Текст книги "Большая и маленькая Екатерины"

Автор книги: Алио Адамиа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц)

Спустившись с дерева, он облегченно вздохнул и вдруг так и обмер.

Словно вынырнув из-под земли, перед ним появились две фигуры с закутанными в белое головами. Из прорезей, как из глазниц, с дьявольской усмешкой на него смотрели глаза.

Эти колючие, гипнотизирующие глаза приведений душераздирающе пристально смотрели на Гуласпира. И вдруг привидения воскликнули:

– Безбожник, куда ты уносишь мед, принадлежащий мертвым?

Кувшин сам собой сполз со спины Гуласпира и оказался на земле. Гуласпир хотел закричать, но только беззвучно зашевелил губами! Вдруг он подпрыгнул, чертом проскочил калитку и в ужасе помчался вниз по тропинке.

«Прости меня, господи! Прости! Боже милостивый, в жизни больше никогда не согрешит Гуласпир!»

Реваз сам был в ту ночь вместе с деревенскими мальчишками, и поэтому ему в таких подробностях вспомнилось то злополучное приключение Гуласпира…

Было уже за полдень, тень от лип переместилась, и в разрушенную церковь заглянуло солнце, высветив ее уцелевшие стены, покрытые плющом и мхом, и кучки птичьего помета и сухих веток кругом.

Тяжело стало на сердце у Реваза. Он окинул прощальным взглядом кладбище, поправил камушки на могиле матери, шепча при этом слова прощания, и тяжелым шагом пошел прочь, словно не двадцать лет назад, а сегодня, только сейчас, похоронил здесь свою мать.

«Отец уже должен вернуться из города».

Он прибавил шагу.

«Все-таки я не должен был отпускать его одного».

Но Александре Чапичадзе – человек слова. Кому-то в городе он обещал принести деревянные блюда. И вот вчера рано утром, взвалив на спину три липовых блюда, он пустился в путь…

На мельнице Абесалома Кикнавелидзе Реваз решил передохнуть. Ее распахнутая настежь дверь скрипела при малейшем дуновении ветерка. Реваз вошел внутрь. Почему-то эта мельница напоминала ему разрушенную хемагальскую церковь: почти всю осоку, которой была крыта крыша, унес ветер, с северной стороны из стены повываливались доски, пол и все вокруг было усыпано опавшими листьями, тут и там виднелись кучи золы и птичий помет…

Услышав чье-то пение, Реваз вышел из мельницы и еще издали узнал Гуласпира, который с большой корзиной за плечами, тихо напевая, спускался по склону. Он возвращался из города и, видимо, был слегка под хмельком.

…И двадцать лет назад Гуласпир с такой же корзиной ходил в Хергу. Ему была известна одна, скрытая от постороннего глаза, тропинка, по которой он с полной корзиной за спиной рано утром незаметно выбирался из деревни, а возвращался домой уже главной дорогой, всегда с покупками и навеселе.

Гуласпир вечно жаловался на боли то в ноге, то в сердце, то у него ломило суставы, но каждую пятницу и воскресенье он нагружал доверху корзину и направлялся в город на базар. Ранней весной он торговал ореховыми, яблоневыми и грушевыми саженцами, летом – яблоками и грушами, осенью – инжиром и орехами, иногда ему удавалось выпросить у Кесарии несколько кругов домашнего сыра. Гуласпир уверял всех, что это отец с детских лет приучал его торговать, а потом он уже не смог отвыкнуть.

Гуласпир тоже издалека узнал Реваза. Приблизившись, он сбросил на землю пустую корзину, тыльной стороной ладони вытер губы и расцеловался с соседом, которого очень давно не видел. Потом похлопал его по спине, тряхнул за плечи и внимательно оглядел с головы до ног.

– Ты немного изменился, Александрович!

Это «Александрович» неприятно резануло слух Реваза, и он сухо сказал:

– Постарел я, дядя Гуласпир!

– Нет, этого я не говорил! Тебе до старости еще далеко. Не то что ты, я еще не постарел… Ты мне лучше скажи, ты надолго приехал?

– На недельку-то останусь.

– Как это ты решился, ведь для такого человека, как ты, провести неделю в деревне – настоящий подвиг, Александрович!

На этот раз Реваза не на шутку рассердило это «Александрович», и он недовольно посмотрел на Гуласпира.

Тот отодвинул в сторону свою корзину и, сняв архалук, расстелил его на траве.

– Отдохни, дорогой, только садись на архалук, а то, Александрович, ты же знаешь хемагальскую траву!

Реваз поднял архалук и положил его на корзину, а сам сел прямо на траву, поджав ноги по-турецки.

– Ты что, не боишься, Александрович?

– Меня зовут Резо. Вы что, мое имя забыли, дядя Гуласпир?

Гуласпир сел рядом с Ревазом и достал из кармана брюк кисет.

– Да, тебя зовут Резо, а я называл тебя Резико. С тех пор, ого, сколько воды утекло! Сейчас другие времена! Много чего изменилось, да и ты тоже, я-то ведь вижу.

Реваз протянул Гуласпиру сигареты.

– Да, тебя зовут Резо. – Гуласпир закурил и пододвинулся к Ревазу. – Когда ты еще за подол матери держался, я тебя, как и отец, называл Резико. Потом ты шагнул за ворота своего дома и начал ходить в школу Екатерины. Тогда я подумал, что ты уже вырос и можешь обидеться, если тебя звать по-старому, и ты для меня стал Резо. После окончания школы ты поступил в Тбилиси в институт, и, когда летом приезжал в деревню, для меня ты уже был Ревазом. Потом ты окончил институт, стал работать, как говорила Екатерина, в хорошем месте и превратился в Реваза Александровича. Да, Реваза Александровича Чапичадзе… Так что не обижайся! Я сказал, как было на самом деле. Тебе приятно будет, если деревенский мальчишка станет называть профессора Резико? Конечно, нет!.. Оказывается, этот тбилисский табак и вправду хорош. Ты все-таки хочешь, чтобы я звал тебя Резо, да? Ну, пусть будет по-твоему! И вот еще что, берегись этой травы, Резо, я вижу, ты забыл, какая она опасная.

Реваз вытянул ноги и уселся поудобнее.

– Моего отца в городе не видели?

– А как же, конечно, видел. У него там кое-какие дела, и он немного задержался, вернется попозже. Я собирался к тебе зайти, но мы вот встретились… Тбилисский табак что-то чересчур крепкий, – закашлявшись, сказал Гуласпир и далеко отбросил наполовину недокуренную сигарету.

– Это болгарский.

– Видно, болгары народ крепкий. Их табак как наша махорка.

Гуласпир откашлялся, достал свой кисет, набил трубку и протянул кисет Ревазу:

– Ну-ка, теперь попробуй наш деревенский табак. Бумага внутри. Твой отец так радуется, словно его сын воскрес из мертвых, и блюда-то продал за бесценок.

– Продал блюда? – удивленно спросил Реваз.

– А что, он должен был их подарить? Да чтобы выточить одно такое блюдо, нужно не меньше десяти дней. А ты ведь знаешь, что блюда твоего отца блестят, как зеркало. Те три он делал целый месяц, а продал за гроши.

Реваз нахмурился, несколько раз подряд жадно затянулся и раздавил окурок ногой. Гуласпир понял, что Александре втайне от сына пошел на рынок торговать, и прикусил язык.

– Тетя Екатерина в деревне?

Было ясно, что Реваз специально перевел разговор на другое, но Гуласпир, вместо того чтобы обидеться, обрадовался и с готовностью переспросил:

– Большая Екатерина? Твоя учительница?

– Да. А какая еще Екатерина может быть?

Гуласпир своими серыми глазами хитро посмотрел на Реваза и ухмыльнулся.

– У самой большой Екатерины есть еще Екатерина. Ты ее не видел, Эку?

– Нет.

– И не слышал, что у тети Екатерины такая большая дочь?

– Нет, не слышал.

– Ничего себе, хорошенькое дело! Твоя дочка в седьмом классе, да?

– Да, она уже семиклассница.

– А Сандро в пятом, верно?

– Сандро в шестой перешел.

– Так вот, все это я знаю от Екатерины, – грустно, с обидой в голосе сказал Гуласпир. – Я твоих детей всего раз в жизни-то и видел. Тогда твоему сыну было два годика. А теперь он уже в шестом классе? Татия, оказывается, в седьмом… Кажется, Екатерина была у вас в прошлом году?

– Да, летом. Она приехала к нам прямо с вокзала и сказала, что в тот же вечер должна возвращаться домой. Она приезжала всего на один день.

– На один день? Она так сказала? – удивился Гуласпир. – Да Екатерина пробыла в Тбилиси месяц. Ровно месяц. В прошлом году весной вдруг откуда ни возьмись налетел сильный ветер и сорвал со школы крышу, разнес дранку по штучке, а потом пошли дожди, и школу стало заливать. Екатерине пришлось распустить ребят на месяц раньше положенного срока. В районе она не смогла добиться помощи. Ей сказали, что ремонт школы на тот год не был запланирован. Что Екатерине оставалось делать? Она собралась и поехала в Тбилиси. Там ее тоже достаточно помучили, но она своего добилась. Вон, видишь, это новая крыша нашей школы. Видишь, да?

В лучах заходящего солнца ярким пятном выделялась крытая черепицей крыша хемагальской школы…

Екатерина провела в Тбилиси целый месяц и даже на одну ночь не осталась в доме Реваза? У него словно что-то оборвалось в душе, и краска бросилась ему в лицо.

– А она твоему отцу сказала, что, мол, Александрович ей очень помог, – подливал масла в огонь Гуласпир.

«А разве я не помог бы? Но Екатерина ни словом не обмолвилась о школе. Она была очень внимательна к детям, сказала, что ей понравился наш дом. Вместе с Русудан она обошла огород и сад и даже пообещала прислать саженцы и семена. А после обеда ушла, сказав, что приехала в город только на один день. И пробыла месяц? Екатерина обманула меня?»

«Нет, не тот разговор я завел с Ревазом. А мы ведь давно не виделись», – подумал Гуласпир и вроде бы нашел выход из положения.

– В этом году очень уж жарко. Твоя семья в Тбилиси?

Реваз ответил нехотя и таким тихим голосом, что Гуласпир ничего не понял.

– Да, нынче лето чересчур жаркое, проклятие какое-то! Если здесь все так выжгло, представляю, что творится в Тбилиси! – грустно сказал Гуласпир и, словно еще сильнее почувствовав, что очень жарко, расстегнул рубашку.

Реваз промолчал.

– Да, в Тбилиси летом очень душно! – как бы в подтверждение собственных слов сказал Гуласпир. – Будет душно, конечно, ведь земля совсем не дышит! Слыханное ли дело, чтобы кругом был один асфальт. Во дворах – асфальт, на площадях – асфальт, на крышах домов – тоже асфальт!

Гуласпир сделал движение ногой по траве:

– Если вот это не придет на помощь, одни деревья ничего не смогут сделать… Ты свою семью не вывез на море?

– Они в Цихиджвари, – проговорил Реваз, и у Гуласпира отлегло от сердца: наконец-то заговорил!

– В Цихиджвари? Это далеко отсюда?

– За Бакуриани. Километров в десяти.

– Что-то не слышал. Это что, новое дачное место?

– Деревня. Там летом очень прохладно. Мы туда ездим уже пять лет подряд.

– Ну что ж, это вы хорошо придумали. – На губах Гуласпира появилась язвительная улыбка. Он выбил о колено потухшую трубку и набил ее снова.

Реваз почувствовал насмешку соседа и обиделся: ни к чему Гуласпиру лезть не в свое дело. Он хотел было ответить ему соответствующим образом, но, увидев ухмыляющееся лицо Гуласпира, не произнес ни слова.

– Лес наверняка будет в Цихиджвари, – с наивным видом сказал Гуласпир.

– Да, там густой лес.

– Хорошее, видно, место! Если около деревни есть лес, значит, деревня что надо! И поля тоже есть?

Это было уже слишком, и Реваз ничего не ответил, а Гуласпир поддакнул самому себе:

– Да, конечно, будут поля в Цихиджвари. Ну какая же это деревня без полей!

…В Цихиджвари кругом зеленеет трава, есть и поле, и густой лес, и холодная вода в родниках, поэтому семья Чапичадзе последние годы каждое лето проводит там. А Гуласпиру бы только позубоскалить! Цихиджвари действительно хорошая деревня, и от Тбилиси недалеко. Выехав из города утром, Чапичадзе к обеду уже бывают на месте. Они снимают квартиру у одной крестьянской семьи, в добротном двухэтажном доме. Хозяева живут на первом этаже, а семья Реваза – на втором. У хозяйки две дойные коровы, так что Татия и Сандро все лето пьют парное молоко, которое не сравнить с тем, что продается на тбилисском рынке. Через неделю детей уже не узнать, так они поправляются, да и Русудан тоже. Сандро с Татией бегают по высокой, до колен, траве, и скоро их тела и лица покрываются золотистым загаром. Русудан, прячась от солнца, прикрывается зонтиком, но это не помогает, и она тоже загорает. В Цихиджвари сам воздух пропитан солнцем, и тот, кто приезжает туда отдыхать, свежеет и здоровеет прямо на глазах… За домом – плоскогорье, дальше… хребет, над которым возвышается Кодянская гора. Реваз иногда любит, гуляя, подняться на гору, откуда открывается великолепный вид на месхетские деревни и Боржомское ущелье с его непроходимыми сосновыми и еловыми лесами. На востоке высятся громады гор Санисле и Цхрацкаро. И на них поднимался Реваз, а с вершины Цхрацкаро он не раз наблюдал восход солнца. Это – настоящее чудо: солнце встает с шипением и шумом и сыплет свои первые лучи на горы Цхрацкаро. Цхрацкаро близко к солнцу, настолько близко, что слышен его шум и видно, как постепенно оно поднимается, медленно ползет все выше и выше, как равномерно начинает заливать своим светом землю. Сказка, настоящая сказка, и Реваз любит подниматься на Цхрацкаро. Скоро он и Сандро начнет брать с собой. Пусть мальчик увидит эту красоту, пусть почувствует очарование природы и испытает радость… А Гуласпир с насмешкой спрашивает, есть ли в Цихиджвари лес и поля. Есть и покрытые яркой зеленой травой поля, и густые леса, и высокие горы.

– Пошли, – вставая, сказал Гуласпир, взял архалук под мышку и поднял корзину. – А то Кесария испугается, если я не приду засветло.

Они стали медленно спускаться.

«Гуласпир на что-то обиделся, а то не прервал бы разговор так внезапно. Про Кесарию он нарочно придумал. Сколько раз он возвращался домой за полночь, но жена его не пугалась».

По узкой тропинке Гуласпир идет впереди, Реваз за ним.

Солнце вот-вот скроется за горами. Подул прохладный ветерок.

Они подошли к Сатевеле, и Гуласпир по выступавшим из воды камням стал перебираться на другой берег. Реваз разулся и, закатав штанины брюк, пошел прямо по воде.

«В твои годы я делал то же самое», – подумал Гуласпир и улыбнулся Ревазу такой виноватой улыбкой, что тому стало жаль старика.

Они стали медленно подниматься в гору, то и дело останавливаясь, чтобы Гуласпир мог передохнуть.

Одолев подъем, они оказались на поляне, на том самом месте, где односельчане обычно собираются на посиделки. Возвращаясь из города домой, Гуласпир любит посидеть здесь немного, чтобы дать отдохнуть уставшим ногам и выкурить трубочку, но сейчас на это нет времени. Кесария, наверное, заждалась, стоит у калитки, не спуская глаз с улицы. Гуласпир не только не передохнул на привычном месте, но, казалось, у него откуда-то появились новые силы, и он пошел быстрее. Реваз, опустив голову, шагал следом за ним.

Сколько же времени соседи не виделись? Хотя разве они просто соседи? Для Гуласпира Реваз как сын. Он его и раньше любил не меньше Алмасхана, а теперь, после гибели сына, Реваз стал Гуласпиру особенно дорог.

Узнав, что Резо в Хемагали, Гуласпир ушел из города пораньше и поспешил домой. Встретившись, они расцеловались и немного поболтали о том о сем, помянув и тбилисскую жару, и поля Цихиджвари, и школьную крышу. Оказалось, говорить больше не о чем, и они долго шли молча, думая каждый о своем. Гуласпиру-то, в общем, не было никакого дела до тбилисской жары и асфальта, у него другие заботы и волнения, о которых он не мог сказать даже такому близкому человеку, как Реваз. Вот-вот их дороги разойдутся, и Гуласпир пошел медленнее. Реваз любит ходить быстро, и для подъема он давно выработал размеренный пружинистый шаг. Гуласпир же прошел несколько шагов в гору и выдохся. А этот подъем с подъемом на Цихиджвари не сравнить! Ревазу стало жаль старика, он понял, что тому трудно было подниматься даже с этой пустой и легкой корзиной и что еще там, у мельницы Абесалома Кикнавелидзе, он должен был взять ее у Гуласпира.

Они остановились посреди поляны.

…Днем раньше Гуласпир, Александре и Абесалом сидели вон там, на корне дуба, похожем на кресло. Вдруг с реки потянуло ветерком, и Александре встал.

– Мне что-то стало холодно, черт возьми! – сказал он.

Гуласпир, увидев, что Александре собрался уходить, легко, как молодой, вскочил с места и, улыбаясь, хлопнул его по плечу:

– Давайте сыграем в футбол! Сразу согреемся!

Александре подмигнул Абесалому, кивнув в сторону Гуласпира, – мол, плохи его дела, – и спросил:

– Что ты сказал, молодой человек?

– Я сказал, давайте сыграем в футбол и сразу согреемся! – храбро повторил Гуласпир и побежал. Добежав до края поля, он обернулся и крикнул старикам: – Ни шагу с места, я сейчас же принесу мяч.

– Он, бедный, видно, свихнулся, – с жалостью сказал Александре и стал набивать трубку. Едва он кончил это делать, как появился Гуласпир. В руках у него был настоящий мяч, красный футбольный мяч.

– Вы двое – против меня. Западные ворота ваши, восточные – мои, – сказал Гуласпир и положил мяч на землю. – Ну, не испугались, старички?

Он отошел от мяча шагов на десять, потом сорвался с места и, подбежав к мячу, сильно ударил по нему ногой. Описав дугу, мяч со всего маху угодил прямо в голову Абесалому, и тот, оглушенный, упал на дубовый корень, а мяч покатился к реке. «Догони!» – крикнул Гуласпир Александре, но тот не двинулся с места. Да и как бы он смог догнать катившийся под гору мяч! «Эх ты, настоящее старье!» – не удержался Гуласпир и сам поспешил вдогонку за мячом, но, пробежав немного, остановился и в сердцах махнул рукой.

– Потеряли, – с грустью сказал он, возвратившись к друзьям, и показал рукой в сторону реки. – Скатился мяч в Сатевелу.

У него к глазам подступили слезы.

– Чуть не убил человека, а теперь мяч жалеешь? – возмутился Абесалом и, шатаясь, пошел прочь.

Гуласпир, не обращая внимания на слова Абесалома, опять показал в сторону реки:

– Наверное, Сатевела уже далеко унесла наш мяч, а потом он попадет в Квирилу… Ты же знаешь, Александре, что Квирила впадает в Риони? И вот поплывет наш мяч по Риони. А что ему помешает? И окажется он прямо в Черном море. Оно играючи понесет его дальше, в Дарданеллы. Но Дарданелльский пролив, дорогой мой Александре, немного узковат. Увидит наш мяч турок, выловит его и с божьей помощью продаст за хорошую цену… А нам останется только воспоминание.

Гуласпир говорил так убедительно, будто воочию видел, как все это происходило на самом деле.

Абесалом отошел уже довольно далеко, но Гуласпиру было видно, как он то и дело прикладывает руку к голове.

– Твоему другу правда было больно или он фокусничает? – как будто между прочим спросил Гуласпир Александре и снова посмотрел в сторону Сатевелы. – Какой хороший мяч потеряли! Эх, попадет он в руки турку! – грустно сказал он, и в это время красный мяч упал к его ногам.

Оказывается, внук Абесалома Коки купался в Сатевеле и в кустах нашел злополучный мяч Гуласпира.

– Возьми его себе, – сказал Гуласпир, сунув мяч мальчику под мышку. Коки растерянно посмотрел сначала на Александре, потом на Гуласпира, и вдруг глаза его радостно заблестели.

– Ну, что же ты? Теперь он твой. Беги с ним домой. Вон идет твой дедушка. Догоняй его.

Гуласпир шлепнул Коки по одному месту, и того как ветром сдуло. На полдороге он остановился, но Гуласпир опять громко крикнул, чтобы он догонял деда, и Коки снова бросился бежать.

– Ты посмотри на Абесалома, Лексо, он, кажется, и вправду плохо упал, – озабоченно сказал Гуласпир и вдруг вскочил, словно его ущипнули. – У Кесарии, помнится, было какое-то снадобье. Я сейчас принесу. – Он сорвался с места и побежал так же быстро, как тогда за мячом.

…Видно, лекарство Кесарии не принесло облегчения Абесалому, иначе он встретил бы около дуба возвращавшегося из города Гуласпира. У Гуласпира на глазах выступили слезы.

…От развилки одна тропинка ведет к дому Александре Чапичадзе, а другая – к дому Гуласпира Чапичадзе.

В конце поляны на корявых ветвях трех старых дубов чирикали воробьи. Уж не прилетели ли они сюда с хемагальского кладбища, из той наполовину развалившейся церкви?

Пусто кругом, и старые дубы грустят о прошлом.

Бывало, по воскресеньям молодежь здесь гоняла мяч, пела и плясала, а старики, усевшись в тени дубов, попыхивали трубками и степенно беседовали. Шумело, пело и веселилось все вокруг, и дубы весело шелестели листьями, а воробьев тогда не было и в помине.

Да, было время! Собирались на этой полянке молодые и старые, женатые и холостые, Кикнавелидзе и Чапичадзе, устраивали всякие соревнования, играли в лело, подшучивали друг над другом. Какой тогда стоял тут шум и гам. А вечерами устраивали большой хоровод, пели и плясали.

Гуласпир считался в те времена хорошим футболистом и первым танцором в деревне. А вот теперь поднялся в гору и устал.

– Пошли ко мне, – сказал Гуласпир Ревазу, беря его под руку.

– Сейчас отец должен вернуться. Он обидится, если не застанет меня дома.

– Ну ладно. Но к ужину приходите вместе. Александре я уже предупредил.

Гуласпир поудобнее пристроил за спиной корзину и, тяжело ступая, продолжил путь. Он, не оглядываясь, миновал поляну, свернул к дому и исчез из виду.

«…Собственно, Гуласпир не сказал мне ничего обидного. Он просто поинтересовался, где находится Цихиджвари и есть ли там поля, лес… Но ведь в его голосе явно чувствовалась насмешка, и улыбался он как-то хитро. А потом это – Александрович… профессор… Нет, он определенно издевался надо мной, потому-то я и разозлился и отвечал ему неохотно. Только всего и было. Но ничего плохого я ему не говорил. А он, почувствовав, что обидел меня, замолчал. Потом, вдруг спохватившись, что его ждет Кесария, заторопился домой. И всю дорогу он молчал; правда, когда мы переходили Сатевелу, он вроде бы что-то сказал, но я не расслышал… Да, сильно постарел и сдал Гуласпир. Как неуверенно он переходил реку: несколько раз попробует, надежно ли лежит камень, и только потом наступает на него. А какой гордый! Боялся оступиться, но помощи не просил. А разве ему нужно было меня просить? Я сам должен был шутя помочь, мол, ты, дядя Гуласпир, по камням, а я рядом по воде. Это было бы здорово! В гору он шел очень медленно и все-таки дышал тяжело. Как же он ходит в город? Трудно ему. Трудно, а все равно идет. Все носит на рынок фрукты. Он, как и мой отец, мастер на деревянные блюда из липы. Они с Кесарией сидят на лобио и пхали^[9], а из молока делают сыр на продажу. У Гуласпира есть небольшой виноградник, и он делает прекрасное вино, которое легко пьется и после которого на другой день не болит голова, сколько бы его ни выпил. Сам Гуласпир пьет мало. Ему для себя хорошего вина жалко, он предпочитает его продавать в городе. Как только Гуласпир с бурдюком за спиной покажется на рынке, покупатели тут как тут. Они не пробуют его вино на вкус и не торгуются с ним. И куры есть у Кесарии. Когда яиц наберется штук сорок, Гуласпир перекладывает их мхом, берет корзину на плечо и – в город. Закончив свои торговые дела, он идет по магазинам, чтобы купить Кесарии платье. Раньше он приносил ей из города материи, а уж она сама себе шила. С годами Кесария стала так плохо видеть, что с трудом может вдеть нитку в иголку, о каком уж тут шитье можно говорить?! Потому и покупает теперь Гуласпир для Кесарии готовые вещи. Если он еще найдет дешевенькие туфли на низком каблуке, то совсем хорошо. Жена будет одета. На оставшиеся деньги Гуласпир покупает кукурузу и пшеницу. Никак у него не получается, чтобы кукурузы хватило от урожая до урожая. Раньше у Гуласпира лошадь была, крепкая такая. Ее Хабардой звали. Деревенские ребятишки, бывало, поймают ее и тайком от Гуласпира целый день гоняют на ней по берегу Сатевелы. А ей хоть бы что, будто и не уставала совсем, хотя вся бывала взмыленная. Обычно Гуласпир связывал мешки с кукурузой и, как хурджин, закидывал на спину Хабарде, и она, словно не чувствуя тяжести, легко доходила от города до Хемагали. Гуласпир никогда не садился на навьюченную лошадь, а, довольный, вел ее под уздцы. Потом Хабарда состарилась, ослепла и, совсем одряхлев, околела. Другой лошади Гуласпиру купить не удалось, а кукурузу и пшеницу покупать надо, как и раньше. Вот и таскает Гуласпир на плече из города в Хемагали мешки по полпуда. Больше-то не в силах донести старик…»

Глава третья

В доме горела лампа. Около открытой двери кухни на низенькой табуретке сидел усталый Александре. Увидев вошедшего во двор сына, он с трудом поднялся.

– Ты у соседей был?

– Нет, на Сатевеле.

На Сатевеле? Как же так? Александре шел домой как раз берегом реки, но сына не заметил. Правда, устав, он решил немного отдохнуть и присел на камень. Глаза у него тут же стали слипаться, он задремал, и, если бы камень не был такой холодный, Александре, наверное бы, заснул.

На подъеме он шел медленно, но и тогда сына не увидел.

Сейчас в Сатевеле много рыбы, но давно уже некому ловить ее для Александре… Раньше Реваз никогда не возвращался с реки с пустыми руками, но сегодня ему было не до рыбы, и поэтому, увидев отца, он смутился. Вода в Сатевеле ледяная, и с непривычки в ней легко простудиться. Сначала станет холодно, по телу пробегут мурашки и появится зуд, а потом начнется жар, да такой, что света белого невзвидишь. При крапивнице так бывает… Уже лет десять не ступал Реваз ногой в Сатевелу. Если бы он сегодня пробыл в воде подольше, то река сделала бы свое черное дело. Потому и вернулся он домой с пустыми руками, а отец понял, чего боялся его сын, и не сказал ни слова.

Александре подоил корову и, привязав ее на длинной веревке к столбу кухни, оставил во дворе. Она улеглась подальше от дома на землю и стала жевать траву, временами облизывая стоявшего перед ней теленка, а тот от счастья замирал.

В кухне около медленно горевшего огня стояла кринка с молоком.

Корова у Александре молочная, и трава в Хемагали сочная, питательная, так что у Александре из восьми литров молока получается больше килограмма сыра. Молоко, густое, чуть желтоватое, заквашивается быстро, и сыр из него всегда очень вкусный. На рынке горожане узнают хемагальский сыр по цвету и раскупают его моментально.

Отец с сыном вошли в кухню, оставив дверь чуть приоткрытой, чтобы не было жарко, и сели поближе к огню. Реваз – на треногую табуретку, а Александре – на низенькую скамеечку. Александре пододвинул к себе кринку с молоком, да так осторожно, что молоко в ней даже не колыхнулось, и, степенно закатав рукава, опустил пальцы правой руки в сосуд, провел ими по стенкам, проверяя, заквасилось ли молоко, и потом стал постепенно погружать в него всю руку, собирая в кучку сыр. Затем он запустил в нее и левую руку, вынул сыр и положил его на блюдце.

…Мелик так же доставала сыр. Сев на такую же низенькую скамеечку, она осторожно придвигалась к горшку с молоком, и обе ее руки (а они у нее были маленькие, просто крохотные) скользили внутрь горшка, словно лаская его стенки. Около матери, тоже на маленькой скамеечке, устраивался Реваз, как зачарованный глядя на ловко снующие мамины руки. Достав сыр, она, прежде чем положить его в специальную деревянную форму, отламывала основательный кусок для Реваза.

У только что вынутого сыра совершенно неповторимый вкус.

Александре же не дал сыну попробовать сыра, а прямо выложил его на блюдце и поставил на шкаф. Сыворотку он вылил в старый таз, что валялся в углу кухни, и к нему сейчас же подкралась кошка. Вот напьется она сыворотки и сыр уже не тронет.

Александре снова уселся на скамеечку, достал из кармана кисет и стал набивать трубку, бормоча что-то себе под нос.

Под ногами у Реваза валялся совок. Он поднял его…

– Я сам, – будто для себя проговорил Александре. Он рукой взял из очага уголек и, несколько раз подбросив его на ладони, большим пальцем правой руки прижал к трубке. Потом, прищурившись, посмотрел на сына – не обиделся ли он на то, что отец отказался от его услуги.

Реваз, опустив голову, сидел на своей табуретке.

«Да, нехорошо получилось. Обиделся он и потому сидит с таким видом!»

Кошка напилась сыворотки, и живот у нее раздулся. Прожорливая кошка у Александре. Ей сколько ни налей, все вылакает, хоть целый таз. И где столько помещается, ведь она такая маленькая?

Наевшись, кошка подползет к хозяину, устроится около его ног и, вытянув шею и глядя на него хитрыми глазками, потрется головой о его колено.

– Делаешь вид, что очень любишь меня и не можешь без меня жить, да, проказница?

А кошка еще сильнее вытягивает шею и еще смелее трется о колено хозяина.

…Вот и сейчас она тут как тут, но Александре ногой отшвырнул ее в угол. Кошка, жалобно мяукнув, сердито глянула на хозяина и бросилась вон из кухни.

– Пошли! – позвал Александре сына. Выйдя во двор, он пустил теленка в загон. – Пошли! – сердито повторил Александре.

Он не в настроении, потому что ждал с сыном невестку и внуков, а тот взял и явился один. Александре только поинтересовался, где изволит быть его невестка, и больше ни о ней, ни о внуках разговора не было.

Но разве Александре не было известно, где они? Он прекрасно все знал.

Завтра Реваз встанет чуть свет, напрямик перейдет Хемагальскую гору и кратчайшим путем доберется до платформы как раз к приходу боржомского поезда. От Боржоми до Бакуриани поезд тащится как улитка, поэтому ему лучше нанять машину, и тогда к обеду он попадет в Цихиджвари. Ведь Русудан, Татия и Сандро ждут его не дождутся.

Реваз вышел из кухни, прикрыв за собой дверь, и увидел, что Александре стоит около калитки. Во дворе тишина, только слышно, как смачно жует свою жвачку корова.

…Когда отец с сыном, перейдя поле, вышли к дому Гуласпира Чапичадзе, в глаза им неожиданно ударил яркий свет от висевшей на столбе веранды лампы.

Никогда еще не видел Александре во дворе Гуласпира такой иллюминации. Он догадался, что это было сделано в честь его сына… Потому что Александре… Нет, для Александре никогда еще сосед не зажигал во дворе лампы. Странный человек этот Гуласпир! И где только он нашел такую огромную?

Радостный Гуласпир встретил гостей у калитки и дружески похлопал Александре по плечу:

– Ну, как дела, старина? А говорил, что не приедет? Вот видишь, приехал же! Что теперь-то скажешь?

Потом он шутливо обратился к Ревазу:

– Ты не скучаешь здесь? Что-то ты неважно выглядишь.

Он усадил Александре и Реваза на веранде, а сам поспешил в кухню.

На веранде был накрыт стол человек на десять. Видно, Гуласпир ждал еще гостей.

– Что вы сидите молча? – Гуласпир, громко топая, поднялся на веранду и поставил на стол кувшин с вином. – Не скучайте. Моя дражайшая половина сейчас пожалует.

Он взял в руки кувшин и украдкой взглянул на Александре.

– Ты не обижайся на меня, но я вскрыл твой квеври.

– Да он только называется моим… – нехотя, словно через силу, сказал Александре.

– Неужто ты обиделся? На самом деле обиделся? – с возмущенным видом спросил Гуласпир. – Если не нас, то кого ты собираешься угощать этим вином? Сейчас мы его попробуем…

Гуласпир наполнил стаканы. Вино было очень светлое и прозрачное, как слеза.

Александре залпом осушил свой стакан и, передав его Гуласпиру, сказал, что пойдет в кухню помочь Кесарии.