Текст книги "Большая и маленькая Екатерины"

Автор книги: Алио Адамиа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц)

В комнату в сопровождении Лили вошла с завязанной головой Текле. Нико усадил Шадимана, Текле и Лили за стол, а Русудан – к роялю.

– Сюда бы этого агронома! – вдруг вырвалось у Нико.

– Какого агронома, папа? – не поняла Русудан.

– Какого, да золотого… Кажется, его фамилия Джиноридзе?

– Наглец! – резко сказала Русудан, а Нико рассердился.

– Раз Рамишвили и Цхададзе хвалили твоего брата, а Джиноридзе доказал, что все они неправы, то он наглец?

– Ты бы только послушал его выступление! Такой надменный тон…

– А что тон? – все больше распалялся Нико. – Видите ли, нам не нравится тон противника! Нам не по себе от этого тона! Он говорит правду, мы прекрасно видим, что его доводы верны, и только потому, что ничего не можем возразить, во всеуслышание заявляем, что нам не нравится его тон. Мы готовы обвинить его в надменности только потому, что он доказал неверность наших выкладок. Ничего себе, хороший выход из положения…

Никто не проронил ни слова. Нико молодцеватой походкой прошелся вокруг стола, в запальчивости, словно споря с самим собой, отрывисто изрекая: «История! Да, да, история!», «Тон!», «Приношу глубокую благодарность!», «И это ваша аргументация…»

В дверь позвонили. Присутствующие недоумевающе, переглянулись.

– Это Звиад, – сказал Нико, направляясь к двери, но Шадиман опередил его.

Вошли Силован Рамишвили и Илларион Цхададзе. Шадиман, не закрывая двери, вышел на лестницу, чтобы встретить остальных гостей, но в подъезде никого не оказалось, и, огорченный, он вернулся.

Рамишвили, ни с кем не поздоровавшись, бросил в кресло шляпу и портфель и принялся ходить вокруг стола. Цхададзе же вежливо поклонился хозяевам, поцеловал руку Текле и робко сел на стул, держа шляпу и портфель на коленях. Взглядом он следил за метавшимся вокруг стола Рамишвили.

– Я только на минутку. Позовите Звиада! – бросил Рамишвили и взглянул на Нико.

– Его нет дома, – спокойно ответил тот.

Рамишвили посмотрел на часы.

– Звиада нет дома? Ну что ж, хорошо. Я категорически заявляю, что решение ученого совета неправильно. Мы поедем в Москву, там представим диссертацию и там же защитим!

– В Москву? Почему, профессор? – удивился Нико.

Рамишвили приблизился к Нико. Он подошел так близко, что Нико пришлось отступить назад.

– Именно в Москву! – поднял голос Силован Рамишвили. – Да, да, в Москву! Там нас поймут, и там выяснится, кто прав – ученый совет или мы! Моему мнению предпочли мнение неофициального оппонента. Вы понимаете, батоно Нико, что это значит? Вам понятен их расчет? Диссертационная работа здесь ни при чем, главная причина кроется в другом! Я утверждаю, что Звиад Диасамидзе – талантливый человек, а у таланта всегда найдется противник и соперник! Так было, есть и будет! Да не смотрите вы на меня с удивлением, я вам правду говорю!

Нико отступил еще на шаг.

– Таланта никто не сможет отнять, дорогой Силован!

– Зато преградят дорогу, обрежут крылья, возьмут в оборот и принудят к покорности, а покорность и талант – вещи несовместимые! Да, талант и покорность даже одной ночи не могут оставаться под одной крышей, так-то, мой друг… А потом, кто доказал, что у Рамишвили помутился рассудок, что глаза у Диасамидзе не на месте, а разум и глаза агронома…

– Арчил Джиноридзе и… жизнь, сама жизнь! – решительно сказал Цхададзе и встал.

Рамишвили подскочил к нему, потрясая кулаками над головой:

– Ну, и кого же вы подразумеваете под этой жизнью, уважаемый товарищ доцент? Почему вы и ваши коллеги думаете, что эта жизнь не я, а кто-нибудь другой, тот же ваш Джиноридзе? Значит, только кто держит в руках лопату и серп, тот и есть жизнь? Мои знания, мои мысли, мои исследования, мои труды и бессонные ночи – не жизнь? Доцент Цхададзе и его коллеги должны бы знать, что Силован Рамишвили в свое время и серпом жал, и лопатой землю копал, и секатором резал, и на тракторе тоже сидел… И почему Силован Рамишвили не жизнь? А непременно агроном колхоза – жизнь? Ответьте мне, доцент Цхададзе!

Глаза Рамишвили метали молнии. Он бушевал, и слова его были похожи на завывание. Цхададзе, не ожидавший такой реакции профессора, не решался продолжать спор и собрался уходить.

Раздался звонок. Дверь опять открыл Шадиман. Рамишвили увидел секретаря ученого совета Левана Дочвири и поспешил ему навстречу.

– Как вы вовремя пришли, коллега! Можете себе представить, что я никак не могу убедить уважаемого Нико, что решение ученого совета неправильно, что произошла ошибка, недоразумение. Какое у вас мнение на этот счет?

– Я думаю, что все совершенно ясно, – холодно сказал Дочвири.

Ответ Дочвири не понравился Рамишвили, и он с вызовом спросил:

– А все-таки, что же вам ясно?

– Неужели вы сами не знаете?

– Нет, я ничего не знаю!

– Ученый совет вынес правильное решение, уважаемый профессор!

Профессор опять вспыхнул и, нервно рассмеявшись, язвительно бросил в лицо Дочвири:

– Не живите чужим умом!

Все смутились, не ожидая от Рамишвили такой грубости. Леван чувствовал, что возбуждение Рамишвили уже перешло в истерику и возражать ему не имело смысла, поэтому он только как можно спокойнее спросил:

– Кто вам сказал, уважаемый профессор, что я живу чужим умом?

– А мне не нужно, чтобы об этом докладывали! Мне достаточно посмотреть на человека, и я моментально догадываюсь, своим или чужим умом он живет. – Он пристально посмотрел в глаза Левану и заключил: – Вот, например, вы чужим умом живете, да, да, как раз чужим!

Это было уже чересчур, и Леван не выдержал:

– Вы сердитесь и становитесь невежливым!

– Жить чужим умом – первейшая невежливость, – грубо ответил Рамишвили, – пока Джиноридзе не выступал, ваши мозги были так (он сделал рукой жест), а после его слов сразу перевернулись, и вы, подойдя к урне, проголосовали против. А теперь вы пришли сюда, чтобы высказать родителям соболезнование! Что, попал прямо в точку? Правда-матка глаза колет!

…Хозяевам неловко. Больше всех встревожен Нико, несколько раз он пытался успокоить Рамишвили, но тщетно, и он вышел из комнаты. Текле и Лили последовали за ним.

– Не скрою, – очень сдержанно ответил Леван Дочвири, – я проголосовал против. Если бы вы заглянули себе в сердце, вы бы тоже так поступили…

– Так вероломно отрезать путь молодому ученому, – как-то утих Силован Рамишвили и другим тоном, но с прежней язвительностью продолжал: – Всадить нож в спину. Вы захотели угробить талант, но это вам не удастся, не выйдет, товарищ Дочвири! Вы думаете, я не знаю, чьих это рук дело? Мне ведь известно, что против проголосовало пятнадцать человек. Разве не так? Пятнадцать, да? Я могу назвать их фамилии! Хотите? Нет? Вам что, не по себе? Вот то-то и оно! Я прекрасно вижу, товарищ Дочвири, что вы и ваши коллеги хотите сдать меня в тираж, но рановато! Без Рамишвили вы ничего из себя не будете представлять. Ну, в конце концов, кто такой этот ваш Джиноридзе?

– Вы знаете его, – просто сказал Цхададзе.

– Я? Я знаю Джиноридзе? – удивился Рамишвили.

– Да, вы его знаете! Он ваш бывший студент, – решительно подтвердил Цхададзе.

– Мой студент? – еще больше удивился Рамишвили. – Нет… что-то не помню! Очевидно, он был бездарью, интриганом. Бездарные люди обычно озлоблены и желчны. Таких я не запоминаю!

– Этого не может быть!

– Замолчите! – с раздражением прикрикнул Рамишвили на Цхададзе. – Как вы смеете так со мной разговаривать, вы что, Джиноридзе?

– Ваш воспитанник сказал вам сегодня правду, – пришел на помощь Цхададзе Леван.

Повернувшись к Левану, Рамишвили отчеканил:

– Это вы тоже говорите с чужих слов!

– Во всяком случае, не с ваших!

– Вы, – растягивая слова, сказал Силован Рамишвили, – говорили с моих слов, товарищ Дочвири, когда я был заведующим кафедрой! А сейчас я рядовой профессор!

– Ложь! – крикнул Леван, а Рамишвили, словно приобретая новые силы, еще более разгоряченный и сердитый, накинулся на него:

– Правда, святая правда! Вы подражаете только начальству! Мнение и решение должностных лиц для вас закон, и вы являетесь не секретарем кафедры, а секретарем мнения заведующего кафедрой!.

– Я не позволю вам!..

– Не нуждаюсь! – прервал Дочвири Рамишвили. – Я не нуждаюсь ни в каком позволении… Ваше позволение пусть остается при вас, товарищ секретарь! Я вам сказал чистейшую правду, все это чувствуют, я, он (он показал на Цхададзе) и многие другие, они боятся тебя, потому что ты, – все более чеканя слог, продолжал говорить Рамишвили, – сделать дело другому не можешь, а вот испортить его – на это ты мастер… Это вы тоже великолепно доказали сегодня!

– Вы бесстыдно лжете! – бросил в лицо Рамишвили Леван и повернулся к нему спиной.

– Что вы себе позволяете, профессор? Это уже слишком, – начал было Цхададзе, но тут Силован Рамишвили накинулся на обоих:

– Слишком? Это вы слишком близко к сердцу приняли выступление Джиноридзе. Мы со Звиадом как-нибудь обойдемся без этого агронома и предъявим диссертацию в Москве.

– Конечно, после основательной переработки, – убежденно сказал Цхададзе.

– Никаких переработок! Все останется так, как есть, без изменений.

– Ведь все равно оттуда работу перешлют на заключение в наш институт, – глухо проговорил Леван.

Услышав это, Рамишвили насмешливо спросил:

– Почему в наш институт, уважаемый секретарь?

– Потому что этот труд касается грузинского сельского хозяйства.

– А что, Грузию представляете только вы? Дочвири и Цхададзе – это Грузия? Рамишвили к Грузии не имеет никакого отношения? Будьте спокойны, в Москве имя Силована Рамишвили известно… Рамишвили знает грузинскую деревню, потому что в грузинской деревне Рамишвили жил.

– В ваше время грузинская деревня была иной.

– Вы говорите чушь! – все более распалялся Рамишвили. – Да, да, чушь! Мое время – сегодняшний день! Я и мои коллеги создавали его! Мы воистину являемся зодчими нашего сегодня, а некоторые, – торящие глаза Рамишвили устремились на Цхададзе и Дочвири, – да, некоторые только и стараются ловко использовать сегодняшний день! Не упрекайте меня, что я жил в прошлом, именно поэтому я лучше, чем вы, вижу сегодняшний день!

– Не надо спекулировать на своем возрасте, – глухо, почти беззвучно сказал Леван, но Рамишвили услышал.

– Извините, молодой человек! Я в летах, но еще не старик! Вы прекрасно знаете, что некоторые старики моложе иных юношей…

…В комнату с шумом вошли Нико, Текле, Шадиман, Русудан и Лили. Они в соседней комнате прислушивались к перепалке гостей, и чаша их терпения переполнилась.

– Друзья, – пробубнил Нико, – даже между государствами устанавливается мир, а мы не можем добиться согласия между коллегами. Прекращаю войну и объявляю мир! Прошу всех за стол! Правда, мы очень опоздали, но это не моя вина…

Шадиман Шарангиа из-под руки посмотрел на стол.

– Какое великолепное угощение! Было бы жаль, если бы оно испортилось.

Это была явная бестактность, и даже Силован Рамишвили как-то примирительно посмотрел на Цхададзе и Дочвири.

– Сейчас, сейчас, дорогой Шадиман, – чтобы рассеять неловкость, отозвался Нико. – Не скучайте, друзья, застолье есть застолье, и оно имеет свои законы! Русудан, ты играй, Лили будет петь, остальные – хлопать в ладоши, а мы с Шадиманом – танцевать… Но сначала промочим горло, поднимем тост! Ну-ка, веселей! Вы садитесь здесь, рядом со мной, дорогой Силован… Тамадой буду я, своим заместителем я назначаю Шадимана.

– Я буду виночерпием, а заместителем – наш дорогой профессор, батоно Нико!

– Профессор устал… Виночерпием тоже буду я, Шадиман, – сказал Нико и взял кувшин, но подоспевший Шадиман выхватил кувшин у него из рук. – Друзья, – громким голосом начал Нико и оглядел стол, такой малолюдный, что у хозяина защемило сердце, но он не подал и виду. Ободряюще улыбнувшись Текле, он подмигнул Лили и Русудан и приказал виночерпию наполнить чайный стакан. – Друзья, с вашего разрешения я хочу предложить первый тост за сегодняшний день, – он посмотрел на Силована Рамишвили. – Да, тост за сегодняшний день, профессор!

– За сегодняшний день? – удивился Рамишвили.

– Прошу прощенья, уважаемый профессор, но я сказал именно то, что вы слышали.

В дверь позвонили. Тамада не обратил на это никакого внимания. Дверь пошла открывать Русудан.

– Папа, к тебе Джиноридзе! – холодно сказала она.

Рамишвили вскочил с места. В комнате воцарилось напряженное молчание.

– Джиноридзе? Пришел Джиноридзе? Проси его, сейчас же проси!

– Я ухожу! – резко сказал Рамишвили.

– Вам что, нездоровится, профессор? – спросил Цхададзе, однако они с Дочвири тоже встали.

Рамишвили бросил быстрый взгляд на Нико и с усмешкой посмотрел на Цхададзе и Дочвири:

– Нет! Я не вы, что подобны траве, выросшей на болоте.

И прежде чем Джиноридзе вошел в комнату, Силован Рамишвили покинул дом Нико.

Глава четвертая

Давно не было в Хемагали такой зимы.

С двадцатого декабря девятый день подряд не переставая идет снег. Все родники занесло снегом, завалило дороги и тропинки, а колодца Абесалома Кикнавелидзе вообще не стало видно.

Екатерина испугалась, что провалится крыша школы, и распустила на каникулы учеников еще до наступления Нового года.

Снег шел как раз в тот день, когда Александре Чапичадзе собирался поехать в Тбилиси. Внук Абесалома – Коки должен был помочь ему пройти по нагорью, а дальше Александре обошелся бы без чужой помощи, потому что до самой Херги дорога идет под уклон. Хотя зачем идти в Хергу? Ведь до платформы Сатевела ближе. Тбилисский поезд стоит там три минуты, а народу в такую погоду много не бывает! Забросил бы хурджин в вагон… и был бы сейчас уже с Татией, Сандро, Русудан и Резо. Что они могут подумать, не дождавшись его, ведь не было случая, чтобы Александре не приехал в Тбилиси на Новый год. Возможно, испугаются, что он заболел, и сами решат приехать… А что, если они уже в пути? Какие только глупости не лезут в голову! Если Александре не сумел пройти по заснеженному склону, то им и подавно не подняться в гору. Нет, не встречать им вместе этот Новый год.

Но какая-то надежда еще теплилась в душе Александре.

Осторожно, на ощупь спустился он по ступенькам и вышел во двор, сделал один решительный шаг и по колено увяз в глубоком снегу. Опираясь на палку, он попытался дойти до ворот, но от чрезмерного напряжения у него перехватило дыхание, лоб покрылся испариной.

Расстроенный, Александре вернулся в дом и, бросив в угол веранды хурджин, который хотел взять с собой в Тбилиси, в сердцах сильно толкнул дверь в большую комнату. Он развел в камине огонь и, отогрев руки, стал с неохотой готовить для себя трубку.

Трещит сухое буковое полено, пылает камин, в комнате тепло. У камина, понурив голову, сидит Александре, и сердце у него разрывается от горя.

Он выбил колено недокуренную трубку и зашвырнул ее на камин. Так ее недолго и сломать, но Александре сейчас не до нее.

Рассерженный вышел он на веранду и поразился: следы, оставленные им всего десять минут назад, уже занесло снегом. Нет, не дойти ему до ворот, да и дальше ворот ничего не видно.

Мир кончался у ворот Александре Чапичадзе. Не различить ни дома Абесалома Кикнавелидзе, ни школы большой Екатерины, исчезли и Хемагальские горы…

Да, воспарили горы Хемагали и скрылись вдали.

Идет снег. Одинаково белы небо и земля, белое небо слилось с белой землей, словно растворившись друг в друге, и в этом снежном круговороте белобородый Александре стал похож на деда-мороза, только хурджин его с новогодними подарками валяется на веранде. А в Тбилиси Александре с нетерпением ожидают внуки. Верно, стоят у окна, прильнув к стеклу, Татия и Сандро в ожидании дедушки. Обычно, услышав звонок, они наперегонки мчатся к воротам, чтобы успеть распахнуть перед ним калитку, и Александре с трудом протискивается в нее со своей ношей.

А Александре здесь, стоит на веранде своего дома, и в белизне, соединившей небо и землю, тщетно пытается отыскать дом Абесалома Кикнавелидзе или школу большой Екатерины. Весь мир кончается здесь, у его ворот.

А снег все валит и валит. За весь день ни один человек не прошел мимо ворот Александре. И птицы разлетелись куда-то, и свиней Абесалома не видно, а уж они-то каждый день с утра пораньше подходили к воротам и хрюкали. И не просто хрюкали, эти глупые ненасытные твари оглушительно визжали до хрипоты, пока Александре не выносил им что-нибудь поесть, после чего они удалялись, благодарно похрюкивая и виляя хвостиками. Сегодня их, видимо, испугал снег. Он спрятал дома и горы, окутал туманом Хемагали, лишил голоса волны Сатевелы, а Александре загнал в дом.

Он с неохотой затащил хурджин в комнату.

Огонь в камине чуть теплился.

На камине, грустя, стоял чичилаки.

Александре не любит новогоднюю елку, украшенную мишурой и серпантином.

Чичилаки – совсем иное дело. Александре кажется, что крестоподобный чичилаки улыбается ему, ведь он верит в его магическую силу и считает, что именно поэтому ему так повезло в жизни. Сын у него уже профессор, живет в Тбилиси, имеет собственный дом, невестка и внуки здоровы. Александре глубоко убежден, что в этом немалая заслуга чичилаки.

…Сделать чичилаки – целое искусство. Сначала очищенный от веток ствол мелкого ореха Александре подсушивает около горящего камина, а потом, зажав его между коленями, медленно и осторожно снимает с него руками кору, остальное уже сделает нож – на ореховой палке появятся длинные, одинакового размера стружки, и чичилаки готов, белый, шуршащий, как шелк, приносящий людям радость чичилаки.

Потом Александре украшает крестоподобный конец чичилаки: на одну сторону креста он надевает красное яблоко, на другую – гранат, а сам чичилаки обвивает плющом.

«Пусть все мои будут здоровы, пусть множится наш род, пусть достаток не покидает нашего дома», – загадывает Александре, уверенный, что его желания исполнятся.

Вы не любите чичилаки и не верите, что он приносит счастье? Ну что ж, не верьте! Ваше дело. Но с Александре не спорьте, не бередите его душу. Вы не сможете переубедить Александре, он не отречется от того, во что свято верит.

Устанавливайте посреди комнаты новогоднюю елку, наряжайте ее, украшайте гирляндами сверкающих лампочек, а под ней стелите вату, словно это снег, и ставьте деда-мороза из папье-маше – смотрите и радуйтесь. Хлопайте в ладоши и танцуйте… Александре же предпочитает обтесанный собственной рукой ореховый чичилаки, чичилаки, похожий на крест. Ярко алеют на нем яблоко и гранат, блестит плющ, шуршит, как шелк, чичилаки, а Александре Чапичадзе счастливо улыбается.

…Он подложил в камин большие буковые поленья, зажег лампу и поставил ее на камин.

В доме стало светло и тепло.

Застелив стол белой скатертью, он поставил посередине его чичилаки.

У Александре часов нет, но он безошибочно знает, что через два часа, да, ровно через два часа, в двери постучится Новый год.

Развязав хурджин, Александре достал из буфета двенадцать тарелок (для каждого гостя по две) и поставил вокруг стола шесть стульев. Во главе стола сядет сам Александре – это законное место хозяина дома. Справа от себя он посадит Резо, слева – Русудан… Рядом с Ревазом будет сидеть Сандро (сын должен быть правой рукой отца), рядом с Русудан – Татия (дочь у матери под крылышком), а вот здесь, напротив тамады, можно сказать, во главе другой половины стола, сядет калбатоно Екатерина – давнишний друг семьи Чапичадзе и первая учительница Реваза.

Простите! Александре совсем забыл о маленькой Эке, дочери большой Екатерины. Она неразлучна с матерью, и, конечно, в эту новогоднюю ночь они будут вместе! Господи, прости его душу грешную, как же это Александре не вспомнил про маленькую Екатерину? А где ее посадить? Рядом с Татией, что ли? Ну нет, в этом вопросе Александре ошибки не допустит. Правда, Татия еще маленькая, но, что ни говорите, женщина, а кто не знает, что такое две болтливые женщины за столом, да еще если они только познакомились. Значит, маленькую Эку надо посадить между Резо и Сандро, конечно, между отцом и сыном, и думать больше нечего.

Александре принес седьмой стул и достал из шкафа еще две тарелки.

Вынув из хурджина фрукты, он обложил чичилаки яблоками, гранатами, айвой и сушеным инжиром, а на каждую тарелку положил чурчхелу, красное яблоко и инжир. Одну бутылку водки Александре поставил около прибора тамады, другую – у прибора большой Екатерины. (Большая Екатерина женщина крепкая и легкому имеретинскому вину предпочитает водку. Правда, пьет она не больше трех рюмочек за вечер.) А стаканы? В спешке Александре совсем забыл о них и приносит свои извинения, ошибка сейчас же будет исправлена. Для женщин он достал старинные граненые рюмки на высоких ножках, а для мужчин – словно перетянутые в талии стопки и два рога. (Сандро еще мал, чтобы пить из рога, да и ни к чему это. А вот тамада и глава семьи должен благословить приход Нового года, непременно выпив из рога.)

Кого еще не хватает за этим новогодним столом? Господи, силы небесные, а Гуласпир и калбатоно Кесария?! Гуласпир Чапичадзе вечно упрямится: он считает, что должен встречать Новый год в своем доме, и поэтому наотрез отказался прийти к Александре. У Гуласпира горит яркий огонь. Около камина за маленьким столиком сидит напротив своего мужа Кесария, и он изводит бедную женщину: «Ну-ка, Кесо, возьми стакан и давай выпьем за наших соседей! Ну же, женщина, я тебе говорю, бери свой стакан! Ты что, не слышишь? Я к тебе обращаюсь! Уже чокнулся с тобой!» Задремавшая было Кесария вздрагивает и неохотно поднимает стакан, но пить, конечно, не пьет. Разве может Кесария выпить столько вина? А Гуласпир, произнося очередной тост, снова обращается к ней: «Пей, жена, ведь это новогодняя ночь, пей назло врагам. Ну-ка, попробуй и пропусти рюмочку!» И тосты у него не кончаются. Уже кажется, что он иссяк, ан нет, у Гуласпира готов новый велеречивый тост, в котором он не забыл упомянуть даже ту опустевшую теперь часть деревни, где раньше жили Джиноридзе… А разве можно забыть о хергском рынке, если Гуласпир живет благодаря ему? Его можно видеть там каждое воскресенье.

…Александре так задумался о Гуласпире, что перестал накрывать на стол. Да, так чего же еще не хватает на этом новогоднем столе? Осталось поставить только то, что пока еще готовится в кухне… Посреди кухни горит небольшой огонь, – Русудан не любит сильный огонь, говорит, что у нее от него болит голова… Эх, блаженной памяти Мелик не боялась огня, наоборот, она ему радовалась, все подкладывала и подкладывала хворост, чтобы огонь трещал и пылал вовсю. У нее в кухне всегда было так светло, огонь полыхал так сильно, что пробившийся сквозь щели свет освещал чуть ли не весь двор… То, что ей надо было сварить, быстро варилось, то, что жарилось, приятно шипело и потрескивало…

…Моя невестка немного медлительная! Хачапури^[3]-то она уже поставила, а вот куры еще не готовы, и ветчина не отварена, а ведь ей помогают и муж, и, наверное, дети… Эх, моя Мелик одна все успевала, а я только мешался и поддразнивал ее… О-о, что за женщина была покойная Мелик! Я ее поторапливаю, а она в ответ только смеется, подождешь, мол, немножко, не умрешь… Одно удовольствие было смотреть, как она снимала кастрюлю с огня или вынимала из кеци^[4] ровные румяные мчади!.. А моя невестка испекла такие тонюсенькие хачапури, что на них дунуть один раз как следует, и они перелетят прямо во двор к Абесалому Кикнавелидзе.

Конечно, время уже позднее, и детям пора спать, но новогодняя ночь исключение. Не стоит их укладывать и портить им праздник. Пусть они вместе со взрослыми встретят Новый год за праздничным столом. Кухня – не место для детей, и Татии с Сандро там делать нечего. А вот Резо приходится помогать жене: кур он уже пожарил, а поросенок еще не совсем готов, его надо еще чуть-чуть подержать на огне, и, чтобы не пережарить его, Реваз старается как можно быстрее поворачивать шампур; достав из кастрюли вареную ветчину, он положит ее на большое деревянное блюдо, чтобы остудить. Потом он войдет в марани и вскроет новогодний кувшин с вином. Пусть Татия с малых лет приучается к хозяйству, смотрит на мать и учится! А Сандро незачем торчать в кухне, и дедушка Александре сейчас же позовет его.

Он открывает дверь и кричит:

– Сандро! Сандрикела! Вну-у-чек!

Сандро быстро поднимается в дом.

Разве вы не знали, какой у Александре послушный внук?

– Ну, что с ужином, внучек? Скоро будет?

– Скоро.

– А ты случайно спать не хочешь?

– Хочу, но не лягу!

– Молодец! Ты ведь уже не маленький, скоро восемь исполнится.

Сандро с гордостью выпрямляется.

А чтобы маленький Сандро не заснул до наступления Нового года, дедушка Александре расскажет ему сказку.

Александре знает их великое множество, и внук готов слушать его без конца. Удивительно, что Сандро моментально забывает сказки, рассказанные в Тбилиси. Может быть, это происходит оттого, что одним глазом он смотрит на экран телевизора, где идет война, рвутся гранаты и рушатся дома… В Хемагали же нет телевизора, не взрываются гранаты и не взлетают на воздух дома. Во дворе неслышно идет снег, тихо гудит камин, в доме покой, и рассказанная в этой первозданной тишине история приобретает особое очарование. Да, сказка, рассказанная в тишине, особенно красива.

Тихо, убаюкивающе воркует камин, иногда вдруг выскочит головня и, шипя, выбросит крошечное пламя, но тут же затихнет от удара ноги Александре. Сандро сядет на низкую скамеечку и, придвинувшись к дедушке, положит голову к нему на колени. На дворе не прекращаясь идет снег, а около камина тепло и уютно, сидят дедушка с внуком, внук слушает, а дедушка рассказывает ему сказку.

– …Жил да был дрозд-певун,

Боже наш милостивый…

Было то или не было,

Лучше бога ничего не было!

Жил один государь.

И был у него единственный сын.

Звали его Мзечабуки.

– Какое хорошее имя Мзечабуки, правда, дедушка? – спрашивает Сандро.

– Хорошее.

– Мзечабуки ведь был красивый и смелый, да?

– Да, красивый и смелый.

Сандро поднимает голову с дедушкиных коленей и смотрит ему в лицо:

– А почему меня не назвали Мзечабуки? Разве я не смелый?

– Смелый? Ты еще маленький, внучек. Вот вырастешь большой и станешь таким же храбрым, как Мзечабуки. Сандро тоже хорошее имя, и этим именем тоже называли храбрецов!.. Если хочешь, – погладит внука по голове дедушка, – я назову сына государя Сандро.

– Нет, пусть он будет Мзечабуки.

– И вот прошло какое-то время… Прошло время, и у того государя умерла жена. Да, умерла жена государя, и Мзечабуки стал сиротой. Вскоре государь опять женился и привел в дом новую жену.

– Новую жену? – удивился Сандро.

– Да! Ведь Мзечабуки нужна была воспитательница, а стране – государыня.

Сандро, вздрогнув, теснее прижимается к коленям дедушки Александре.

– Если моя мама умрет, папа тоже женится во второй раз?

– Тсс! Замолчи! – сердится Александре. – Твоя мама не умрет.

– Почему?

– Твоя мама не умрет, потому что… Потому что… Она же у тебя совсем молодая, а молодые не умирают!

Довольный своим ответом, Александре потреплет внука по волосам своими старческими руками, а Сандро решит, что его дедушка все знает, раз так хорошо ответил на каверзный вопрос.

Сандро, как будто успокоившись, поднимает голову с колен Александре и, незаметно запустив свои маленькие теплые пальцы ему в бороду, улыбнется деду.

– Дедушка, а Мзечабукина мама была старая?

Тут уж Александре рассердится: где это видано, чтобы мальчишка чуть ли не на каждом слове перебивал взрослого! Сказку не дает спокойно рассказать! Каковы сегодняшние дети, а? Все-то они знают, все замечают и ничего не прощают. Вы только подумайте! Ему еще и восьми лет нету, а он какие вопросы задает? Еще и спорит со мной! Этакий-то малец!

А все-таки почему именно эта сказка вспомнилась Александре в эту новогоднюю ночь?

…Смерть слепа, а вдруг и вправду Русудан умрет? Нет, это невероятно! А почему все же у Сандро с языка сорвался такой вопрос? Возможно ведь, что всевышний, разгневавшись на семью Чапичадзе, убьет его невестку. Что тогда? Как тогда поступит Александре Чапичадзе? Второй раз он не позволит Ревазу жениться, не будет на это его отцовского благословения. Не пустит Александре в дом чужую женщину! Ни за что не пустит! Но Резо молод и, если его все же черт попутает, пусть женится, но внуков-то Александре новой невестке не отдаст, будет растить их сам. Сам воспитает Татию и Сандро. Пусть покарает его бог, если он не сдержит своего слова!

– …Так вот, – продолжает сказку Александре, – мать Мзечабуки была молодая женщина, но… но она была неизлечимо больна!

Он берет в ладони голову Сандро и смотрит внуку в глаза.

– Только не спрашивай меня, как называлась та болезнь, запамятовал! Не помню, хоть убей! Когда жена государя заболела, он созвал всех своих приближенных и велел им привести всех лекарей своей страны и соседних государств, но и они ничего не смогли сделать, проклятый недуг был неизлечим, и… государыня умерла. Да, умерла она. А почему, внучек, ты спросил о своей маме? Она молодая, здоровая женщина, ей не грозит эта ужасная болезнь, и она не умрет… Да посиди ты спокойно! Так хорошо, когда тихо, просто отдыхаешь в тишине… Ну, наконец-то! Кажется, твоя мать поднимается по лестнице, прислушайся, внучек… Да, тяжело идет – видно, несет нам много вкусного… Встань-ка и открой ей дверь.

Сандро подбегает к двери, распахивает ее, и в комнату входит Русудан, держа обеими руками большой деревянный поднос с хачапури, ветчиной, курами и гозинаками^[5]. Она ставит тяжелый поднос с обильным угощением на стол и провозглашает:

– Пусть все мы будем здоровы и пусть множится наша семья!

Русудан, как всегда, первой переступает порог своего дома в новогоднюю ночь.

Соседи тоже считают, что у нее «счастливая нога», и поэтому радуются, если именно она первой войдет в их дом в новом году.

Следом за Русудан появляется улыбающийся Резо: в правой руке у него полный кувшин вина, а на левой – спящая Татия. Ай-яй-яй, такая большая девочка и заснула перед самым Новым годом! Сама виновата, что ей нужно было в кухне? Если бы матери помогала! Лучше бы пришла вместе с Сандро, а то вообразила себя уже барышней. Ей, видите ли, стыдно слушать сказки! Все будут Новый год встречать, а она пусть спит… Но дедушке жаль Татию, которую отец кладет на тахту. Резо посмотрит на часы и наполнит стаканы:

– С Новым годом, отец! Здоровья и процветания нашей семье!

Чокнувшись, отец и сын осушат стаканы и поцелуют друг друга.

Откуда-то подует ветерок, и крестообразный чичилаки зашуршит, заблестят надетые на крест гранат и красное яблоко, зашуршит плющ.

Александре обнимет и поцелует невестку, на цыпочках подойдет к тахте и осторожно, стараясь не разбудить, поцелует спящую Татию и вложит ей в руки красное яблоко. Она обрадуется, когда, проснувшись, увидит яблоко, и, конечно, догадается, от кого оно. Может быть, она рассердится за то, что дедушка не разбудил ее, но ведь сама виновата, что проспала встречу Нового года. Что ей нужно было в кухне? Ну, что она там хотела? Если бы еще родителям помогала. Ну, да пусть спокойно спит, всевышний уготовил ей еще много-много новогодних ночей…