– А его семья?

– Он взял с собой.

– А зачем он туда поехал?

Пауза.

– Он яблоки повез. В это время в Сурами фрукты хорошо можно продать. Вот он взял машину и поехал.

Константинэ опять что-то записал в блокнот.

– Поехали! – сказал он и вышел со двора.

– И ты тоже уходишь, Гуласпир? – очень тихо, чтобы не услышал Константинэ, спросил Ростом.

– Не могу же я бросить гостя, – тоже тихо ответил Гуласпир. Потом он приблизился к Ростому и шепнул ему, что заглянет вечером.

Раздумья Какубери: «Обманываете меня, что никто из Итхвиси не вернулся? Позавчера, да еще на моей лошади, прибыл Ростом Кикнавелидзе! Может быть, это только первая ласточка, а? Поезжай, мол, посмотри своими глазами, что происходит в Хемагали, и расскажи нам всю правду… Как будто действительно Ростома не пускали невестка с внучкой. А может быть, это они раздобыли ему лошадь?»

– Школу отремонтировали хорошо, товарищ Гуласпир?

– Говорят, хорошо.

– Давайте посмотрим! – сказал Константинэ, закуривая.

Мысли Гуласпира: «Когда я позвал и никто не откликнулся, а потом увидел, что двери и окна крепко закрыты, надо было уйти. Если бы я не поднялся на веранду и не покричал оттуда, Ростом бы не услышал. А теперь Константинэ расстроился… А все-таки как же это невестка и внучка отпустили его одного? Не верится, неужели он вернулся с согласия Мимино? Для чего тогда она вообще забирала его в Итхвиси? Чтобы люди сказали, какая хорошая у Ростома невестка? Смотрите, мол, муж ее бросил, но она не оставила своего свекра. Забрала его к себе и смотрит, как за собственным отцом… А может быть, она надеялась, что муж к ней вернется, и поэтому изображала из себя любящую невестку? Когда же поняла, что ее надежды тщетны, взяла и выгнала свекра на улицу…»

До встречи с Ростомом Константинэ был веселее, а потом помрачнел и умолк.

Машина миновала поле и остановилась у ворот школы в тени лип. Константинэ и Гуласпир вышли из машины.

– Пойдемте в тень, – сказал Константинэ. Взяв у Гуласпира бинокль, он стал смотреть на деревню.

Мысли Гуласпира: «Как же Ростом будет жить один? Хотя почему один, даже если невестка с внучкой не переедут к нему, мы ведь здесь и не бросим его. Может быть, вы, уважаемый Константинэ, и не знаете, как внимательны были к Ростому невестка и внучка и как хорошо ему жилось в Итхвиси. Но по ночам ему не спалось, все стояло перед глазами родное Хемагали. Да, он мне как-то так и сказал: «Знаешь, Гуласпир, давно я уже живу здесь, но каждую ночь мне снится Хемагали!»

Со стороны школы послышался стук молотка.

– Видно, кто-то что-то мастерит! – сказал Константинэ, возвращая Гуласпиру бинокль.

– Верно, директор.

Откуда-то появился Коки. Увидев Гуласпира, он подбежал к нему, прошептал что-то на ухо и умчался.

– Что хотел твой внук? – улыбаясь спросил Константинэ.

Пауза.

– У меня нет внука… Мой сын не вернулся с войны…

Гуласпир бросил недокуренную сигарету на землю, раздавил ее ногой и, достав из кармана платок, отвернулся.

Наступило неловкое молчание.

– Вам не кажется, что дома строятся несколько вразброс? – по-дружески спросил Константинэ у Гуласпира и взял у него бинокль.

– Нет, – каким-то надтреснутым голосом возразил ему Гуласпир. – Мы с вами в самой старой части деревни. Сейчас пока все живут здесь.

– Все в этой части деревни? – удивился Константинэ.

– Да, мы приютили вернувшихся сельчан. Всего тридцать два человека. Из них двадцать работают в дорожной бригаде, а двенадцать – в строительной. Приглашенные со стороны мастера живут в специально отведенном для них бараке.

– Грамитон Джиноридзе тоже из числа тех, кого вы приютили? – пошутил Константинэ.

– Грамитон – тридцать третий, – повеселел Гуласпир. – Значит, так. Старую часть деревни посчитаем отстроенной. Всего в деревне три новых поселения… Джиноридзевское вы уже видели. Там шестьдесят дворов. Второе… Вон там, видите, навес? Да?

– Вижу!

– От него до джиноридзевской части деревни полтора километра. Теперь пройдем от навеса полтора километра в сторону хребта Санисле. Прошли? Это место, которое называется Нигвзиани, и есть второе новое поселение. Шестьдесят семей. Теперь, если вы не устали, пойдем к востоку от навеса в сторону Сатевельского ущелья. Прошли? Теперь остановитесь. Это Гантиади. Это место издавна так называется. В той стороне Хемагали восходит солнце. Вот вам и третье новое поселение в шестьдесят дворов. И все это за первые три года, товарищ Константинэ!

– За три года сто восемьдесят дворов, – подсчитал Константинэ.

– Верно, – закуривая, подтвердил Гуласпир. – Вы заметили, что все три поселения не в длину вытянулись, а образуют полукруг? Дорога проходит через все поселения, видите? И все они находятся на равном расстоянии от совхоза.

– Это очень хорошо! – сказал Константинэ и направился к школьным воротам.

– Отдохнем немного.

– Кстати, и школу осмотрим, а потом я поеду.

– Давайте зайдем. Но уйти вам так быстро не удастся! Хотя мы коммунизм еще не построили, но приехавшего издалека гостя…

– Это я-то гость? – обиженно сказал Константинэ и вошел во двор школы.

– Почетный гость! – поправился Гуласпир.

– Еще хуже! – Обиженный Константинэ нахмурился.

На пороге школы их встретил Коки.

– А где Екатерина? – спросил Гуласпир.

– Ее позвал к себе дедушка Александре. Он сказал, что у него гости, – ответил Коки и, смущаясь, взглянул на Констинтинэ.

«Как это со мной случилось, что я напомнил ему о погибшем сыне», – пожалел Константинэ. Он улыбнулся мальчику и похлопал его по плечу.

– Ну-ка, покажи нам свою школу, молодой человек.

Осмотром он остался недоволен.

– На скорую руку отремонтировали! – сердито бросил Константинэ, делая какие-то пометки в блокноте.

– Мы строим новую школу!

– Я знаю! Но она будет готова только через три-четыре года. Нужно было старую ремонтировать так, чтобы через год не понадобилось все делать сначала. А то ведь в стенах щели, окна как следует не закрываются, стены в учительской все в разводах, пол скрипит. Вы что, досок для школы пожалели? Нет, так не годится! А Екатерина довольна ремонтом?

– Она ничего не говорила, – ответил Гуласпир и отвел взгляд.

– Как же так, товарищ Гуласпир, за такое дело взялись, а школьное здание не можете прилично отремонтировать? А говорили, что бригада с утра и до ночи усердно работала и рабочие очень устали! Отдыхать им дали! Да еще целую неделю! Ну ладно, пусть отдыхают! А когда ваши хваленые строители наберутся сил, приведите их опять в школу, и пусть они то, что сделали спустя рукава, переделают заново. Мое задание передайте лично бригадиру строителей… Учтите, я приеду и проверю исполнение.

Стало очень жарко, и только в тени лип еще стояла приятная прохлада.

– Посидим, – сказал Константинэ и, расстелив на траве носовой платок, сел.

Отсюда все Хемагали было видно как на ладони.

Мысли Константинэ: «Огромная деревня. Я не думаю, что в нашем районе есть другая такая… И чуть было ее не загубили! Плодородная почва, здоровый климат, родники, фруктовые сады, виноградники, леса… Старики спасли! Большая Екатерина, Чапичадзе и Кикнавелидзе… А вот Джиноридзе изменили своей деревне. Да, да, изменили…»

Воспоминание о Джиноридзе навело Константинэ на мысли об Итхвисском совхозе.

– Виноградной лозы вы сколько посадили? – словно между прочим поинтересовался он.

– Пять тысяч.

– Каких сортов?

– Алиготе и цицка. Немного таквери.

– А в будущем году?

– В будущем? – Гуласпир задумался, а потом с гордостью ответил: – В будущем году двадцать тысяч!

– Двадцать тысяч? Что-то многовато, не осилите! – Константинэ затянулся сигаретой.

Мысли Гуласпира: «Двадцать тысяч много? Почему двадцать тысяч за год много, если четыреста тысяч… да, в Хемагали будет посажено всего четыреста тысяч саженцев винограда. А в Итхвисском совхозе только сорок тысяч! Нет в Итхвиси больше земли под виноград, и все! А посмотрите на нашу деревню, товарищ Константинэ! У нас не меньше четырехсот гектаров прекрасной земли под виноградники. Вот и давайте подсчитаем!»

– Наше хозяйство будет комплексным…

– Знаю, – сказал Константинэ. – Я сам присутствовал в министерстве на заседании.

– Тута отошла на третье место.

– И это тоже я знаю. На первом месте виноград, на втором месте – фруктовые деревья, и на третьем – шелковица. В Херге будет построена шелкопрядильная фабрика, в Хемагали – винный завод.

– С тех пор как виноград и фрукты стали выращивать на равнине, вы же знаете, они потеряли свой вкус и питательность. Их нужно вернуть в горы… Сравните-ка наш виноград с тем, что растет в долине Риони, хемагальские фрукты с хевисцкальскими!..

– Значит, четыреста тысяч саженцев винограда? – вернулся к прежнему разговору Константинэ. – Это значит в десять раз больше, чем в Итхвиси?

– А хемагальское хозяйство возникло после итхвисского, – улыбнулся Гуласпир.

Константинэ взглянул на часы.

– Поехали. Уже первый час, – сказал он.

Они встали, и тут же, как приветственный салют, раздался звук заработавшей на лесопилке динамо-машины. Сначала было похоже, что несколько раз выстрелили из кремневого ружья, и затем последовало оглушительное дребезжанье.

Стол был накрыт на балконе, где еще было довольно прохладно. Уехавши из дома не позавтракав, Какубери с аппетитом принялся за еду. За столом сидели вчетвером. Хозяин дома – Александре Чапичадзе, большая Екатерина, Константинэ и Гуласпир. Гуласпир сам вызвался быть тамадой и заставил Константинэ выпить несколько рогов вина. А трехлетнее хемагальское «цицка» крепкое, в нем не меньше двенадцати градусов.

Первый тост Гуласпир произнес за здоровье большой Екатерины, предупредив, что говорить о ее заслугах можно целый день, а гость торопится, так что он будет краток.

– Было нам очень плохо, и в самую трудную минуту нам на помощь пришла большая Екатерина. В нашем доме первый тост всегда поднимается за нее. Я – человек традиции и сейчас от нее не отступлю.

Гуласпир передал рог Константинэ, и тот в свою очередь сказал в адрес Екатерины много лестных слов.

Екатерина поклонилась в знак благодарности, но ничего не ответила.

Второй тост Гуласпир провозгласил за Александре. Он опять предупредил, что о доброте и человечности Александре можно говорить весь день, но, так как гость спешит, тамада должен быть краток.

– Александре – мужик что надо. И сына он вырастил хорошего. У его сына в Тбилиси прекрасный дом, и он хотел перетащить отца к себе в город, невестка и внуки уговаривали его, чтобы он жил с ними, но наш Александре твердо стоял на своем и не бросил свой очаг. Потом? А что было потом, мы все знаем…

Гуласпир извинился за то, что его тост несколько затянулся. Но Александре так любит, сказал он, когда его хвалят, что гость должен простить тамаду.

Гуласпир передал рог Константинэ, и тот в свою очередь выпил.

Александре встал, поблагодарил гостя за теплые слова и осушил рог.

– Тебе придется пить второй раз, – сказала Александре большая Екатерина, – ведь я еще не выпила за твое здоровье, а ты поспешил со своей благодарностью. – Гуласпир наполнил ей рог. – Я пью за Александре без слов. – И она выпила.

Александре опять встал и опять поблагодарил, теперь уже Екатерину.

– А теперь выпьем за нашего гостя, – сказал Гуласпир. Он снова заявил, что мог бы говорить о деятельности Константинэ двое суток, но так как тот торопится, то он постарается сказать покороче. – Мы знаем и слышали о Константинэ очень много хорошего. Дай бог ему долгого и крепкого здоровья! И пусть он еще долго будет руководителем нашего района!

Потом за здоровье Константинэ выпил Александре:

– Я желаю вам всего того, что я могу пожелать своему единственному сыну.

Константинэ отпил вина и вдруг вспомнил, как Екатерина заставила Александре выпить штрафную…

– Я и вас заставлю пить штрафную, – улыбаясь сказала Екатерина.

И Екатерина вдруг представилась Константинэ красивой и обаятельной женщиной. Щеки у нее порозовели, глаза заискрились улыбкой, которая преобразила ее лицо…

Гуласпир налил Екатерине вина.

– Я хочу выпить за здоровье Константинэ, – спокойно начала она. – Он был совсем молодым, когда ему поручили такое большое и трудное дело, и он оправдал оказанное ему доверие. Но не ошибается только тот, кто ничего не делает, – нарочито подчеркнула она. – Вот и за нашим Константинэ водятся кое-какие грехи. Но ведь главное состоит не в том, чтобы не совершать ошибок, а в том, чтобы их не повторять. И Константинэ как раз из числа таких руководителей, которые стараются своих ошибок не повторять. Поэтому я с удовольствием выпью за его здоровье.

Екатерина выпила до дна и, наклонившись к Константинэ, поцеловала его в лоб.

Константинэ стало так тепло и радостно на душе, что на глаза у него навернулись слезы.

– Хоть я вас и «оштрафовала», но вы не пейте. Вам скоро ехать, – сказала Екатерина, кладя Какубери на плечо руку.

Константинэ не послушался ее совета, налил себе полный рог вина и, поблагодарив Екатерину за ее слова, выпил.

Пауза.

Мысли Какубери: «Конечно, большая Екатерина и по сей день уверена, что это по моему приказу отдел просвещения закрыл школу в Хемагали. Она ведь именно на меня деликатно намекнула, говоря, что, мол, людей без ошибок не бывает, только важно не повторять их. Я, мол, была очень сердита на тебя за допущенную ошибку, но раз ты ее исправил, я тебя прощаю».

– Так как наш гость торопится, – забубнил Гуласпир, – то выпьем сразу и за тех, кто все приготовил для нас, за Дудухан и маленькую Екатерину, и за тамаду.

Большая Екатерина и Александре не согласились, требуя, чтобы за Гуласпира выпили отдельно. Он стал возражать, ссылаясь на свои права тамады и требуя, чтобы его тост был принят. Он было собрался уже выпить, как в спор вмешался Константинэ. Он поддержал Екатерину и Александре, и Гуласпиру пришлось отступить.

Девушек пригласили к столу, похвалили за хорошее угощение и выпили за их здоровье.

Потом Константинэ налил себе вина и встал.

– Разрешите мне первому выпить за нашего тамаду. Я много слышал о Гуласпире Чапичадзе. Правда, ваш гость очень торопится, но пару слов все-таки скажет. Было время, когда Гуласпир распускал всякие слухи и ругал Константинэ Какубери. Я хотел вызвать его в райком и наложить партийное взыскание, но, к сожалению, Гуласпир оказался беспартийным… Сегодня мы с ним встретились, и, должен сказать прямо, ваш Гуласпир мне очень понравился. Понравился тем, что прекрасно знает свое дело. Ему досконально известно, что делается в его родной деревне сейчас и что будет сделано в будущем. Я люблю таких людей…

Константинэ взял в левую руку винный стакан и протянул маленькой Екатерине, чтобы она налила вина.

– Надеюсь, Гуласпир не обидится, я хочу выпить за него и за Ростома Кикнавелидзе вместе.

Все удивились, кроме Гуласпира.

Пауза.

– Да, за Ростома Кикнавелидзе! Мы с Гуласпиром сегодня видели вернувшегося в свою деревню из Итхвиси старика. Он сказал нам, что невестка и внучка не захотели с ним ехать и он вернулся один, и даже добавил, что он сам себе голова… И я видел в его глазах слезы радости. Давайте выпьем за Ростома Кикнавелидзе.

…Константинэ возвращался из Хемагали в хорошем, приподнятом настроении, деревенская дорога казалась ему гладкой, и езда по ней навевала приятные мысли.

Глава третья

И уже сидя в вагоне, Русудан все не находила себе места. Она хоть и приняла снотворное, но заснуть никак не могла.

Нико, Татия и Дареджан спокойно спят. Поезд еще стоял в Тбилиси, когда они все трое легли и, как только поезд тронулся, уснули.

Русудан бесшумно открыла дверь купе. Окно в коридоре было опущено, и от него веяло приятной прохладой.

Электровоз дал протяжный гудок, и поезд остановился.

Станция Марелиси.

«Было бы лучше, если бы Резо и Сандро приехали в Тбилиси. Он сам позвонил и сказал, что они приедут и из Тбилиси мы поедем все вместе. Я ошиблась, не надо было отказываться».

На майские праздники Резо и Сандро два дня были в Тбилиси. Первый день Резо вел себя как чужой, но потом все пошло по-старому, муж и жена привыкли друг к другу и по обыкновению то миловались, то бранились друг с другом…

«Сейчас тоже так будет…»

Но Русудан все же волнуется. Вот-вот будет Херга, и ей не спится.

«Два месяца придется провести в Хемагали. Татия, Сандро и я будем жить в деревне, Резо – в Херге. Он часто сможет к нам приезжать, а может быть, и отпуск возьмет. И дело с концом! А может, Реваз думает по-другому? В последнем письме он писал: здание лаборатории почти закончено, и мы уже завезли в Хемагали необходимое для нее оборудование… Уже около шестидесяти семей дали согласие вернуться в деревню, поэтому пришлось приостановить строительство административного здания совхоза и перебросить мастеров на строительство жилых домов и ремонт школы. Вот выстроят дома, лабораторию, административное здание совхоза, хемагальскую школу снова преобразуют в среднюю, и Резо и Сандро переберутся из Херги в Хемагали и обоснуются там.

…Теперь он нас с Татией зовет в деревню. Он ошибается, если думает, что нам понравится в Хемагали. А вдруг понравится?.. Но Татия? Татия же на будущий год заканчивает школу? Татия? Нико и Текле, дедушка и бабушка, присмотрят за ней! Да, Татия будет жить в семье Диасамидзе. Что в этом страшного? Так думает Реваз. Да, если Татия сдаст экзамены и поступит в институт иностранных языков, то жить сможет у дедушки с бабушкой… Сандро будет ходить в хемагальскую школу, и Русудан станет работать там же учительницей рисования, и, возможно, хемагальские окрестности и Сатевельское ущелье пробудят в ней желание рисовать… Что касается Реваза, то директор совхоза и руководитель научной лаборатории найдет для себя новые дела: он уже надумал выстроить Дом культуры, а строительство стадиона предполагается начать в самое ближайшее время. Он так убежденно пишет об этом, что можно поверить: в Хемагали и в самом деле будет стадион… Потом он придумает еще какое-нибудь дело. Развернет он в этой деревеньке бурную деятельность, и имя его прогремит на весь свет. Мол, ученый возродил к жизни опустевшее Хемагали. Легкое ли это дело? Ученый возвратился в родную деревню, а что это была тогда за деревня? Да, какая она была? Не было ни дороги, ни электричества, ни магазина, много чего не было. Хемагали просто напоминало место, где когда-то была деревня: семнадцать семей осталось в Хемагали, семнадцать стариков, семнадцать учеников и две учительницы. Да, можно было только догадываться, что на этом месте раньше была большая деревня… А сейчас? Приезжайте и увидите все собственными глазами (в газетах именно так будет написано) – хорошая дорога, электричество, совхоз, новые дома, плантации шелковицы, виноградники. Дом культуры, новое здание школы, триста учеников, двенадцать учителей… Все это теперь. А в ближайшем будущем? Да, в ближайшем будущем она станет еще богаче, красивее, благоустроеннее… Газетную статью будет украшать фотография – Реваз Чапичадзе со своими ассистентами в здании лаборатории…»

Осторожно открылась дверь купе. В дверях стоял Нико.

– Еще рано, отец! – тихо сказала Русудан.

– А все-таки сколько времени?

Русудан посмотрела на часы.

– Без нескольких минут два.

– Ты почему не спишь? – шепотом спросил Нико.

– В купе жарко.

Нико оставил дверь приоткрытой.

Дежурный по станции позвонил в колокол, электровоз дал гудок, и поезд тронулся.

«Не только семья, но мое сердце раскололось пополам, и теперь у меня будто два сердца. Одно – в Херге, с Ревазом и Сандро, другое – в Тбилиси, с Татией.

…Длинный телефонный звонок. Я знаю, что это Реваз звонит из Херги, и сердце тревожно сжимается. Быстро поднимаю трубку.

– Алло, Резо, это ты?

– Нет, это Сандро, мама.

– Как ты, сынок?

– Хорошо. А ты? Ты как себя чувствуешь, мама?

– Я тоже… Я тоже хорошо.

– Татия хорошо учится?

Пауза.

Татия стоит рядом со мной и смотрит мне в глаза.

– Татия-то? Татия хорошо учится.

– И у меня все пятерки, мама! Теперь поговори с папой.

– Как ты поживаешь, Русико? – слышу я низкий голос Реваза.

– Хорошо, очень хорошо.

– Татия?

– Хорошо.

– Она тебя слушается?

– Да.

– Вам ничего не нужно?

– Нет.

– В воскресенье мы с Сандро приедем. Что вам привезти?

– Ничего.

– Как это ничего?

Пауза.

– Ну, понятно. До свидания. В воскресенье будем дома.

– До свидания.

Мое живущее в Тбилиси сердце словно в защитном панцире, поэтому оно так разговаривало с Сандро и Ревазом, а если снять с него его покров, то оно сказало бы так: плохо, очень плохо мне, сынок! Я знаю, что отец хорошо за тобой смотрит, ты здоров и учишься хорошо, на мне все же тяжело. Дурные сны не дают мне покоя, тоска меня гложет. Соскучилась, очень я соскучилась по тебе, сынок. Готова оставить Татию одну в Тбилиси и приехать к вам. «Как Татия учится?» Татия очень сдала в учебе, зато зачастила в кино. Сердит она меня, на нервы действует тем, что без конца крутится перед зеркалом…