Текст книги "Большая и маленькая Екатерины"

Автор книги: Алио Адамиа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

Александре сядет во главе стола, возьмет в руку рог и, сделав сыну знак, чтобы он взял другой, наполнит их вином. Потом, перекрестившись, он произнесет тост и, осушив рог, передаст его старшей Екатерине, а Резо протянет свой рог Русудан. Она улыбнется, потому что знает, муж не поверит, что она способна выпить столько вина. Сейчас он увидит! Вина ей нальет свекор. «Пусть здравствует и умножается род Чапичадзе!» – скажет Русудан и залпом осушит рог. Потом она перевернет его вверх дном, показывая, что он пуст. «Как в этом роге не осталось ни единой капли вина, так пусть и у вас не останется ни единого врага», – скажет она с улыбкой, возвращая рог мужу.

Маленькая Екатерина и Сандро сидят притихшие. Сандро сразу же накинулся на гозинаки, а Эка ни до чего не дотронулась, только сидит и смотрит на мать.

…В камине мирно потрескивает огонь, чуть покачивается посреди стола крестообразный чичилаки, алеют на его кресте яблоко и гранат.

За новогодним столом сидит Александре Чапичадзе со своими детьми и внуками.

Улыбаясь, их благословляет чичилаки.

…Наступило новогоднее утро.

Огонь в камине угас.

На низкой скамеечке около остывшего камина, съежившись, сидит Александре. На камине, грустя, стоит крестообразный чичилаки.

Не блестят надетые на крест яблоко и гранат.

Идет снег. Мир кончается у ворот Александре Чапичадзе.

Часть вторая

Глава первая

В этом небольшом, окруженном тенистым садиком двухэтажном доме, что стоит в Ваке в начале Имеретинской улицы, живет семья Реваза Чапичадзе.

Реваз Чапичадзе – глава семьи.

Русудан Диасамидзе – его жена и хозяйка дома.

Их дети —

Татия

и

Сандро,

и Дареджан Амашукели, дальняя родственница Русудан, взятая в семью на воспитание, а потом превратившаяся в домработницу.

Как-то так случилось, что все памятные или сколько-нибудь значительные события в семье Чапичадзе произошли в апреле месяце.

Русудан и Реваз поженились в апреле.

Через год, как раз в апреле, у них родилась дочь, которую в честь бабушки Русудан назвали Татией.

Спустя еще два года в семье появился симпатичный бутуз, и на этот раз в честь отца Реваза в свидетельстве о рождении было записано имя Александре.

Даже Дареджан Русудан привезла из деревни Квемохвити в апреле.

Поэтому первая суббота и воскресенье апреля в доме Чапичадзе считаются праздничными.

В субботу Дареджан собирает детей,

в воскресенье – взрослых.

Строительство дома очень затянулось, так что Татия и Сандро родились еще в доме родителей Русудан. Только три года тому назад, в апреле, семейство Реваза переехало на Имеретинскую улицу, и тогда в новом доме отпраздновали все сразу:

и дни рождения Татии и Сандро,

и восьмую годовщину со дня свадьбы Русудан и Реваза.

Дом кирпичный, и низкая ограда вокруг него тоже из кирпича.

Большую часть прилегающего к дому участка занимают фруктовый сад и огород. В одном углу двора Реваз посадил около сорока саженцев виноградной лозы таквери, специально привезенной из Хемагали, и виноград прекрасно прижился. Но подлинное украшение двора – это инжирные деревья сортов тетри, кесма и цуга. Тетри созревает в конце июля, кесма – в августе, цуга – в сентябре – октябре. Русудан больше всего любит кесму, потому что в ней не бывает червей и высушенные солнцем прямо на деревьях плоды хорошо сохраняются.

Самую большую комнату на верхнем этаже занимают Татия и Сандро. Несмотря на то что Дареджан убирает у них по нескольку раз на день, в комнате всегда беспорядок: на самых видных местах валяются клочки бумаги, сломанные карандаши, носки, туфли, стекла пестрят надписями, ковер на полу вечно сдвинут в сторону, а дверь, ведущая в комнату Дареджан, распахнута.

Мастерскую Русудан Реваз устроил на чердаке. Отсюда через стеклянные двери открывается великолепная панорама города. Каждый раз, улучив минутку, Русудан спешит в мастерскую, но рисует она очень редко, и то лишь для собственного удовольствия. От участия в выставках она обычно отказывается, отговариваясь тем, что она, мол, домашняя художница. Портреты отца и матери, Реваза, детей… Да, эти картины Русудан рисовала с особой любовью. Портреты Татии и Сандро теперь висят в столовой, а родителей и Реваза – в спальне.

Конечно, «домашней художнице» нетрудно писать портреты своих родных. Каждая черта лица абсолютно точно переносится на холст, губы, глаза, лоб и, конечно, цвет волос. И перед вами точная копия натуры, но это еще не живопись. Русудан и сама отлично знает, что настоящая живопись – это нечто большее, что-то другое, и это «другое» требует от человека настоящего призвания, способности видеть мир «глазами художника», требует таланта. Она не чувствует в себе этого призвания, нет в ней чего-то такого, что непременно присуще художнику истинному. Не находит она этого и у художников своего поколения.

Выставка ее друзей произвела на Русудан удручающее впечатление. «Чайные плантации на побережье», «Старый Тбилиси. Набережная Куры», «Обновленный Самгори», «Прокладка дороги в Хевсурети», «Осушение колхидских болот», «Пастухи с отарой овец на зимних пастбищах»… Нет, эти картины не пленяли глаз, не действовали на воображение, не возбуждали эмоций, и у видевших их не появлялось желания прийти на выставку снова, чтобы посмотреть картины еще раз. Чайные кусты на этих полотнах слишком ярко-зеленые, пастухам не холодно на зимних пастбищах, и улыбки их неестественны… Бульдозеры и экскаваторы, ведущие наступление на колхидский рогоз, на фоне растущих на отнятой у болот земле цитрусовых… Нет, Русудан сама была в Колхидской долине и знает, что новая Колхида представляет собой зрелище гораздо более грандиозное и впечатляющее, нежели это изображено на холстах ее друзей. Такую картину и Русудан нарисовала бы. Это не что иное, как простое перенесение чего-то увиденного на полотно, но для создания настоящего произведения искусства одного видения недостаточно.

…Исходив вдоль и поперек необозримую Колхидскую долину, молодые художники остановились в деревне Кулеви. Они были поражены, увидев картины местного художника-самоучки, которые специально для них председатель колхоза велел выставить в сельском клубе.

Этим художником оказался сын кулевского рыбака по фамилии Одишариа, звали его Лонги. Рисовал он с детства и, окончив семилетку, поступил в Тбилисское художественное училище, то самое, где преподавала Русудан. Проучившись год, Лонги потерял всякий интерес к учебе, потому что он сильно отставал по многим предметам.

Удивительным было то, что он, как оказалось, не всегда мог рисовать с натуры. Никак не удавался Лонги портрет одного старика, хотя внешность у него была совсем заурядная: длинное лицо, запавшие глаза, нос с горбинкой, белая борода, на голове – папаха. Так он его и не написал. После этого случая Одишариа вызвал к себе директор училища и, прямо заявив, что художника из него не получится, предложил Лонги перейти в другое учебное заведение, обещая свое содействие.

Рассердившись, Одишариа в тот же день уехал домой. Отец долго не мог понять, что случилось с его сыном, ведь в Кулеви не было ни одного старика, которого бы Лонги не нарисовал. Почему же он так оплошал в Тбилиси?

– Я не настолько близко знал того старика, чтобы нарисовать его, – сказал Лонги отцу, но такое объяснение только вывело старшего Одишариа из себя:

– Тебе не нужно было никакого знакомства с ним, ты просто должен был сделать его портрет, и все.

Лонги Одишариа пошел по стопам своего отца. Ему пришлось по сердцу рыбацкое дело, и он вскоре возглавил бригаду рыбаков. В бригаде есть моторная лодка, и, если на рассвете со стороны кулевского причала послышится урчание мотора, все в деревне знают, что это – лодка Лонги. Узнав, что в Кулеви приезжают художники, он, несмотря на плохую погоду, рано утром вышел в море, предупредив, что вернется только на следующий день.

Пять лет не трогал кисти Лонги, но потом, видно, сердце не выдержало. Он стер пыль со старых картин, валявшихся в подвале, и, взяв из них первую попавшуюся на глаза, повесил у себя в комнате.

…Бывает, по утрам, как только взойдет солнце и море заиграет всеми своими красками, Лонги садится на весла и отплывает метров за сто от берега. Из куска рельса он сделал некое подобие якоря, и теперь в открытом море лодка может неподвижно стоять на месте, особенно вблизи Кулеви, где море всегда спокойное. Лонги установил в лодке конструкцию, которая служит ему мольбертом. Укрепив на ней кусок фанеры, он кладет сверху лист бумаги и рисует, поглядывая на кулевский берег. Когда бригада отдыхает, Лонги целые дни проводит в море, возвращаясь домой только к ночи.

Художникам из Тбилиси особенно понравились два полотна кулевского самоучки – «Новый Кулеви» и «Ночь рыбака, застигнутого штормом в море». Вторая картина выполнена в очень темных, мрачных тонах: на море неистовая буря, волны, как щепку, бросают маленькую лодчонку и, вздыбившись над ней, чуть ли не переворачивают суденышко. Гребец всеми силами старается удержать лодку на волне. Сквозь затянувшие небо тучи едва пробивается свет луны.

– Этот человек в лодке – я, – сказал художникам председатель колхоза. – Раньше у нас у всех были такие крошечные лодки, и рыбачили мы в одиночку. Я тогда был молодой, да ранний, ничего не боялся. Тот день был дождливый, и море какое-то неспокойное, но меня это не пугало, а главное, рыба у нас в доме кончилась. Несмотря на уговоры жены и матери, я спустил лодку на воду и вышел в море. Очень скоро мне пришлось пожалеть, что я их не послушался… Я только два раза успел закинуть сети, как на море началось сильное волнение. Потом все было в точности так, как на этой картине: вокруг меня с ревом вздымались волны, море словно обезумело, и огромные волны швыряли мою лодку вверх и вниз словно щепку. То была дьявольская ночь. Меня утащило далеко в море. Буря кончилась только на рассвете, и, когда я подплывал к Кулеви, на берегу меня встречала вся деревня. Увидев меня целым и невредимым, мать вскрикнула и потеряла сознание.

Да, на этой картине вы видите старый Кулеви с его нищенскими лачугами. Вот на таких утлых суденышках мы и ходили за рыбой. Жили мы в вечном страхе перед морем, поэтому Черное море на этой картине действительно черное и грозное.

Другая картина тоже изображает Черное море, но здесь оно словно лучится каким-то светом, и этот свет рождает в сердцах людей веру и надежду.

Кулеви.

Черное море в месте впадения в него Холодной речки.

Вдали – синие горы Мегрелии.

В низине цветут цитрусовые.

Апельсиновые сады кулевцев словно уходят в море.

На берегу видна моторная лодка.

У развешанных сетей стоит рыбак: рябой, с крючковатым носом и чуть прищуренным левым глазом. Он уже не молод, но от всей его могучей, широкоплечей фигуры так и веет силой и здоровьем.

Кулевские ребятишки, зарывшись в песок, кидают друг в друга морскими камешками.

При виде этих картин Русудан вспомнились слова ее учителя о том, что самое главное не то, какого цвета гора, река, цветок или море, а то, какими глазами ты сам смотришь на них… Глазу человека жизнерадостного и природа предстает веселой и привольной; счастливому человеку в журчанье ручейка и шелесте волн слышится песнопение, для печального сердца радостные звуки природы – причитание и плач.

И вот у этого художника-самоучки из Кулеви две пары по-разному видящих глаз… Странно, что он не смог написать лицо того тбилисского старика, ведь у него зарисован весь Кулеви с его прошедшим и сегодняшним днем. Эта речка Холодная на самом деле так плавно течет к Черному морю, эти плакучие ивы именно так склонили к воде свои ветки, дети так же осторожно стоят на берегу реки, и точно так у них заброшены в воду удочки.

Живые, настоящие, картины! И так же смеются кулевские ребятишки, так же мерцает поверхность реки, над Кулеви распростерлось такое же лазурное небо.

Но море, видимо, было стихией художника. На его полотнах оно то спокойное, то бурное до неистовства, а то игривое, весело обмывающее берег… прибрежную гальку.

Позже, уже после отъезда из Кулеви, поняла Русудан, что виденные ею картины произвели на нее такое сильное впечатление именно потому, что они нарисованы самоучкой. Ведь на это невольно приходилось делать скидку. Наверное, вовремя трезво оценил свои возможности художник-самоучка, потому и сбежал из Тбилиси, потому и стал рыбаком и теперь рисует только для себя, чтобы отвести душу.

Как только скрылись из глаз кулевские рыбаки, моторные лодки и Холодная речка, кулевские женщины и дети, кулевский апельсиновый сад, картины Лонги Одишариа как-то поблекли, их краски потускнели, и они незаметно потеряли свою непосредственность и живую выразительность… Русудан обнаружила поразительное сходство в судьбе своих работ и работ Лонги Одишариа: действительно, пока портрет Текле висел в квартире Диасамидзе, у Текле в спальне, он казался иным, даже выражение лица было другим, очевидно потому, что близость натуры заполняла картину. Русудан смотрела на мать, потом на картину, и ей нравилось. Но как только картину повесили в другом месте и она удалилась от оригинала, все изменилось.

…На следующий день после, своего возвращения из Колхиды Русудан вынесла свои эскизы из мастерской и спрятала их в темном углу гаража.

– Лучше бы я специализировалась по набивке тканей, определенно это было бы лучше, – обведя взглядом опустевшую мастерскую, с тоской сказала Русудан… Она была на втором курсе, когда преподаватель по классу живописи очень деликатно подсказал ей такую мысль, но Русудан это показалось абсолютно неприемлемым и в некоторой степени оскорбительным, и она возненавидела любимого прежде педагога.

Прошло не меньше шести лет с тех пор, как Русудан последний раз держала в руке кисть.

Татия и Сандро уже большие, Дареджан прекрасно справляется с домашними делами, и в училище Русудан не сильно загружена, а мастерская почему-то ее не привлекает. Летом студенты училища выезжают на практику в Цихиджвари, и поэтому семья Русудан вынуждена бывать там каждое лето. В позапрошлом году Реваз уговорил поехать в Цихиджвари Лили со Звиадом, и им так понравилось место, что они решили построить там дачу.

…В этом году в Тбилиси с мая наступила сильная жара, и, как только в школах закончились занятия, Реваз вывез своих в Цихиджвари, а сам весь жаркий июль провел в городе, так как был вынужден ежедневно ходить в Министерство сельского хозяйства. Обедал он у тещи, а потом до поздней ночи сидел в мастерской Русудан, склонившись над самим им составленной картой Хемагали, и все снова и снова что-то чертил на ней, пока чистая карта не оказалась испещренной какими-то линиями.

Впереди еще август. Сегодня Реваз поедет в Цихиджвари. Или нет, сегодня он поедет в Хемагали повидать отца. Вот уже третий год не едет Александре в Тбилиси, обидевшись на сына и невестку за то, что они не приезжают к нему. Да, уже прошло три года с тех пор, как Александре уединился в Хемагали. Сыну он пишет, что чувствует себя хорошо и ни в чем не нуждается. Но кто его знает, так ли это на самом деле! Сейчас у Реваза выдалось свободное время, и он сегодня же едет в Хемагали. Может быть, ему удастся уговорить отца поехать с ним вместе в Гагру и хоть месяц побыть с невесткой и внуками. Правда, в августе в Гагре жарковато, но старики как раз любят тепло, да и морской воздух принесет Александре пользу. Он хоть немного окрепнет, и настроение у него исправится.

…Реваз поехал сочинским поездом. Завтра он поднимется в Хемагали, уговорит отца, потом заедет в Цихиджвари, и они всей семьей отправятся в Гагру.

Глава вторая

«Ну, а тебе что надо? Ты кто такой?»

Кто? Да Шарангиа, Шадиман Шарангиа!

Может быть, вам не знакомо мое имя или не нравится фамилия, уважаемый Кукури, а?

А сам-то он кто?

И на кого только похож: оттопыренные уши, приплюснутый нос, глаза навыкате, низкий лоб и ничего не выражающий взгляд.

Пришел я к этому человеку, вежливо поздоровался, улыбнулся как старому другу, а он притворился, что видит меня впервые, и спрашивает, кто я такой.

Я – Шарангиа, уважаемый Кукури, Шадиман Шарангиа, стыда нет у тебя в глазах. И кто только тебя такого вырастил!..

Будто правда не узнал меня?

Не может этого быть! Мы же бывшие одноклассники, жили в одном районе, играли в одной футбольной команде, я был третьим номером, а он – восьмым.

Неужели Кукури меня не узнал? Нет, я этому никогда не поверю. Еще как узнал. Он узнал меня, как только я открыл дверь кабинета, но не захотел показать этого, стыд в нем, видно, заговорил… Ведь в школе он был последним учеником и с трудом дотянул до десятого класса. И вот в десятом-то классе он удивил всех.

Дело было на выпускном экзамене по грузинскому языку.

– Не волнуйся, – ласково сказала ему учительница грузинского, калбатоно Нино, – и расскажи содержание «Кации Мунджадзе»^[6]. – Она специально выбрала для Кукури вопрос полегче, надеясь, что он сможет ответить. Но, увы, всегда болтливый Кукури был нем, как сам Кациа Мунджадзе^[7].

– Ну, скажи, детка, что-нибудь, не бойся. Хотя бы начни, – все так же ласково уговаривала его калбатоно Нино, а Кукури обвел класс грустным взглядом, потом вдруг быстро вскочил на парту, молниеносно распахнул окно и прыгнул… Да, этот болван выпрыгнул со второго этажа, а калбатоно Нино без чувств упала на пол. Мальчики помчались во двор, а девочки засуетились вокруг учительницы. Вся школа взбудоражилась. Вывихнувшего ногу Кукури отвели домой, а учительницу еле-еле привели в чувство.

После того Кукури в школе не появлялся, но аттестат зрелости получил вместе с нами, и прощальный банкет мы устраивали у него, потому что у его родителей был большой и красивый дом.

И вот теперь этот самый Кукури не узнал меня? Или к нему надо приходить как-то по-другому? Но как?

«Извините, Кукури Абесаломович, за беспокойство, но наше старое знакомство дает мне смелость обратиться к вам за помощью…» – и, может быть, тогда он снизошел бы до меня?

Негодный человек! Шадиман Шарангиа на это ни за что не пойдет, нет! Я человек прямой – глаза у меня для того, чтобы смотреть, а уши – чтобы слушать. Я давно понял, что ничего путного из тебя не выйдет, а отныне я знать тебя не знаю и знать не хочу. Я уверен, что скоро глаза мои увидят тебя ползающим по земле…

Из Министерства торговли Шадиман вернулся в гостиницу очень возбужденным. Он ругался и все грозил кому-то, и Гоча, племянник, никак не мог его успокоить.

– Если бы я просил о чем-то невозможном. А то ведь просто возьми и переведи с одного места на другое, вот и вся моя просьба! И то ресторан, и это тоже. Разве он не должен был спросить, почему я не хочу оставаться на старом месте? Сначала узнай о моих затруднениях, а потом уже изрекай свое категоричное «нет», «нет»… Другого слова их уста не могут вымолвить! Шадиман хорошо знает эту породу людей. Извините, уважаемый Кукури, но от меня вы не дождетесь того, что дают другие.

Отведя душу, Шадиман немного успокоился. Он умылся, сменил рубашку и вместе с племянником спустился в ресторан.

В большом зале «Сакартвело» было немноголюдно и не очень жарко.

– Аристократия, видно, обедает за городом, – пробасил Шадиман, заказывая обед склонившемуся перед ним официанту.

– Если бы в моем ресторане был такой зал, то можно было бы и пиры закатывать, и министерство получало бы от меня прибыль раза в два большую, но на реконструкцию никакой надежды нет. Какая-то проектная организация вот уже два года работает над созданием типового проекта районных ресторанов, и бог его знает, что это будет за проект… Неужели обязательно, чтобы во всех районных центрах рестораны были одинаковыми? Кому в голову пришла такая мудрая мысль?

Официант накрыл на стол. Шадиман с жадностью выпил два стакана боржоми, потом чокнулся с племянником коньяком и объявил его тамадой.

– Тамада, когда за столом всего два человека? – удивился Гоча.

– Обязательно, – пробасил Шадиман. – Даже если ты один будешь сидеть за столом, ты должен быть тамадой для самого себя, иначе слыханное ли дело?

– Тогда вы…

– Смолоду нужно учиться вести застолье. В твои годы я уже бывал тамадой на свадьбах. Начинай!

Гоча наполнил стаканы. Заморив червячка, Шадиман обвел взглядом зал и опять стал ругать типовой проект.

– Построить в Поти и Хашури одинаковые здания для ресторанов, разве же это разумно? Конечно, нет! Поти стоит на берегу моря, в низине, летом там жарко, зимой тепло, поэтому здание ресторана должно быть там белым и легким. Белое здание на фоне моря приятно для глаза. А представь себе что-либо подобное в Хашури! Да оно в первое же лето за неделю почернеет, а зимой будет как ледник. В Поти часто идут дожди и нет пыли, в Хашури же наоборот… В Поти морозы очень редко достигают двух-трех градусов, а в Хашури частенько бывает больше пятнадцати. Теперь понятно? Но кто у нас тамада – я или ты? За тобой тост.

На лице Гочи изобразилось смущение. Он чувствовал себя с дядей неловко, хотя среди своих друзей считался очень независимым и не в меру бойким.

– С вашего позволения я скажу тост.

– Позволяю, говори.

– Я предлагаю выпить за нашу землю.

– За какую это «нашу землю»? – с вызовом спросил Шадиман, взглянув племяннику в глаза.

– За Итхвиси…

– Что за ерунда! Мы сами себя обманываем. Почему Итхвиси твое или мое? – с какой-то яростью, возбужденно сказал Шадиман и, глотнув вина, снова накинулся на племянника. – Ну почему Итхвиси наше? Что мы там имеем? Усадьбу? Сад с виноградником? Пастбища? Нет! Дом там у нас не стоит, нет ни сада с виноградником, ни пастбища, ни мельницы! А ты говоришь – мое Итхвиси, моя земля… Земля Гочи Шарангиа – это студенческий городок, проспекты Руставели и Чавчавадзе, Дворец спорта, стадион, парк Ваке и тбилисские кинотеатры… Ведь это так, и ты, дорогой племянничек, должен смотреть правде в глаза. Ты что, кончишь университет и поедешь в Итхвиси? Так я тебе и поверил! Итхвиси существует само по себе, ты – сам по себе, и говорить тут не о чем… Моя земля? Земля Шадимана Шарангиа?

Шадиман на какое-то время замолчал, прищурился, словно вспоминая что-то, а потом потер ладонью лоб и сказал с усмешкой:

– Земля Шадимана Шарангиа – это ресторан в Херге. Да, хергский ресторан – мое небо и земля. Все двадцать четыре часа в сутки я кручусь там. А Итхвиси завладел Галактион Шарангиа. У него в Итхвиси горит очаг, пасется его корова, лает его собака. И поэтому – да здравствует Галактион Шарангиа!

Взглянув на часы, Шадиман подозвал официанта, расплатился, а потом дядя и племянник торопливо поднялись наверх, на второй этаж, взяли чемоданы и поспешили на вокзал.

Поезд вот-вот должен был отойти, когда Гоча внес чемоданы в купе спального вагона.

– Спасибо, – пробубнил Шадиман и, прижав племянника к груди, расцеловал его в лоб и щеки, а потом вдруг стукнул себя ладонью по лбу и как сумасшедший закричал:

– Боржоми! Боржоми! А то твой дядя погиб, Гоча!

В узком проходе вагона было тесно от стоявших там людей, и, когда Гоча пробрался к выходу, поезд уже тронулся.

– Пропал я, – с горечью сказал Шадиман, безнадежно махнув рукой, и расстроенный вошел в купе. Увидев сидевшего у окна пассажира, он смутился и, извинившись, сел у двери.

На столике стояли две бутылки боржоми.

– Не хотите? Еще холодный, – с улыбкой сказал Реваз и протянул бутылку.

– Нет, нет! Не беспокойтесь!

– Не стесняйтесь, возьмите!

– Ну хорошо, так и быть, но только до Мцхета! Там я обязательно раздобуду.

Шадиман взял бутылку двумя руками. Она была холодная, и холодок от ладоней пробежал по всему его телу. У Шадимана заблестели глаза.

– Раз так, будем знакомы: Шадиман Шарангиа.

– Реваз Чапичадзе, – глухо сказал Реваз и пожал Шадиману руку.

– Чапичадзе? Реваз Чапичадзе? Слыхал, определенно где-то слыхал вашу фамилию… Чапичадзе… Реваз Чапичадзе… – несколько раз для себя повторил Шадиман, медленно проводя рукой по лбу и пытаясь вспомнить, где он мог встречаться с Ревазом.

– Пейте, а то будет теплый, – сказал Реваз и, чтобы Шадиман не чувствовал себя неловко, сам взял вторую бутылку.

– Дай вам бог здоровья, – с признательностью сказал Шадиман, выпив разом полбутылки боржоми.

– Пить вино, когда есть такая вода, – это же преступление, но иногда попадается такой тамада, что оказываешься в безвыходном положении. Ни за что от тебя не отстанет – будет заклинать именем матери, жены, детей, живыми и мертвыми и своего добьется.

Шадиман допил боржоми, громко рыгнул и, смущаясь, извинился. Словно оправдываясь, он продолжал:

– Вчера вечером я случайно попал на день рождения сына моего друга. По-моему, – сказал Шадиман, повышая голос, – это бессмыслица и уродливость. Сначала человек должен заслужить чего-то в жизни, а потом уже можно отмечать его день рождения. Да… Но мне кажется, что я слишком много говорю, а мы, по всей вероятности, уже подъезжаем к Мцхета.

Поезд проскочил мост ЗаГЭС. На станции Шадиман вместе с проводником направился к ресторану.

Оставшись один в купе, Реваз откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.

…Ваке, Имеретинская улица. Уже опустились сумерки, и на улицах зажглись фонари. Дом Реваза погружен в темноту, а у соседей светятся окна, открытые навстречу вечерней прохладе. По Имеретинской улице идет семья Чапичадзе. Впереди – Русудан и Сандро, за ними – Татия и Дареджан. Они неслышно входят во двор, и Дареджан с детьми задерживается у калитки. Русудан тяжелым шагом поднимается по лестнице. Она устала, устала так, что с трудом одолела лестницу. Нехотя открыв дверь, она включила свет, и дом сразу словно повеселел, засмеялся дом Чапичадзе. Русудан заглянула во все комнаты и, не найдя мужа, нахмурилась. Дом Чапичадзе тоже загрустил… В комнату Реваза неслышно входит Сандро и начинает собирать разбросанные на столе книги.

…Поезд тронулся, и Реваз очнулся. Оказалось, что в купе он один. Поезд пронесся мимо станции Дзегви. Реваз вышел из купе, но, и в тамбуре не найдя Шадимана, махнул рукой: «Наверное, он остался в Мцхета, и нужно будет что-нибудь сделать с его вещами. Хорошо еще, что хоть знаю его имя и фамилию. Придется вызвать начальника поезда и сдать чемоданы, пусть найдет хозяина. Из-за какой-то бутылки боржоми потерялся человек».

Реваз поставил стоявший около двери чемодан Шадимана на полку, сел в кресло и только было задремал, как дверь в купе с шумом распахнулась и Реваз услышал бас Шадимана:

– Вы не испугались, батоно Реваз?

Шадиман был во всеоружии – в правой руке он ловко держал две бутылки шампанского, в левой – довольно большой бумажный пакет, из карманов его брюк выглядывали бутылки коньяка и боржоми.

– Нас подвел станционный диктор, он так нежно прошептал что-то в микрофон, что в ресторане никто не услышал его голоса. Хорошо, что проводник был начеку и сразу заподозрил что-то неладное. Мы выбежали на перрон и увидели, что поезд уже тронулся. Вскочили мы, по-моему, э-э, в пятый от нашего вагон. Вы должны извинить меня, батоно Реваз…

– А я собирался вызвать начальника поезда.

– Начальник поезда и без всякого вызова явится сюда, он знает, в каком купе мы едем. Давайте-ка лучше соберем на стол!

Шадиман положил на стол бумажный пакет, выстроил на полке в ряд бутылки шампанского, коньяка и боржоми и крикнул в коридор:

– Не помочь, батоно Николаоз?

– А вот и я, – послышался тонкий, надтреснутый, характерный для железнодорожника голос появившегося в дверях проводника, который выложил на столик знаменитые мцхетские пирожки, жареную курицу, грузинский хлеб и редиску.

– Ну, за дело, как ты умеешь, батоно Николаоз… – по-свойски обратился к нему Шадиман. – Стаканы, несколько тарелок, маленький нож, и под твоим руководством начнем…

Ревазу почему-то не понравилось столь щедрое угощение малознакомого человека, он встал и вышел в коридор.

Поезд мчался в вечерних сумерках, и все окружающее казалось миражем.

– Батоно Реваз, – позвал из купе Шадиман, с увлечением накрывавший на стол, – вкус пирожков покойного Захар Захарыча помните?

– Слышал…

– Слышать – это что! Я был студентом первого курса, когда впервые попробовал пирожки Захар Захарыча, и, если поверите, иногда и сейчас ощущаю во рту их вкус! Какие пирожки и пирожные он делал, золотые руки были у этого человека! Теперь у них осталась только прежняя форма, а содержание – до свидания, фьють, улетучилось вслед за душой Захар Захарыча… Заходите, батоно Реваз, все готово.

– Я как раз перед уходом…

– И слушать даже не хочу! – забубнил Шадиман. – Притом после вашего боржоми у меня разыгрался такой аппетит, а вы хотите подвести меня?

Шадиман почтительно, но с некоторой долей фамильярности взял Реваза за локоть, завел в купе и усадил за стол.

– Вы меня не спрашиваете, но я уверен, – начал сладкоречивый Шадиман, – что вы, конечно, интересуетесь, кто я такой, откуда и куда еду. Это длинная история, и я не буду отнимать у вас время, а расскажу о себе вкратце. Поначалу меня заинтересовала философия, и я ею здорово увлекся, но по-настоящему так ничего и не понял, и пришлось мне с ней распроститься… Потом меня захватила история, и как-то так получилось, что я окончил исторический факультет. Три года я преподавал историю в школе: войны, главнокомандующие, цари… Потом одни и те же вопросы учеников и курсы повышения квалификации отвратили меня от этой науки, и с ней я тоже смиренно расстался… Чем я занимаюсь сейчас? Только не удивляйтесь, я тружусь на ниве общественного питания в должности директора ресторана в Херге.

– Интересно! – улыбнулся Реваз.

– Вы хотите сказать – удивительно, не правда ли, батоно Реваз? – тоже с улыбкой сказал Шарангиа. – В этом жизнь виновата. Правда, в философии я не много чего понял, но занятия ею навели меня на одну верную мысль. Если хочешь быть умным, веди себя так, как диктует жизнь.

Сначала наметь правильный план действий.

Старайся говорить без ошибок.

И делай полезное дело.

Не могу сказать, прочитал я это у Канта, Гегеля или Аристотеля, но жизнь подтверждает правильность этого утверждения, и в данный момент я делаю то, что диктует мне жизнь и что необходимо для моего существования!.. Угощайтесь, это так называемые мцхетские пирожки.

Проводник принес тарелки и стаканы.

– Позови-ка еще президента, мой Николаоз, и я буду считать, что ты свое дело сделал, – пробасил Шадиман и до половины наполнил два стакана коньяком.

– Уже не так жарко, выпьем, батоно Реваз!

Чокнувшись, они выпили.

Шадиман разрезал курицу и положил ее на блюдце, а сыр, пирожки и хлеб – на принесенную из ресторана вощеную бумагу, и они выпили холодного лимонада.

От выпитого коньяка у Реваза покраснело лицо, заблестели глаза и исчезла прежняя скованность. Отбросив всякие церемонии, он взял одной рукой кусок курицы, а другой – пирожок.

Шадиман тоже повеселел и снова разлил по стаканам коньяк.