Текст книги "Большая и маленькая Екатерины"

Автор книги: Алио Адамиа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 27 страниц)

– Одна народная легенда говорит в пользу Страбона.

– Легенда? Какая легенда? – удивился Нико.

– Эта легенда не записана и не публиковалась.

…Турецкое войско три раза окружало крепость, и три раза защитники крепости отражали наступление. И в четвертый раз была окружена крепость, но теперь она встретила врага молчанием, и турки решили, что войско, защищавшее ее, истреблено. На всякий случай они выстрелили по крепости несколько раз. Молчание. Враг перенес огонь на бойницы. Опять ни звука в ответ. Тогда турки бросились к воротам. Они оказались незапертыми. Враг решил, что защитники крепости перебиты или бежали. Турки ворвались в крепость, но за последним вражеским воином ворота неожиданно захлопнулись и укрывшиеся за зубцами защитники крепости истребили все вражеское войско. Из крепости хлынула кровь и окрасила в красный цвет всю Сатевелу… Потому народ и назвал крепость Утевела…^[12]

«Каждая грузинская крепость Утевела», – тихо, для себя, сказал Нико и закрыл глаза.

Машина вырвалась на Хемагальское нагорье.

Глава четвертая

Подумав, что встал очень рано, Реваз осторожно открыл дверь и на цыпочках вышел на веранду.

Стояло пасмурное утро, и хребет Санисле окутал туман.

Скрипнула калитка.

Это был Нико. Держа в руке медный кувшин для воды, он стал спускаться по тропинке к Сатевеле.

Реваз поспешил за ним следом и нагнал тестя.

– Наверное, плохо спали?

Нико остановился и улыбнулся Ревазу.

– Наоборот, так спокойно я уже давным-давно не спал.

– А кувшин для чего?

– Да вот решил сходить на Сатевелу.

– Так рано?

– Рано? – удивился Нико и достал из кармана часы. – Скоро восемь. Твой отец и Сандро уже давно ушли на Сатевелу. Сандро даже твою лошадь взял, сказал, ее надо искупать.

Реваз обычно встает в шесть часов. И сегодня, конечно, он проснулся не позже, но в комнате было темно, и он снова заснул.

«Вот сейчас-то скажу, – решил Нико. – Сейчас мне никто не помешает, и я ему все скажу. Мы уже два дня вместе, а я не могу с ним остаться наедине».

– Во сколько у вас завтра лекция? – спросил, закуривая, Реваз.

Нико поставил кувшин на землю и нахмурился:

– И ты стал как Звиад?

– Привычка. Если не покурю, не могу утром есть… В котором часу у вас лекция?

– Я не из-за лекций приехал сюда, Резо, – тихим и каким-то робким голосом сказал Нико.

– Это хорошо! Дней десять если отдохнете…

– Нет! Уехать-то я завтра уеду. Какубери утром пришлет за мной машину.

– Лекцию прочтете и возвращайтесь.

– Я завтра же уеду в Тбилиси. Там Текле одна.

– А вы говорили, что Звиад тоже в Тбилиси?

– Звиад? Звиад есть и нету его! Из-за него я и приехал к тебе, – сказал, понурившись, Нико.

Пауза.

– Что с ним случилось? – удивленно воскликнул Реваз и далеко отшвырнул сигарету.

Нико поднял голову, посмотрел Ревазу в глаза и вздохнул.

– Пьет, – сказал он и снова опустил голову.

– Пьет? Звиад пьет? Невероятно! Не могу себе такого представить!

– Если выйдет из дому, то вернется обязательно вдребезги пьяный.

– А Русудан сказала, что он работает?

– Русудан сказала, работает? Да, работает! По два часа, и то через день. Физкультурничает… «Построиться!», «Равняйсь!», «Смирно!», «По порядку номеров рассчитайсь!», «Шагом марш!» Вот и все его дела. Да разве это работа? Русудан сказала, что он работает? Хорошо же она знает дела брата! – укоризненно сказал Нико и, взяв кувшин, зашагал по тропинке.

– Давайте на минутку заглянем в контору, а потом я тоже пойду с вами на Сатевелу, – сказал Реваз и сошел с тропинки.

«Переменил тему разговора. Не понравилось, что я Русудан упрекнул».

– Зайдем, – согласился Нико и пошел за Ревазом.

Со стороны Сатевельского ущелья потянуло ветерком, и туман на Санисле начал рассеиваться.

– Должно быть, дождь будет. Это для посадок хорошо, – сказал Реваз, закуривая.

«Он еще хуже Звиада. На пустой желудок даже тот столько не курит».

Они вышли на совхозную дорогу. Она была широкая, покрытая хорошо утрамбованным гравием и обсаженная с обеих сторон молодыми тутовыми деревьями…

– Это прошлогодние посадки. На будущий год они уже затенят дорогу. Местный сорт, очень быстро растет, – сказал Реваз.

«Русудан права: даже если будет рушиться мир, Реваз не перестанет говорить о тутовых деревьях».

Они подошли к конторе.

«Все-таки я не смог сказать того, что хотел. Нет, это он не дал мне высказаться. Я говорю, мол, Звиад спился, а он мне – заглянем в контору, а потом я тоже пойду на Сатевелу. Должно быть, дождь будет, для саженцев хорошо».

Нико присел на валявшееся у обочины дороги бревно.

– Значит, в прошлом году посадили? Сильно выросли. Дорогу уже в этом году затенят. Браво! Хорошего сорта хемагальская тута… – сказал Нико и, козырьком приставив руку ко лбу, посмотрел на хребет Санисле. – Наверняка пойдет дождь. Для саженцев хорошо.

«Сердит батони Нико. Как только стал говорить о Звиаде, у него задрожал подбородок, он побледнел, голос стал срываться. Потому я и переменил тему разговора. И сюда я его специально повел, думал, встретится кто-нибудь по дороге…»

– Так Звиад работает через день? По два часа?

– Раз Русудан сказала, что он работает… значит, работает… «Построиться!», «Шагом марш!» Да, работает, – с иронией в голосе сказал Нико и, опять приставив ко лбу руку, посмотрел на горы. – Обязательно будет дождь. Туман не разошелся. Наоборот, посмотри, он слился с тучами. В горах уже идет дождь. Потихоньку доберется и сюда. Саженцам он сейчас необходим.

Пауза.

– Русудан сказала, что Звиад работает? А как же, трудится: диссертационную работу выбросил в сорный ящик. Изрезал на мелкие клочки и выбросил. Вслед за диссертацией он и книги туда отправил. Все смеялся – эти книги освещают вопросы механизации сельского хозяйства, а я их самих механизированным способом обрабатываю. Потом пришла очередь Лилиных фотографий. Он порвал их и выбросил, после чего всю комнату украсил фотографиями футболистов, борцов, бегунов и баскетболистов. Вот так работает брат Русудан! Однажды он в пьяном виде заявился к Силовану Рамишвили и так и ляпнул, мол, погубил ты меня и наплевал я на твою механизацию сельского хозяйства… Сколько раз Рамишвили вызывал его к себе, но он на ружейный выстрел не подходит к институту.

– Жаль его, – сокрушенно сказал Реваз.

Пауза.

– Русудан думала, что раз у них детей нет, они легко позабудут друг друга. Разве же это так просто? Они ведь прожили вместе ни много ни мало – пять лет. Даже за год души людей могут так сродниться, что после разрыва в них образуется пустота, которую если не заполнить, зачастую недолго и погибнуть. Мужчины чаще всего спиваются, якобы вином заливая свою грусть-тоску, а женщины заводят любовников или… становятся сварливыми и злыми, и не дай бог…

Пауза.

– Текле жалко. Как только стемнеет, она приникает к окну, и даже если Звиад до полуночи не придет домой, она все стоит у окна, смотрит на улицу и ждет… Но стоит ей его увидеть, как она тут же поспешно скрывается в своей комнате и делает вид, что спала и приход Звиада разбудил ее. Частенько она ждет его до рассвета. Мне она ничего не говорит, но я-то вижу, что душа у нее разрывается от горя. Извелась она, боюсь, как бы это не кончилось плохо…

– Жалко, – все так же с грустью в голосе сказал Реваз.

– Поэтому я и приехал к тебе. Может быть, ты ему напишешь и позовешь к себе.

Пауза.

«Порвал диссертацию и выбросил в сорный ящик… Фотографии Лили выкинул… Лили в свое время хвасталась перед своими подругами, что ее муж первым станет доктором, а он даже и кандидатскую не защитил… Теперь на каком-то заводе руководит спортивной секцией. Жена от него сбежала. Звиад на себя не похож, пьянствует. Он обеими ногами поскользнулся, барахтается на земле, а подняться не может… Жаль, очень жаль Звиада…»

– Хорошо, – сказал Реваз и, поднявшись с бревна, закурил. – Письмо? Письмо нет! Я сам приеду. Если вы два дня подождете, я с вами вместе поеду в Тбилиси.

Начал накрапывать дождь.

– Переждем дождь в конторе, – сказал Реваз, тронув Нико за локоть.

– Нет, я пойду домой. – Нико взял кувшин и ушел.

Весь день моросило.

На следующий день небо было чистое, как зеркало, но стало душно.

Обедать Реваз не пришел. Он просил передать, что раньше вечера домой не вернется, так как из Кутаиси приехали дорожные специалисты.

Истинная причина крылась в другом и была известна только Русудан.

Обедали неохотно.

После обеда Сандро и Коки довольно долго гоняли во дворе мяч. То один из них становился в ворота, то другой, и они по очереди били одиннадцатиметровые. Потом друзьям захотелось на Сатевелу, но Русудан их не пустила. Она была утром на реке и видела, как заметно в ней прибавилось воды, потому и побоялась отпустить ребят купаться. Дело уладил Александре, сказав, что пойдет вместе с ними и заодно принесет к ужину рыбу. С тем они и ушли.

Татия, взяв материю на платье, ушла к маленькой Екатерине. Накануне Эка была у Чапичадзе в голубом платье с короткими рукавами, которое очень украшал белый воротничок. Это платье понравилось Татии, и когда маленькая Екатерина сказала, что сшила его сама, Татия удивилась и почему-то в глубине души не поверила. Потом она сказала, что у нее есть похожая материя, так не сошьет ли ей Екатерина тоже.

Когда Нико и Русудан вышли во двор, дочь стала уговаривать отца полежать в гамаке, а он – ее, и дело дошло до жребия. Нико лег в гамак, а Русудан стала его покачивать.

– После дождя солнце очень печет, и все-таки воздух совсем другой, – с улыбкой сказал Нико.

– Отец, ты завтра уезжаешь?

– Я должен ехать. Ты же знаешь, что мама осталась одна.

– Знаю. Хоть бы мне тоже надо было ехать, – со вздохом сказала Русудан.

«Что значит – дочь! Да, у дочери сердце другое. Она всегда сильнее любит родителей! Вот и Русудан как жалеет свою мать…».

– Как приеду, на следующий же день увезу ее в Коджори. Я отдал задаток за ту же квартиру, где мы жили в прошлом году. Если она не захочет, силой увезу! – решительно заявил Нико. А потом громко и отчетливо произнес: – Нашему барину тоже предложу поехать с нами. Поедет – хорошо будет, не поедет – пусть себе болтается в Тбилиси.

Пауза.

– Если бы и мы с Татией поехали в Коджори, отец!

«Вот так-то! Сердце дочери больше болит о родителях, чем у сына. Почему Татия и Русудан должны ехать в Коджори? Русудан надо смотреть за детьми и мужем, но она и родителей не хочет оставить без внимания, сердцем к нам тянется. А от Звиада только одно беспокойство, не жалко ему ни отца, ни матери…»

– Ты и Татия в Коджори? Зачем? Мы с матерью как-нибудь присмотрим друг за другом! – почему-то рассердился Нико и посмотрел дочери в глаза. – Может, скажешь, что в Коджори лучше, чем в Хемагали, а? Не говори такого, никто тебе не поверит, Русудан!

Пауза.

«Как будто он не понял меня. Конечно, понял. Нарочно говорит о другом: мол, вы с Татией не беспокойтесь, мы с матерью как-нибудь присмотрим друг за другом. Да, лучше сломанное, чем склеенное, и я прямо скажу…»

– И в Коджори не поеду, но и здесь не останусь, – решительно сказала Русудан и села на скамейку.

«Что? Что ты сказала? И в Коджори не поеду, но и здесь не останусь? Мне это, должно быть, послышалось. Нет, Русудан именно так сказала…»

– Не успела приехать и уже скучаешь? – изрек Нико, привстав в гамаке.

– Скучаю? Ты говоришь, как Реваз, отец!

– Да, как Реваз и…

– Разве я такая легкомысленная, что мне нужны только развлечения? – перебила его Русудан. – Скучаю! Здесь тишина, чистый воздух, фруктовый сад, хороший дом… – с нарочитым спокойствием сказала Русудан и улыбнулась.

«Смеется надо мной. После дождя солнце очень печет, и все-таки воздух совсем другой, сказал я. Она запомнила и повторила. Какая тишина! Свежий воздух, фруктовый сад… Вчера вечером мы сидели на веранде, вот тогда я это и сказал, а она запомнила и сегодня насмешливо вернула мне мои слова…»

Нико встал с гамака и сел рядом с Русудан.

«Она в дурном настроении. Лицо как маска. Надтреснутый голос. Потемневшие глаза… Что-то мучает Русудан, с отцом говорит странно, намеками, а в чем дело – не поймешь. Да разве догадаешься? Сейчас спрошу ее и, может быть, узнаю…»

– Что случилось? Тебя Реваз обидел?

Пауза.

«Не хочу я этого покоя и тишины, хемагальского чистого воздуха, этой травы… Мне нужно, чтобы около меня было сердце, такое сердце, которое бы билось для меня! А сердце Реваза, отец, давно уже не бьется для меня! Да, возвращение Реваза в деревню означало, что мы расстались, на самом деле расстались. Реваз – восстановитель пришедшей в запустение родной деревни, я – противница. Да, Реваз сам по себе, я – сама по себе. Хемагали в одной стороне, а Тбилиси – в другой. Я и Татия, Реваз и Сандро. Реваза беспокоит, что в Хемагали была школа, а ее закрыли. Ну, закрыли. Подумаешь, большое дело! И Русудан должна горевать, что закрыли хемагальскую школу? Почему? Обезлюдело Хемагали, а у Реваза должно болеть сердце… Опустело Хемагали? Да пусть оно вообще исчезнет с лица земли и это место порастет лесом и травой, Русудан горевать не станет, сердце у нее не будет болеть, и слез проливать она не собирается. Так считает Реваз. И это надрывает сердце. Пошатнулась семья, буря пронеслась над семьей Чапичадзе, и мои страхи оказались не напрасными…»

– В этом доме нет сердца, отец! – глухим голосом сказала Русудан и вздрогнула, сама испугавшись своих слов.

«Что? В этой семье нет сердца? Она ведь так сказала?»

– Как ты сказала, Русудан? В этом доме нет сердца? Ты ведь так сказала, правда? – И так как Русудан ничего не ответила, Нико вскочил со скамейки. – Ничего не понимаю! Да, да, я абсолютно ничего не понимаю!

Пауза.

– Реваз все знает! – спокойно, как-то слишком спокойно сказала Русудан и взглянула отцу в глаза.

«…Прошлой ночью ни он не спал, ни я. Не бойся, отец, твоя дочь не заведет любовника и не сделается сварливой… И Реваз не станет пьяницей».

И Нико покраснел. Даже уши у него порозовели. Он нахмурился, застыв в оцепенении, потом вдруг почва стала уходить у него из-под ног, и он снова опустился на скамейку.

Трещину дала семья Нико Диасамидзе. А все началось с Лили. Хотя почему с Лили? Это сын Нико положил начало бедам семьи Диасамидзе. А теперь Русудан совсем ее свалит с ног.

Один раз ударит и свалит…

«Мы с тобой будем жить в Хемагали. Как только построим совхоз, директором назначат другого, и я буду работать только в лаборатории. Ты станешь учить в школе детей рисованию. Вполне возможно, что ты откроешь среди них талант, и тебя за это будут очень ценить… Я спросила про Татию и Сандро. Спросила, а он рассердился: Татия и Сандро? Заладила одно и то же – Татия и Сандро! Они и без тебя проживут в Тбилиси. Нико и Текле присмотрят за ними. И довольно об этом говорить. Это ты не хочешь оставить Тбилиси, ты ненавидишь деревню, а цепляешься за Татию и Сандро… Ложь все это!

Может быть, я поспешила? Нет! Я все взвесила и только потом решила.

Тяжела эта дорога, но по ней многим пришлось пройти, пройду и я».

– Ты не поспешила, Русудан? – со страхом в голосе спросил Нико и закрыл глаза, почему-то подумав, что с закрытыми глазами ему лучше будет слышен голос Русудан.

– Нет, я все взвесила:

и что я твоя дочь,

и что я жена Реваза Чапичадзе,

и что я мать Татии и Сандро…

Взвесила и уже после того решила.

Нико отчетливо расслышал каждое сказанное ею слово и еще крепче зажмурил глаза. Сердце ему словно стиснуло обручем, разум отказывался понимать, уши – слушать. Он хотел было что-то сказать, но язык у него начал заплетаться, скамейка закачалась, и вместе с ней закачался Нико. Вот-вот он упадет, помогите же ему!

– Отец! – громко позвала Русудан и, положив ему руку на грудь, потрясла его.

Нико открыл глаза. Проведя рукой по лбу, он тряхнул головой, словно отгоняя мучившие его мысли, и встал со скамьи.

– Со мной будь что будет! А вот твоя мать? Она и так стала как безумная, а как теперь эту новость перенесет…

– Все останется по-старому, отец, – спокойно сказала Русудан. – Мы с Татией будем жить в Тбилиси, а Реваз с Сандро в Хемагали. Как раньше они иногда приезжали в Тбилиси навестить нас, так и теперь будет… Да, все останется по-прежнему, отец…

– А что Реваз едет со мной в Тбилиси?..

– Знаю, чтобы со Звиадом повидаться. Может быть, он уговорит его приехать в Хемагали. Ревазу нужен и агроном, и физкультурник.

Русудан встала со скамьи.

– Вы завтра едете в Тбилиси, а мы с Татией послезавтра – в Гагру.

– А как же Сандро и Дареджан?

– Сандро предпочитает оставаться в деревне. Тут ему и лошадь, и Сатевела, и футбол, и Коки. Нам с Татией в Гагре Дареджан не нужна, так что она останется здесь.

Открылась калитка, и во двор вошел Реваз. Он было направился к дому, но, увидев Нико и Русудан, подошел к ним.

Русудан поспешила в кухню.

Потом все произошло так, как и говорила Русудан.

Нико и Реваз отправились в Тбилиси.

Русудан и Татия – в Гагру.

Сандро и Дареджан остались в Хемагали.

Глава пятая

Маленькая Екатерина, как хорошую мостовую, выложила принесенными с Сатевелы белыми камнями всю дорожку от ворот до самого дома.

Потом она принесла из совхоза саженцы шелковицы и посадила их в ряд по обеим сторонам этой дорожки.

Сейчас они под снегом.

В этом году уже в октябре на хребте Санисле лег снег.

Вскоре, легкий, сухой, скрипящий под ногами, он покрыл все Хемагальское нагорье и низину.

Скрылись под снегом тропинки и дороги, заросли колючего кустарника, и только в плюще слышался свист прятавшихся там дроздов.

В камине тлеют угли. Около него на низкой треногой скамеечке сидит большая Екатерина. На столе – стопка школьных тетрадей, но она их не проверяет. Екатерина смотрит на догорающие угли и думает о своем.

«Что-то у моей Эки изменилось настроение, определенно изменилось!»

В комнате тепло, но большая Екатерина все же накинула на плечи шаль. Эту теплую и легкую шаль ей связала Эка.

Екатерина отодвинула в сторону неисправленные тетради, взяла вязанье и, перебрав спицами, снова уставилась неподвижным взглядом на тлеющие угли.

«Как изменилось у моей Эки настроение, определенно изменилось: глаза у нее так и лучатся. И цвет лица то и дело меняется. А уголки губ подергиваются. Спит беспокойно.

Нашила себе платьев. Не сама, как раньше… Поехала якобы по служебным делам в Тбилиси. Думает, что скрыла от меня истину? Глупенькая! Но большая Екатерина не заикнулась ни о чем и даже не поинтересовалась тбилисскими новостями.

А походка у нее какая стала?»

Такими какими-то испуганными шагами маленькая Екатерина никогда не ходила. Пройдя двор, она, напевая, вбегала в дом, подробно рассказывала большой Екатерине новости и чуть ли не силой вырывала у нее из рук работу – раз Эка пришла домой, большая Екатерина должна отдыхать. И сновала она то в доме, то в кухне, то во дворе, то в огороде.

А теперь?

Уже давно не слышала большая Екатерина ее пения. Бесшумно открывает она калитку, крадущимися шагами поднимается по лестнице и неохотно заходит в дом.

И аппетит потеряла маленькая Екатерина.

Поклюет как воробей, и все. Иногда и тот маленький кусочек застрянет у нее в горле, и сидит она за столом словно в каком-то оцепенении. Тогда большая Екатерина нарочно кашлянет или переставит что-нибудь из посуды на столе. Маленькая Екатерина вздрогнет от этого звука, начнет жевать, делая вид, что охотно ест, а потом, сославшись на усталость, медленно встанет из-за стола, пошатываясь войдет в свою комнату, ляжет на кровать и сделает вид, что спит.

Но если вдруг прохожий кашлянет на дороге, она вскочит и выбежит на веранду.

Кого-то все время ждет маленькая Екатерина.

Сегодня она легла рано.

Как только стемнело, она сказала, что у нее болит голова, и легла.

…Угли дотлевают, камин остывает, и кажется, что шаль вобрала в себя все тепло. Плотно закутавшись в нее, сидит Екатерина, и спицы так и снуют у нее в руках. Она вяжет варежки.

«Холодно стало. У Эки в комнате камин не горит. Там, наверное, еще холоднее».

Отложив вязанье, она осторожно открыла дверь в комнату маленькой Екатерины.

В комнате горит свет. Эка лежит навзничь, положив под голову левую руку и откинув с груди одеяло. Она спокойно спит. Видно, как под рубашкой мерно поднимается и опускается ее грудь с твердыми сосками, на маленьких губах играет чуть заметная улыбка.

Окно она оставила открытым, и комнату заполнил ночной холод, но маленькая Екатерина его не чувствует.

Большая Екатерина закрыла окно, выключила свет и тихо вышла из комнаты.

«Бедная моя! Над кроватью у нее фотография Реваза Чапичадзе… Когда я спросила, откуда взялась эта фотография, она покраснела. Покраснела и ничего не ответила. Я снова спросила, и она солгала, сказав, что ее принес Сандро. Наверняка неправда… Ну, допустим, что Сандро принес фотографию своего отца, это вполне может быть, но над кроватью тоже он ее повесил?»

Она разгребла совком горячие угли, положила в камин буковое полено и села за стол.

«Слишком уж она приручила Сандро, и все из любви к Ревазу. Сандро, безусловно, способный ученик, ну и что же? Очень хорошо, что способный! Со стороны учителя непедагогично выделять какого-нибудь из учеников. Конечно, можно любить способного, но не показывая этого, тем более не выдавая себя взглядом или словом. Это – ни в коем случае! Она же просто души в нем не чает. Сандро утром заходит за ней, и они вместе идут в школу. Кончатся у Сандро уроки, и Эка тоже ни на минуту не задерживается в школе. Сандро и на посиделках себе места не находит, пока не дождется Эки… Дам ей другие классы! Да, поменяю, седьмой класс передам Гургенидзе, а тебя верну в пятый. Я замечаю, что Гургенидзе ходит недовольная, но она меня стесняется и поэтому ничего не говорит. Правда, как-то раз она мне напомнила – мол, в Херге я преподавала в седьмом и восьмом классах, а почему вы мне здесь дали другие. Из-за тебя, Эка, только из-за тебя. Ты ввела меня в заблуждение, и завтра же я свою ошибку исправлю…»

В комнату вошла Эка.

– Тебе что-то приснилось? Почему ты встала? – холодно спросила Екатерина.

Пауза.

– Ты что, еще не спишь? – сердито сказала она.

– Меня разбудили чьи-то голоса, мама!

– Голоса? – удивилась Екатерина.

– Кто-то с тобой громко разговаривал, мама!

Большая Екатерина вздрогнула.

– А разве к гостям надо выходить в рубашке?

– Кто это был, мама?

– Никого не было, и я никого не жду. Ступай спать, завтра утром тебе идти на мельницу.

– Знаю. Я Сандро тоже с собой возьму.

– Сандро, пожалуйста, оставь в покое! – не сдержалась Екатерина и посмотрела Эке в глаза. – С завтрашнего дня я перевожу тебя в четвертый и пятый классы, а шестой и седьмой…

– Завтра воскресенье, мама! – перебила ее Эка.

– Ну, извини! Прошу прощения! Пусть будет послезавтра, да, в понедельник, – опять вспылила Екатерина, – поменяешься классами с Лией Гургенидзе. С самого начала я допустила ошибку. Иди спи.

Эка бросилась в свою комнату, включила свет и легла в постель.

Она повернулась лицом к стене и встретилась взглядом с глазами Реваза Чапичадзе, смотревшего на нее с фотографии. Эка испугалась. Погасив свет, она с головой забралась под одеяло.

Но глаз Реваза видит и в темноте. Он пробрался к Эке в кровать и неподвижно уставился на ее грудь. Эка прикрылась руками, но глазу Реваза видно, как колышется ее грудь с твердыми сосками… Глаз Реваза заглянул Эке в глаза и заметил в них слезы. Он улыбнулся. Улыбнулся и приблизил свои ресницы к Экиным. «Не бойся, Эка», – прошептал он.

…Пение. Хлопанье в ладоши. Веранда дома Гуласпира Чапичадзе. Реваз и маленькая Екатерина танцуют… Глаза Реваза заглянули Эке в душу и заставили ее вздрогнуть, и потом, когда они уже закончили танец и сидели за столом, взгляд Реваза как стрелой пронзил ей сердце.

…Потом? Спустя три года, уже в этом году, как раз месяц тому назад, маленькая Екатерина зашла в «кабинет» Реваза.

– Дяди Гуласпира здесь нет?

– Он на лесопилке, – улыбнувшись, сказал Реваз.

– Пойду на лесопилку…

– Я как раз туда собираюсь. Идем вместе, – сказал Реваз, и они пошли.

В одном месте надо было перелезать через изгородь, и Эка остановилась. Реваз схватил ее под локти, крепко схватил, и перенес через плетень.

– Зачем ты ищешь Гуласпира?

Маленькая Екатерина покраснела и замерла.

«Если я сейчас же что-нибудь не отвечу, он подумает, что у меня нет никакого дела к Гуласпиру и я пришла его самого повидать».

– Он собирается в Хергу, и я хочу его о чем-то попросить.

– Не Гуласпир едет в Хергу, а я. Скажи, о чем ты хотела его попросить? – сказал Реваз и осторожно положил ей на плечо руку.

Маленькая Екатерина снова замерла и залилась краской… Она еще ниже опустила голову.

– Я не хочу вас беспокоить! – прошептала она.

– Что значит беспокоить? – почти рассердился Реваз. – Я вот скажу твоей матери, что ты относишься ко мне как к чужому. А я-то считал, что мы как родные! – И он двумя руками приподнял голову Екатерины, посмотрел ей в глаза и поцеловал. Сначала в лоб, а потом в щеку… Маленькая Екатерина стояла затаив дыхание, потом она обняла Реваза за плечи и, притянув к себе, поцеловала его в губы. И убежала. Стрелой перелетела она через изгородь и побежала, но не к лесопилке. Маленькая Екатерина неслась домой как на крыльях.

«Наверняка он что-то сказал маме, поэтому она все ворчит на меня последнее время».

Около камина сидит закутанная в шаль большая Екатерина, и спицы так и мелькают у нее в руках.

«Это она придумала, что я громко разговаривала. Она что-то во сне видела, а рассказать постеснялась. Хитрой стала маленькая Эка! Маленькая? Какое там маленькая. Двадцатисемилетняя женщина. Может быть, тебе, горемычная, на роду написана такая же судьба, как у меня?!»

Откуда-то появился Зураб Барбакадзе, сел рядом с большой Екатериной, сердито взглянул на нее, но потом вдруг подмигнул и улыбнулся.

– Поверить, что тебя никто не любит, Эка? – словно наяву спросил Зураб.

Большая Екатерина словно онемела, не в силах вымолвить слова.

– Значит, тебя никто не полюбил? – опять подмигнул ей Зураб и насмешливо улыбнулся.

– Никто! – громко сказала Екатерина и тоже улыбнулась.

– Чему улыбаешься, Эка? Ты идешь по стопам своей тети.

Пауза.

– Зем-ля. Во-да. Воз-дух. О-гонь, – по слогам произнес Зураб Барбакадзе.

– Эпикур! – воскликнула Екатерина.

– Да, Эпикур! Эпикур осуждает надменность и гордыню, а ты – гордая! Да, это твоя тетя вырастила тебя такой гордой! – Потом он прошептал ей на ухо: – Твоя тетя была хорошая женщина, Эка, но недотрога, и ее руки никого не согрели… Да, руки твоей тети никого не согрели, Эка!

И Зураб встал и ласково похлопал Екатерину по плечу.

– Уже светает. Я спешу на Сатевелу, – сказал он и, выйдя через заднюю дверь, оставил ее открытой.

…Около камина сидит закутанная в шаль большая Екатерина, мелькают в ее руках спицы, а на столе лежат тетради, которые еще надо проверить.

Сильный холод и свет ворвались в комнату.

«В комнате Эки не горит камин. Там, наверное, совсем холодно».

Она вышла за дровами.

Рассвело. Ночью морозило, и теперь небо над Хемагали было зеркально чистым. Словно светятся покрытые снегом горы Санисле, и все кругом искрится в лучах восходящего солнца.

– Пошли вниз.

Екатерина услышала голос Реваза. Протерев глаза, она посмотрела в сторону ворот. Это были Реваз и Сандро. Сандро – на лыжах, с рюкзаком за спиной. Он смотрел на дом Екатерины.

– Едем вниз, Сандро! – громко сказал Реваз.

Сандро начал медленно, с большой осторожностью скользить по покрытому настом снегу, Реваз шел следом за ним.

– Видно, на охоту собрались, – тихо, для себя сказала Екатерина, глядя на них из-под руки.

«Правильно идет… Правильным шагом идет Реваз по затвердевшему снегу. Походка!.. В том, как человек ходит, удивительно сказывается его характер. Человека, который всегда ходит, как будто собрался в атаку, надо бояться. Он натура неполноценная, вечно чем-то недоволен, а виновным в своих несчастьях считает другого. И не дай бог, этот другой попадется ему в лапы – он его поработит, задушит, уничтожит… Тот же, кто ходит осторожно, робкими и размеренными шагами, еще более опасен, чем первый. Маскируется тот, кто ходит робкими шагами. Он только играет роль благородного и чистого человека. Лицо его всегда готово расплыться в улыбке, словно он бесконечно рад встрече с вами, в душе же он полон злобы и клянет вас почем зря… Он бесшумно ступает, якобы не желая кого-нибудь побеспокоить, а на самом деле ему на всех и на вся плевать… Очень страшен человек, который ходит робкой походкой. Уж я-то это прекрасно знаю, и меня не проведешь… А у Реваза шаги то быстрые, то медленные, словно задумчивые, а иной раз и беззаботные. И это естественно – порой мы торопимся куда-то, порой раздражены, порой веселы. Да, я по походке могу распознать человека».

После ночного мороза небо стало яснее, белеет Санислский хребет. Солнце заливает светом все Хемагали, И большая Екатерина видит в поле торчащие из снега черенки винограда, словно там расположились бесчисленные стада баранов, чьи изогнутые рога подняты кверху и кажутся коричневыми в белизне, соединившей небо и землю.

«Да, сильный мороз был ночью. Холодно. В комнате у Эки камин не горит, и там, наверное, еще холоднее».

Взяв буковое полено, она вошла в Экину комнату.

Эка лежит в том же положении, на спине. Левая рука под головой, с груди одеяло откинуто, и она спокойно спит. Под рубашкой мерно поднимается и опускается грудь с твердыми сосками, а ее маленькие губы чуть тронуты улыбкой.

Книга вторая

Часть первая

Глава первая

Утром его разбудил школьный звонок. Он посмотрел на часы. Было восемь. Ему вспомнилось детство.

В школе, где учился Реваз Чапичадзе, сторожем работал бывший сельский дьякон Гуга Чапичадзе, который мастерски звонил в школьный колокольчик.

Утром, к восьми часам, он звонил долго и настойчиво. «Вставайте! Вставайте! Вставайте!» – трезвонил школьный звонок, и его голос был слышен во всех уголках Хемагали.

Резо вскакивал с постели, складывал в портфель учебники и тетради, умывался и бежал в кухню.

Там уже суетилась мать, а на столе его дожидался завтрак: разогретое мчади, сыр и молоко.

Когда же Гуга Чапичадзе звонил к половине девятого – поторапливайтесь, мол, не опаздывайте! – Реваз уже был в школе. Ученики очень боялись опаздывать, но тем, кто жил на окраине деревни, не всегда удавалось прийти в школу вовремя.

Странный человек был этот сторож Гуга: ровно в девять часов, вытянувшись во фрунт, он уже стоял у школьных ворот, и никто из опоздавших не осмеливался зайти во двор, несмотря на то что ворота были открыты. Обычно в это время на балконе появлялась большая Екатерина и, несколько раз медленно пройдясь по нему туда и обратно, будто случайно бросала взгляд в сторону ворот.

– Пропустите их, Гуга. В последний раз! – увещевала она сторожа.

Гуга недовольно смотрел на Екатерину и сердито бубнил: