Текст книги "Большая и маленькая Екатерины"

Автор книги: Алио Адамиа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)

Зураб по очереди подсек все три удочки, но на них ничего не было, и он снова закинул их в воду. Сердито пробурчав, что у него невезучий день, словно в этом была виновата я, он с раздражением спросил, почему именно сегодня я захотела сюда прийти.

– Правильно делают охотники и рыбаки, что прячутся от женщин! Ты была в Хевсурети? Не была, вот и не знаешь, что в день, когда охотник идет на охоту, женщина не имеет права войти в его комнату. Да, вот так-то… Сегодня утром Саломэ проснулась до моего ухода. Интересно, почему это она так рано поднялась? Вот я устрою ей взбучку, когда вернусь.

В ведре плавало штук пять мальков. «Всю рыбу в Сатевеле уничтожили», – с сожалением сказала я, а Зураб словно только этого и ждал, взорвался:

– И ты тоже хороша, неудачу приносишь. Конечно, любая женщина приносит охотнику и рыбаку неудачу, а ты что, из другого теста, что ли… – Он хотел сказать что-то резкое, но в последний момент сдержался и милостиво бросил: – Что, у тебя случилось что-нибудь?.. В такую даль пришла…

– Я пойду, – с укором глядя на него, сказала я.

– Пойдешь? Какой теперь смысл в твоем уходе? Раз пришла, оставайся. Перекусим немножко, верно, проголодалась, – сказал Заруб, снимая с ветки хурмы корзину.

После третьего стакана вина лицо у него раскраснелось. Я тоже выпила. Охлажденная в Сатевеле «изабелла» была приятна на вкус.

– Неужели ты так просто, ни с того ни с сего пришла? – хитро спросил Зураб.

– Вы каждый день сюда ходите?

– Каждый день…

– В такую даль?

– Это для тебя далеко!

– А когда дождь идет? Что вы делаете в дождь?

– В дождь?

Пауза.

– Поставил шалаш, и все дела!

Я огляделась вокруг. Шалаша нигде не было видно.

– Не видишь, и я не покажу! – решительно сказал Зураб и, наполнив стакан, протянул его мне, а сам уставился на водоворот. – «Был странником, и вы приютили Меня», – шепотом, как молитву, произнес он и посмотрел мне в лицо. – Я хожу сюда с того самого дня. (Он имел в виду день, когда он ушел из школы.) Стоит мне не прийти, и водоворот сразу загрустит, а как только я появляюсь, он начинает радоваться и изо всех сил шуметь. Сейчас как шумит, слышишь? Слышишь ведь?

Я кивнула.

– А вот когда мы с тобой уйдем, он притихнет. И этот камень, – он погладил большой камень рукой, – скучает без меня и ждет моего прихода. Удивляешься? Это мой камень. Я прихожу, и он что-то шепчет мне. Я стелю на него мешок, сажусь и настраиваю удочки. «Ибо алкал Я, и вы дали Мне есть», – шепчу я для себя, следя за ними. Маленькие рыбки-разбойницы играют с удочками, но меня не проведешь, и я не стану доставать их из воды. Вода в этом месте мутная, я рыб не вижу, и они меня тоже, но они знают, что у меня на камне постелен мешок, я на камне сижу крепко и глаз не свожу с удочек. Этих червяков я надел на крючки, чтобы их обмануть, и они ведут себя очень осторожно… Я этого, конечно, не вижу, но наверняка знаю, что это так, и удочки не вынимаю из воды. Мелюзга постепенно смелеет и начинает более решительно хватать червей, и вот, увидев это, большая рыба не выдержит и подплывет к средней удочке – она самая большая, – вильнет хвостом, распугает мальков, накинется на удочку, проглотит наживку и бросится наутек!.. Броситься-то бросится, но Зураб Барбакадзе твердо сидит на камне, у него крепкая рука, он ловко подсечет удочку, и на траве забьется рыба. «Ибо алкал Я, и выдали Мне есть!» – громко сказал он и поднялся. – Пока я сюда не приду, моей душе словно чего-то не хватает…

Пауза.

– Да, этой реки и водоворота, этого леса и замшелого камня мне не хватает! Приду, услышу шум водоворота, и моя душа возрадуется, разум прояснится, глаза станут зорче, рука – тверже! – фальшивым голосом патетически произнес Зураб, словно обращаясь с эстрады к публике.

Он внимательно посмотрел на меня и, заметив мою улыбку, смутился и покраснел.

Сев в стороне от меня, он снова уставился на водоворот.

Я тоже смотрела на водоворот, украдкой поглядывая на Зураба.

Краснота сошла с его лица, и он стал бледным, как бумага. На лбу у него собрались морщины, словно он сердился, но глаза смеялись.

– Значит, не протекла? – громко сказал он и улыбнулся.

…Прошлогодний сентябрь. Дождь. Раннее утро. Зураб встает и на цыпочках выходит в кухню, стоя завтракает. Он должен прийти в школу пораньше. Летом крышу школы немного подновили, заменив прогнившие места, но день назад в Хемагали был такой ураган! Странно, ведь здесь не бывает сильных ветров, хемагальский ветер – это всего лишь легкое дуновение, откуда только взялся тот ураган? Он наверняка повредил крышу, а накануне всю ночь лил дождь, и, может статься, крыша протекла. Зураб пораньше придет в школу и поможет сторожу. Потом подойдут учителя и ученики старших классов и тоже не останутся без дела. На чердаке полно дранки, крышу быстренько приведут в порядок – и делу конец.

Дождь. Туман.

Несмотря на вязкую грязь на дороге, Зураб идет быстро. На школьном дворе ему навстречу спешит сторож. Он не удивлен столь ранним приходом Зураба.

– Протекла? – спрашивает Зураб сторожа.

Сторож улыбается.

– Значит, не протекла?

И Зураб тоже улыбается.

«Значит, не протекла?»

Лоб в морщинах. Бледное лицо. Теперь уже глаза не смеются. Они чуть прищурены, и видны набрякшие веки.

– Значит, не протекла, – тихо, шепотом сказал он. Его глаза из-под опущенных век устремлены на водоворот, но мыслями он в школе.

…Школа. Десятый класс. Звонок на третий урок. Вместо Зураба в класс входит Екатерина. Класс молчит. «Садитесь», – говорит Екатерина, и ученики бесшумно садятся. Они делают это тихо совсем не потому, что Екатерина директор школы, нет, они любят ее. Екатерина хороший педагог, она знает свое дело, вкладывает в учеников всю свою душу, поэтому ее так любят и уважают. Когда Екатерина объясняет урок, кажется, что она просто беседует со своими учениками, и каждый раз класс слушает ее затаив дыхание. Ученики Зураба Барбакадзе забыли своего учителя и полюбили Екатерину, и в этом нет ничего удивительного.

Екатерина объясняет десятому классу новый урок, а Зураб – на Сатевеле. Водоворот. Холодный, замшелый камень. На камне лежит сложенный вчетверо мешок. На этом камне сидит Зураб. Удочки заброшены в Сатевелу, и он ловит мальков. Хотя нет, справедливости ради надо сказать, что иногда ему и крупная рыба попадается. Он сердит на Сатевелу? Не может быть! Когда он оставил школу и не находил себе дома места, разве Сатевела не дала ему убежища?

«Был странником, и вы приютили Меня».

Видите те вязы? Там их три, но они стоят так близко друг к другу, что издали кажутся одним деревом, – за ними, отсюда его не видно, стоит шалаш Зураба. Стенами ему служит забор, крыша сделана из осоки, и в ней отверстие, служащее дымоходом. В дождливую погоду в шалаше у Зураба горит огонь, и в подвешенном над ним на цепи котле варятся мальки. Нет, не только мальки, и сатевельский усач тоже… Зураб прибил к широкой доске четыре ножки, вместо мутаки положил на нее оструганное полено, и в дождь он любит отдохнуть на этом деревянном ложе. Мирно потрескивает огонь, в котелке варится рыба… Нет, Зураб нисколько не сердит на Сатевелу…

«Был странником, и вы приютили Меня».

Он говорит это шепотом, словно в шалаше есть еще кто-то, кто может услышать его.

Зураб встанет со своей деревянной постели, снимет с огня котелок и разложит сваренную рыбу на крапивные листья. Рыба обсохнет, и можно завтракать. Он вынет из корзинки мчади, сыр и маринованный лук-порей. В кувшине у него холодная «изабелла», но утром он не будет пить вино, ведь он должен идти в школу. Правда, к сатевельскому усачу стаканчик холодного вина не помешал бы, но нет, ни в коем случае… У него урок в десятом классе… И как раз первый. Скорее за завтрак, чтобы не опоздать, батоно Зураб! Ну, вот и все! С завтраком покончено! Входя в класс, он обязательно кашлянет, чтобы предупредить учеников и дать им возможность усесться за парты. Делать перекличку не нужно, все на месте…

Сатевела. Дождь. Туман. Крытый осокой шалаш. Посередине горит огонь. Зураб лежит на своем деревянном топчане. В котелке варится сатевельский усач. В кувшине холодная «изабелла». В корзинке мчади, сыр и маринованный лук-порей. Не смотрите под топчан, там сложены книги, тетради и карандаши, стоит чернильница с ручкой. Давайте заглянем в тетрадку Нателы Чапичадзе! Нет, нет, эту тетрадь Зураб сам посмотрит. «Записки путника» Ильи Чавчавадзе» – написано крупным красивым почерком Нателы. Основная мысль произведения, пишет она, выражена писателем в словах мохевца: «Мы должны принадлежать самим себе». Верно, именно в этом заключается философия «Записок путника». Зураб специально хранит старые тетради десятиклассников здесь, в шалаше, и в дождь любит их перелистывать. Он хмурится, если заметит пропущенную ранее ошибку. Тогда он отложит тетрадь в сторону, заглянет в учебник литературы и начнет урок.

«Сегодня мы приступаем к изучению поэмы Акакия Церетели «Торнике Эристави»… Это поэма историческая…»

Рыба уже остыла, и можно завтракать, батоно Зураб. В корзине мчади, сыр и лук-порей. В кувшине холодная «изабелла». Она очень хороша с сатевельским усачом. В школе вас не ждут, и вы туда идти не собираетесь, так что можно пить сколько захочется, можно даже как следует напиться, а потом прилечь на топчан с деревянной мутакой и заснуть. От этого никому вреда не будет.

Солнце уже в зените, и в воздухе ни малейшего движения. Стало жарко. Таким неподвижным воздух бывает только перед дождем. И Сатевела притихла. Зураб неподвижно сидит на большом камне и, прищурив глаза, смотрит на водоворот. Да, смотрит на водоворот, что-то шепчет ему и не видит ничего вокруг, ни вязов, кажущихся издали одним деревом, ни своих удочек, ни меня.

– Завтра понедельник, – между прочим сказала я.

Он искоса взглянул на меня.

– После воскресенья идет понедельник? – с иронией в голосе спросил он и, схватив удочку, стал вынимать ее из воды. Сначала он делал это медленно, но потом, почувствовав, что на ней что-то есть, встал и резко подсек ее.

На удочку попался бычок размером не больше самого крючка удочки. Самое удивительное, что у этого бычка совсем не было туловища, только голова и хвост. Голова величиной с орешек и крошечный, как запятая, хвостик. Я его еле разглядела и громко рассмеялась. Зураб сердито взглянул на меня и снова закинул удочку с бычком в воду, пробурчав: «Эх, сглазила». Я догадалась, что это относилось ко мне.

– За воскресеньем идет понедельник? И что? – сердито спросил он.

– Десятиклассники устраивают диспут, – спокойно сказала я, не сводя с него глаз.

Пауза.

Зураб повернулся ко мне спиной.

– Тебе пора уходить, Эка! – решительно объявил он и кашлянул.

– Мы пойдем вместе, – очень спокойно сказала я и глотнула из стакана вина.

– Я останусь здесь допоздна.

– Я тоже.

– Я тропинку наизусть знаю, а тебе трудно будет идти.

– У меня есть карманный фонарик, – со злорадством сказала я и допила оставшееся в стакане вино.

– Ты кого-нибудь любишь, Эка?

Я не ожидала такого вопроса и растерялась. Почувствовав, что мое лицо заливается краской, я чуть не задохнулась от стыда и долго молчала, прежде чем пришла в себя.

– Никого! – с облегчением вздохнула я и попыталась изобразить на лице улыбку.

– Смеяться здесь нечего, Эка! Ты что, решила идти по стопам своей тети?

– А чем это плохо?

– В жизни много других путей! – стараясь быть ласковым, сказал он.

– Для меня этот путь проложила тетя!

– Тетя? – спросил он и посмотрел на меня.

Пауза.

Теперь рассердилась я.

– Почему вы удивляетесь? Моя тетя определила мой жизненный путь, – убежденно сказала я. – Да, тетя! Выкройку моей жизни сделала моя тетя, выкройку вашей жизни – ваши родители, вы же, в свою очередь, – выкройку жизни вашего сына! Вы спросите, а как же школа, – школа дает нам знания, а тот, кто нас растит и воспитывает, дает нам душу. Вот душа моей тети переселилась в меня… Это происходит само собой, совершенно естественно, и тут теории не нужны, батоно Зураб!

– Ты что, уже усыновила кого-нибудь? Почему я ничего об этом не знаю?

– Еще успею! – сказала я.

– Гордость губит людей, – многозначительно сказал Зураб и подсек удочку. На ней болтался тот же смешной бычок.

– Земля. Вода. Воздух. Огонь. – Он задумался.

– Бычок! – пришла на помощь я.

Он сердито посмотрел на меня, размахнулся и швырнул удочку на середину реки.

– Земля. Вода. Воздух. Огонь… Эпикур! – голосом Зураба сказала я и улыбнулась.

– Да, Эпикур! – взорвался Зураб – Эпикур осуждает гордыню, а ты гордая.

– Я гордая? – удивилась я.

– Конечно! Это тетя вырастила тебя гордой! Ты с детства была такая, уже в первом классе… Поверить, что тебя никто не любит?

Пауза.

– Нужно, чтобы и я любила!

– Только доброе сердце может полюбить, Эка! – сказал он и, подойдя ко мне, ласково похлопал меня по плечу. Потом наклонился к моему уху и почему-то прошептал: – Твоя тетя была хорошая женщина, Эка, но недотрога, и ее руки никого не согрели… Да, никого не согрели ее руки… – Неожиданно он перевел разговор на другое: – Так за воскресеньем, стало быть, следует понедельник? А что произойдет в понедельник?

У меня защемило сердце, а по телу пробежали мурашки. Мне показалось, что я стала совсем маленькой, постепенно из поля зрения исчез водоворот, Зураб и те три вяза, которые издали казались одним, и большой камень. Я словно повисла в воздухе – я есть, и нет меня… «Эка, для кого-то надо жить», – послышался мне голос тети, и я снова увидела Зураба. Он сидел около меня и что-то бормотал. Кажется, он опять пробурчал – «ее руки никого не согрели», и этот добрый и красивый старик показался мне уродливым и злым.

Я решила уходить и встала.

– Ну, а при чем же понедельник, Эка? – спросил он и тоже поднялся.

Казалось, Зураб стал меньше ростом, он еле доставал мне до плеча, и его скрещенные на груди руки дрожали. Мне стало его жалко.

– Завтра у десятиклассников литературный диспут.

– Ну и что? – холодно бросил он и повернулся ко мне спиной.

Пауза.

– Что они обсуждают? – словно между прочим поинтересовался Зураб.

– «Отцеубийцу».

Он вздрогнул и, обернувшись, пристально посмотрел мне в глаза.

– Ничего другого они найти не могли? «Отцеубийцу» сколько раз обсуждали!

– Они хотят, чтобы вы были председателем, – примирительно сказала я.

– Я? Я – председателем? – Он был явно удивлен, лицо его залилось краской и глаза как-то странно заблестели.

– Пошли! – сердито сказал Зураб. Он поставил в корзину кувшин с недопитым вином, сложил в нее тарелки и стакан, а остатки сыра и мчади бросил в водоворот. Вытряхнув мешок, Зураб накрыл им корзину. – Пошли! – бросил он мне и, схватив корзину, зашагал.

– А удочки? – воскликнула я.

Зураб остановился, глядя на водоворот, где смешно «клевала носом» удочка, которую он туда забросил. Над водой показывался то один, то другой конец удилища, точно удочка удила сама. Зураб рассмеялся. Подойдя к реке, он осторожно вынул из воды две другие удочки и положил их на берег. Заглянув в ведро, он опять улыбнулся и бросил мальков в водоворот. Потом, вдруг посерьезнев, сказал мне:

– Что ты стоишь как вкопанная? Пошли!

И мы пошли.

Зураб впереди, я – за ним. Тропинка свернула к лесу. Деревья стояли плотной стеной, и сразу стало темно.

– У тебя фонарь есть?

– Есть, – сказала я и, достав из сумки фонарь, посветила на тропинку.

– Выключи и иди следом за мной, – сказал Зураб и пошел медленнее.

Я так и сделала.

Когда мы вышли из леса, солнце уже зашло, но со стороны Сатевелы словно струился белый свет, освещавший тропинку.

– Ты не устала? – заботливо спросил Зураб.

– Нет!

Мы подошли к мельнице. Там никого не было видно, только слышался шум выбрасываемой из желоба воды.

– А я вот устал, – сказал Зураб. Опустившись на траву, он протянул мне мешок.

– Не хочу! – сказала я и тоже села прямо на траву.

Зураб закурил.

– Ты не спешишь, Эка?

– Нет.

Мы помолчали.

– Что-то ты сердитая, – начал было он и, сильно затянувшись сигаретой, закашлялся.

Не может быть, чтобы он устал, ведь мы шли под гору. Просто еще не совсем стемнело, и он боится встретить по дороге кого-нибудь из знакомых. Я уверена, что только поэтому он задержался у мельницы.

– Что передать ученикам?

Он встал, бросил сигарету и поднял корзину.

– Пусть сами дискутируют и сами председательствуют! Пошли!

Он пошел вперед, а я опять за ним. Сначала Зураб шел медленно, а потом вдруг заспешил. У мостика он остановился.

– Посвети!

Я достала из сумки фонарь и зажгла его. Зураб отошел в сторону.

– Теперь ты иди вперед, – тоном приказа сказал он.

Я пошла. За мостиком начинался подъем, и я шла очень медленно. Когда мы вышли на проселочную дорогу, послышался лай собаки.

– Это она на свет фонаря лает, выключи! – тихо, почти шепотом сказал Зураб.

Когда я выключила фонарь, он тяжело положил мне на плечо руку:

– Почему все-таки выбрали «Отцеубийцу», Эка?

– Они сами выбирали.

Он помолчал.

– «Отцеубийца» обсуждался много раз… Ну, раз уж решили, пусть сами и председательствуют. До свидания, – он протянул мне руку.

Оказывается, мы уже вошли в деревню и стоим у ворот Гуласпира Чапичадзе. В доме у него горел свет.

– Вы к Гуласпиру идете?

– Нет, домой.

– Какой дорогой? – удивилась я.

– Я здесь сверну, а от источника мой дом совсем близко. – Сказав это, он ушел.

Я крикнула ему: «До свидания!» Он остановился, но ничего не ответил. Может быть, он помахал мне рукой, но в темноте я не увидела. Я решила, что Зураб сочинил про источник, потому что никакого источника поблизости не было. Наверное, он знал тайную тропинку, по которой возвращался домой, скрываясь от односельчан. Сейчас он выговорит жене за то, что она научила меня, как его найти на Сатевеле. Скажет, что, мол, надоела за целый день со своей болтовней, – наверняка так скажет, да и то, что с пустыми руками с рыбалки вернулся, тоже на меня свалит. Как будто такого с ним раньше никогда не случалось.

…Свернув с проселочной дороги, Зураб, крадучись, прошел мимо двора Гуласпира Чапичадзе, потом зажег спичку и, найдя начало тропинки, пошел вдоль кукурузного поля.

– Обсуждают «Отцеубийцу»! Все-таки почему именно «Отцеубийцу»? Неужели правда десятиклассники меня не выдали?

Миновав кукурузное поле, Зураб опустился на одно колено и пошарил рукой. Холодная вода показалась ему очень приятной.

«Эка подумала, что я солгал про источник. Вот он, мой источник».

Он легко перешагнул через забор. В доме над камином тускло светила лампа. Зураб оглядел двор – кукуруза собрана, стебли ее срезаны. Видно, сын, невестка, внуки и Саломэ устали и рано легли спать. Зураба никто не ждет, и он никого не потревожит.

Он легким шагом прошел через двор, повесил корзину на столб и осторожно открыл кухонную дверь.

В очаге горел огонь, а на скамеечке, обхватив колени руками, дремала Саломэ.

«А я-то думал, что все спят».

Ему стало жалко Саломэ.

«Я сегодня так рано встал, а она уже была на ногах. И не только была на ногах, но успела приготовить для меня горячий завтрак. По крайней мере на час раньше меня поднялась. И еды мне на дорогу собрала… Верно, с самого утра кукурузой занялись, как следует поработали, – почти половину гектара убрали. Конечно, устали, даже очень устали! Как легли, так и заснули мертвым сном, – а она, бедная, сидит здесь, мчади к огню придвинула, чтобы не остыло, и дремлет, дожидаясь меня».

– Пришел? – не поднимая головы с колен, спросила Саломэ.

– Да, пришел.

Пауза.

– Почему без меня собрали кукурузу? И стебли тоже срезали! Надо было, чтобы они подсохли немного! – громко и сердито сказал Зураб.

Саломэ, зевая, подняла голову.

– Утром Гуласпир приходил. Сказал, что с завтрашнего дня дожди начнутся.

– А ему кто сказал? – усмехнулся Зураб.

– Материнские колени! У нее всю ночь ноги ныли, спать не дали… Ты сам-то не чувствуешь, как душно?

Саломэ совком разворошила угли и встала. Вспыхнувшее полено осветило кухню.

– Ты что, не ужинала? – посмотрев на стол, удивился Зураб.

– Тебя ждала, – шепотом сказала Саломэ и достала из шкафчика кувшин. – Мы квеври^[8] открыли.

– Какой? – сердито спросил Зураб, забирая у жены из рук кувшин.

– Гиоргия! Других же нет.

– Гиоргия? – вспыхнул Зураб. – Почему вы это сделали? Мы же собирались открыть его квеври в его день рождения!

Она вздрогнула.

«Утром сам велел открыть большой квеври с вином для дня рождения Гиоргия и посмотреть, не прокисло ли оно, чтобы не опозориться перед гостями, как в прошлом году, – день рождения-то уже завтра. А сейчас рассердился, что открыли… Якобы он говорил, что это надо будет сделать в самый день рождения… Неужели Зураб забыл, что сказал утром?»

Зураб попробовал вино, отлитое в маленький кувшин, и оно ему показалось кислым.

– В этом году надо будет Гогино вино налить в самый большой квеври и зарыть его как можно глубже в землю, чтобы вино хорошо сохранилось.

…В дом они вошли на цыпочках, но Гоги все же услышал и приподнял голову с подушки. Саломэ, приложив палец к губам, показала, чтобы он молчал.

Открытая веранда была завалена кукурузой, а в доме стоял запах парного молока.

– Дедушка рыбу принес? – шепотом спросил у Саломэ Гоги.

– Да, принес.

– Живую?

– Живую! Тш-ш, спать надо! – сказала Саломэ и пододвинула внука к стене.

Зураб внес лампу в свою комнату.

На столе лежало письмо.

«Батоно Зураб!

Мы знаем, что завтра вам исполняется шестьдесят лет, и наша школа хочет отметить это событие. Просим вас не ходить завтра на Сатевелу на рыбалку. Педколлектив школы».

«Значит, Эка нарочно сказала мне про диспут, хотела меня обмануть?»

Он закурил сигарету, потушил лампу и, выйдя на веранду, осторожно сел прямо на кукурузные початки.

«Они ничего не знают, а то не свалили бы кукурузу на веранде…»

Жарко.

«Ночь и такая жара?»

Он посмотрел на горы Санисле.

Низко, очень низко опустились облака.

«Исполнилось шестьдесят лет бывшему учителю Зурабу Барбакадзе!.. Большое дело! Историческое событие! Торжественное заседание. Вступительное слово. Доклад. Поздравления и подарки. Потом, дорогие мои, юбиляр поблагодарит присутствующих. Потом концерт, песни, танцы, пир горой и нескончаемые тосты…

Ведь десятиклассники обсуждали «Отцеубийцу». Обманула меня Эка?

Письмо наверняка она принесла. Дома меня не оказалось, вот она и пришла на Сатевелу. Начала говорить обиняками – мол, за воскресеньем идет понедельник. Завтра понедельник, и десятиклассники устраивают диспут, а председателем приглашают Зураба Барбакадзе… Как у нее все складно получается!

Зураб Барбакадзе придет в школу, а ему сюрприз: какой там литературный диспут! Празднество, большое празднество! Зурабу. Барбакадзе исполнилось шестьдесят лет!

Школьная веранда – сцена, школьный двор – зал.

На сцене стоит длинный стол, чуть поодаль на небольшом возвышении – кресло.

В кресле сидит юбиляр. В президиуме – бывшие ученики юбиляра – инженеры, врачи, учителя и агрономы, которые приехали специально на этот праздник из разных уголков Грузии. На сцене и во дворе столько народу, яблоку негде упасть. Шумно. Екатерина встанет и позвонит в колокольчик, призывая к тишине. Все замолкнут.

На меня она даже не посмотрит. От стыда она даже и взглянуть не посмеет в мою сторону.

…Вчера я попросил колхозного шофера, чтобы он завтра привез мне с Санисле дров, а он удивился.

– Завтра? В воскресенье?

– Да, завтра!

И отказался наотрез. Завтра, мол, еду в Хергу, гостей должен привезти. Подмигнув, он хитро улыбнулся!

Тех гостей Екатерина пригласила на юбилей Зураба Барбакадзе…

Посмотрите только на нее!..

Наши ничего не знают, а то не свалили бы кукурузу на веранде».

Жарко.

Низко, очень низко опустились облака.

Хребет Санисле окутан облаками, Нигвзиани тоже, и в ущелье Сатевелы расстелился туман.

«Завтра я приду в школу, и меня там встретит вся деревня.

Меня окружат, начнутся поздравления с днем рождения, аплодисменты.

Хочешь вернуть меня в школу, Эка?

Нет, не вернется в школу Зураб Барбакадзе».

Он свой жизненный долг выполнил.

Сатевела. Водоворот. Покрытые мохом камни. Моросящий дождь. Шалаш. В очаге горит огонь, в котелке варится сатевельский усач. На своем деревянном ложе с деревянной мутакой лежит Зураб Барбакадзе.

Когда погода разгуляется, он выйдет из шалаша, наладит удочки и забросит их в водоворот.

«…был странником, и вы приютили Меня!»

Жарко. Уже полночь, а жара не спадает.

На веранде среди кукурузных початков сидит Зураб Барбакадзе, курит сигарету и смотрит в облачную тьму.

III

Тетя. Милая моя тетя!

Наверное, каждому из нас собственная тетя кажется особенной, самой лучшей на свете, и спорить тут не приходится. И если даже вам случится доказать кому-то в споре, что его тетя такая же, как все тети на земле, он вам не поверит, и она так и останется для него единственной и неповторимой тетей и необыкновенной женщиной.

Моя тетя!

Моя тетя Пелагея и в самом деле была удивительная, не похожая на других женщин. Это признавала вся наша деревня, и не без основания.

Выделялась она прежде всего внешностью.

У нее было несколько удлиненное, необыкновенно белое лицо, такое белое и нежное, что кожа иногда казалась прозрачной.

Глаза ее, карие и улыбчивые, на первый взгляд могли показаться обыкновенными, но, когда она улыбалась, в глубине их сквозила скрытая от постороннего взгляда печаль.

Разговаривая с вами, тетя Пелагея незаметно для вас говорила с кем-то другим и слушала кого-то другого. Мне было уже восемнадцать лет, когда я заметила это впервые, и пожалела об этом.

Стоял теплый сентябрьский вечер. Солнце уже скрылось за горами Санисле, и над хребтом поднялось какое-то необычное венцеподобное сияние. Мы с тетей сидели на веранде, лакомясь тыквой и орехами. Вдруг она встала и, облокотившись на перила, стала из-под руки пристально смотреть на Санисле. Потом она провела рукой по глазам, взглянула на меня, и снова ее взгляд приковался к горам. «Идет», – сказала она так, словно у нее к горлу подступил комок. Я стала рядом с ней, украдкой наблюдая за выражением ее лица, и мне показалось, что в глубине ее глаз прячется тоска. Это потрясло меня. Передо мной была не моя тетя, а какая-то совсем чужая женщина: лицо у нее потемнело, глаза совсем остекленели, а сжатые губы вытянулись в ниточку. «Идет», – повторила тетя шепотом и обвила руками столб веранды. Это пройдет, подумала я, но она, наоборот, еще сильнее прижалась к столбу и замерла. Закат на Санисле погас, а она продолжала все так же пристально смотреть в ту сторону. Я испугалась.

– Тетя, кто идет? – тихо спросила я и заглянула ей в глаза.

Она вздрогнула, покраснела и отвернула лицо. Голосом, которого я никогда от нее не слышала, она резко сказала:

– Ну, что ты уставилась на меня, занимайся своим делом. – И показала рукой в сторону калитки, где стояла наша корова.

Стараясь не топать, я спустилась во двор.

Когда я загоняла корову, тети на веранде уже не было.

Я вынесла из кухни подойник и пошла доить корову. Вскипятив молоко, я налила его в стакан и понесла в дом. Когда я на цыпочках вошла в большую комнату, там было темно. Тетя лежала на тахте, и взгляд ее был устремлен в потолок. Она молчала, словно не замечая меня.

– Тетя, я принесла тебе молоко, – тихо сказала я и подошла к ней.

– Ну что ты пристала ко мне, Эка? Оставь меня в покое! – с мольбой в голосе сказала она и отвернулась к стене. Послышались глухие рыдания.

Я тихо пошла в свою комнату, а она еще долго металась в постели, но потом, успокоившись, заснула…

…А какая у нее была походка!

Ходила она очень легко и изящно, словно лаская ногами землю. И походка ее была всегда одинакова – шла ли она в поле, на мельницу или в гости.

Моя тетя!

Она заменила мне отца и мать.

Мне было всего полтора года, когда я лишилась родителей. Они умерли во время эпидемии… Да, она унесла тогда очень много жизней.

Оказывается, в наших краях в то время жил крупный торговец, который вел дела в Херге и Одессе. Позднее он основал торговое товарищество «Перевал», став его председателем, а моя восемнадцатилетняя тетя была у него секретарем-делопроизводителем. Он взял тетю к себе на работу не из-за ее красоты, как многие думали, а потому, что она была грамотная. Тетя Пелагея окончила четырехклассное кутаисское училище, хорошо знала русский и немного французский. Торговое товарищество «Перевал» вывозило в Одессу и Марсель ореховое дерево и орехи, крепленое имеретинское вино, виноградную водку и фрукты, а в Хергу ввозило марсельскую черепицу, посуду, материи и керченскую тарань.

И вот когда мне было полтора года, почти пятьдесят восемь лет тому назад, этот самый председатель товарищества вместе с очередной партией груза завез в деревню черную оспу. Он жил рядом с нами, и мои родители по-соседски навещали его. Он и его близкие умерли первыми, за ними последовали мои родители. (Меня же еще раньше отправили к одной родственнице, в семью Джиноридзе.) Говорят, тогда почти пятнадцать семей вымерли полностью.

Тетя Пелагея оставила Хергу и вернулась к своим родителям.

Бедная моя тетя!

Красивая она была, здоровая, домовитая, детей любила, а осталась старой девой…

…Помню, было мне тогда шесть лет. Стояла весна, начало мая. Как-то под вечер почтальон принес тете письмо. Прочитав его, она разволновалась и в растерянности заметалась по дому. В тот день она уложила меня спать раньше обычного, а сама, с трудом притащив лестницу, поднялась на чердак и достала люльку, старую люльку, в которой вырастили меня, и вымыла ее горячей водой с мылом. Наутро, когда тетя меня разбудила, она была очень бледной, и видно было, что она не спала всю ночь. В большой комнате стояла застеленная люлька, и я узнала свое одеяло и подвешенного к люльке белого медвежонка с погремушкой в лапе.

Тетя оставила меня у соседей и на лошади Гуласпира Чапичадзе поехала в Хергу. Вечером она вернулась с грудным ребенком на руках и улыбаясь сказала, что привезла мне младшую сестренку. Мать девочки умерла во время родов, отец пропадал неизвестно где, и мы должны были вырастить эту сиротку… Ребенок жалобно пискнул, и тетя заплакала. Она велела мне позвать старшую невестку Кондратэ Кикнавелидзе, у которой тоже был грудной ребенок, и добрая женщина целый год была кормилицей нашей Маико.

Помощники? Помощников у тети Пелагеи не было. Нашим кормильцем был наш двор – один гектар земли, наполовину засеянный кукурузой. Сеял Гуласпир Чапичадзе, а мотыжила землю тетя сама – два, а то и четыре раза в год. Я обычно помогала полоть. Иногда в кукурузу тайком пробиралась Маико, но тетя прикрикивала на нее и гнала прочь, а мне говорила: «Твоя помощь мне не нужна, Эка. Лучше посмотри за ребенком». Маико же чаще всего капризничала, не хотела со мной играть и просилась к маме. Тогда тетя бросала работу, брала Маико на руки и гуляла с ней по двору, что-то ласково ей нашептывая.