Текст книги "Большая и маленькая Екатерины"

Автор книги: Алио Адамиа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц)

Гуласпир опешил. Ему показалось, что Александре что-то скрывает от него, но он сделал вид, что ничего не замечает, и принес из комнаты нарды.

– Ну, молодой человек, не забыл в городе, как играть в нарды?

Он раскрыл доску и расставил на своей стороне черные шашки.

– Белыми играет гость. Первый ход твой. Одну партию успеем.

Реваз бросил фишки, и у него выпало шесть и один. Он закрыл ход шашке Гуласпира, но тот, в свою очередь, не остался в долгу и другой шашкой перепрыгнул через две шашки Реваза.

– Что, молодой человек, хотел поймать меня? Извиняюсь! Говорят, в Тбилиси теперь больше играют в карты. Я слыхал, будто и женщины, и даже дети ими увлекаются… Хорошенькое дело, ничего не скажешь!

Реваз промолчал. Был его ход, и, удачно бросив фишки, он смог вернуть одну шашку.

– Хочешь убежать?

Гуласпир подбросил на ладони фишки, потом поднес их к губам, пошептал что-то и только после этого бросил.

– Бывает же такое невезение! Вот уж правда собачьи кости!

Мысли Гуласпира: «Александре нарочно ушел в кухню. А этот сидит здесь и молчит. Что-то подозрительно!»

Гуласпир сделал ход.

– Ну, убивай, что же ты! Убивай и радуйся!

Мысли Реваза: «Я хотел ему дать прикурить, а он не захотел и даже оттолкнул рукой совок с углем».

– У тебя все идет как по заказу. Я знал, что так получится, но у меня другого выхода не было. Убивай мою шашку, чего задумался?

Мысли Реваза: «Даже не спросил ни о своем любимом Сандро, ни о Татии! Так швырнул кошку об стену… Сердится, но не говорит, в чем дело…»

Гуласпир вернул свою шашку.

Мысли Гуласпира: «Если отец и сын обидели друг друга, то при чем здесь Гуласпир Чапичадзе? Господи, ну при чем тут я? Ты приехал в гости к отцу, у вас дома нет женщины, вот Гуласпир и пригласил вас к себе поужинать. За это на меня надо сердиться?»

– Теперь и ты можешь убить мою шашку.

– Убить-то убью, но на кой черт мне это нужно? Что я потом буду делать?

Реваз бросил фишки. У него выпали две шестерки.

– Вот это называется везение! – расшумелся Гуласпир. – Да-а, дела. Ну, а теперь смотри и учись!

Мысли Реваза: «Спрашивает, много ли зелени в Цихиджвари. Будто сам не знает, где это. Прекрасно знает. Нарочно меня дразнит».

– Теперь у тебя опять как по заказу, молодой человек. Лучше и не придумаешь! А мои дела плохи!

Мысли Гуласпира: «Я сказал, что в городе слишком любят асфальт. А что, разве не так? На площади – асфальт. На улицах – асфальт. Во дворах – асфальт. Даже на крышах домов – асфальт! Конечно, это слишком. Как должна дышать земля, если она вся закована в асфальт? Она и не дышит. Ну, а коли земле нечем дышать, каково там человеку? Только и всего-то, что я ему сказал, а он рассердился. Да чего ж сердиться-то? Разве Реваз распоряжается в городе, где делать асфальт, а где нет?»

Мысли Реваза: «Хорошая, видно, деревня Цихиджвари, сказал Гуласпир. Думал, я не догадываюсь, куда он клонит. Мол, возишь летом семью в Цихиджвари, а Хемагали чем хуже? Ну, чем оно уступает твоему Цихиджвари? Наплевал на свое село? Отказался от него? Ты так ехидно говорил со мной, дядя Гуласпир, и думал, что я ничего не понимаю! Ты ошибся!»

Гуласпир встал и поднял руки:

– Мое дело труба. Сдаюсь. Только не говори, что по игре выиграл у дяди Гуласпира. Меня фишки подвели.

Скрипнула калитка, и во двор вошел Абесалом Кикнавелидзе. Реваз сбежал по лестнице, чтобы встретить его.

– Оказывается, иногда и Гуласпиру можно верить, – улыбаясь сказал Абесалом.

– Ты лучше оставь Гуласпира в покое, а то ведь ты меня знаешь! – отозвался с балкона Гуласпир и, увидев, что Абесалом пришел один, возмутился: – А где твоя невестка?

– Она уложит детей спать и придет.

– Детей? – удивился Гуласпир. – Да какие они уже дети. Что, если мамочка не споет им колыбельную, сами не заснут? А Эка? А большая Екатерина?

– Моя невестка зайдет за ними.

Абесалом медленно поднялся по лестнице, прислонил к столбу веранды свою палку и, сняв наброшенный на плечи белый башлык, отдал его Гуласпиру. Заслонившись рукой от света лампы, он посмотрел на Реваза.

– Ты немного изменился, парень!

Абесалом взял Реваза за плечи и, притянув к себе, обнял. Потом он сел за стол, а Реваза усадил рядом.

…У Абесалома на глаза навернулись слезы. Вдруг одна крупная слезинка скатилась по его щеке и повисла на белой бороде. У Реваза защемило сердце, и его захлестнула волна жалости к старику. Он наклонился к Абесалому и, слегка коснувшись рукой его груди, заглянул ему в глаза:

– А ты держишься молодцом, дядя Абесалом.

Абесалом Кикнавелидзе совсем иной человек, не чета Гуласпиру. Он не называл его, как Гуласпир, Александровичем, а просто сказал: «Ты немного изменился, парень». Старик так обрадовался Ревазу, что даже прослезился… Он всегда был мягким и добрым. Маленького Реваза он частенько брал с собой на рыбалку или, посадив его и сына позади себя, катал на лошади…

Реваз спросил о Леване.

– Вроде бы, как и ты, живет в Тбилиси, – грустно сказал Абесалом. – Почему-то у него здесь ни к чему не лежала душа. Вот и мыкается теперь в городе. Сколько раз он пытался уговорить свою жену переехать к нему, но она не согласилась. И правда, хоть бы у него там было где жить, а то снимает какую-то комнатушку! Невестка сказала, что не может душить в ней своих детей, и не поехала в город. Теперь то Леван сюда приезжает, то Дудухан к нему ездит. Вот так и живут…

…В детстве Реваз с Леваном росли как родные братья. Учились в одной школе, джигитовали на неоседланных лошадях на берегах Сатевелы, голыми руками ловили в реке рыбу. У Левана улов всегда был больше, но он обязательно делился им с Ревазом… Теперь Леван живет в городе, но ни разу не навестил своего друга.

– Кого я вижу! Мальчик мой дорогой! – вскрикнула наконец появившаяся из кухни Кесария и обняла подошедшего к ней Реваза, а потом притянула его своими маленькими исхудалыми руками и поцеловала в глаза, лоб и щеки. Она погладила поредевшую шевелюру Реваза, потом немного отстранила его от себя и, снова обняв, расцеловала еще раз. – Мальчик мой, как я по тебе соскучилась! И тебе не стыдно?

И Кесария, как и Абесалом, прослезилась, но здесь дело не обошлось одной слезинкой. Морщинистые раскрасневшиеся щеки Кесарии намокли от слез и заблестели в свете лампы.

– А ты что стоишь, как чужая? – попрекнула Кесария стоявшую рядом Эку. – Поцелуй его, дочка, ведь он же твой родственник. Это наш Резо.

Эка шагнула к Ревазу и протянула ему руку.

– Это дочь Екатерины! Поцелуй ее! Теперь ты ведешь себя, как чужой.

Реваз поцеловал Эку в щеку, и она от смущения залилась краской. Реваз тоже смутился, но не покраснел.

Дочь Екатерины? Но насколько Ревазу известно, Екатерина никогда не была замужем. Он наклонился к Абесалому и прошептал:

– Откуда взялась у Екатерины такая взрослая дочь?

Абесалом оглянулся и, убедившись, что, кроме них с Ревазом, на веранде никого нет, тоже шепотом ответил:

– Эка – племянница Екатерины. Только ты смотри не проговорись. Она считает ее своей матерью. Саломэ помнишь?

Конечно, Реваз помнил младшую сестру Екатерины – веселую и бойкую Саломэ. Она любила гонять с мальчишками в мяч, чудесно играла на гитаре и пела частушки, состязаясь в этом с ребятами. Екатерина часто сердилась за это на сестру, но та продолжала свое и была очень довольна собой. В шестнадцать лет Саломэ вышла замуж за некоего Шарангиа из села Шиндиси, и с тех пор Реваз ее никогда не встречал.

Шарангиа, как говорили, оказался хорошим человеком, и хозяйство у него было отличное. Вскоре после их свадьбы началась война, и он ушел на фронт, а через некоторое время у Саломэ родилась девочка.

Однажды Саломэ получила извещение о том, что ее муж погиб под Керчью. Горевала она недолго и, когда дочке исполнилось всего три месяца, снова вышла замуж. Второй ее муж работал шофером на грузовой машине. Оставаться в деревне им нельзя было, и они переехали в город. Екатерина очень рассердилась, сказав, что сестра опозорила ее на весь мир, поехала к Саломэ, прокляла ее и отняла у нее дочь. «Такая легкомысленная женщина, как ты, не сумеет воспитать ребенка», – заявила она, увезла девочку в Хемагали и удочерила ее. Мать звала ее Мадонной, но Екатерина стала называть Экой, а соседи – маленькой Екатериной.

…Маленькая Екатерина и Кесария накрыли на стол.

Гуласпир и Александре успели выпить, доставая вино из квеври, и, войдя в дом с черного хода, не переставали разговаривать.

Опять скрипнула калитка, и еще издали Реваз узнал Екатерину. С ней была невестка Абесалома Дудухан.

Реваз спустился во двор навстречу пришедшим женщинам. Он поцеловал Екатерине руку, а она погладила его по волосам, поцеловала в лоб и потом нежно обняла за плечи. Она познакомила Реваза с невесткой Абесалома, и, так как та тоже приходилась ему родственницей, ему пришлось расцеловаться и с ней.

Сели за стол.

Во главе стола Гуласпир посадил Абесалома, сказав, что это постоянное место хемагальского старейшины. Рядом с ним он усадил старшую Екатерину, потом Реваза и Дудухан. Гуласпир и Александре сели на другом конце стола.

– Кесария и маленькая Екатерина немного поухаживают за нами, а потом сядут вот здесь, рядом со мной.

Гуласпир посмотрел на красиво накрытый стол, и у него стало тепло и радостно на душе.

– Все это дело рук маленькой Екатерины. Моя княгиня только мешала ей, – пошутил Гуласпир, и Эка зарделась. – Хачапури пекла Эка, и мчади делала тоже она. Она жарила цыплят, готовила пхали и мыла зелень, а моя старушка, если говорить правду, немножко ей помогала.

…Костюм большой Екатерины, который так хорошо сидит на ней, шила Эка. И шелковое платье Дудухан – тоже ее работа. Мастерица она на все руки, поэтому ее так любит Гуласпир и не преминет при случае похвалить.

Но сегодня похвала Гуласпира показалась маленькой Екатерине неуместной.

Потупившись от смущения, с пылающими щеками и высоко вздымавшейся грудью, стояла она около матери.

Был сказан первый тост. Все выпили и закусили.

Уже и Кесария с маленькой Екатериной присоединились к сидевшим за столом, но веселья не чувствовалось. Гости сидели, склонившись над тарелками, и нехотя жевали.

Не было слышно даже Гуласпира.

Большая Екатерина время от времени бросала взгляды на Реваза, который сидел опустив голову и не прикасался к еде.

Подул ветерок, качнулась свисавшая с потолка лампочка, и по столу заметались тени узкогорлых кувшинов. Словно вспомнив что-то, Гуласпир вскочил с места.

– Кесария, дай-ка мне рог!

Кесарию опередила маленькая Екатерина. Она ополоснула лежавший на камине рог и подала его Гуласпиру.

– Наполни его! – велел он Эке. – В своем доме тамада я сам, – продолжал он басом. – Из этого рога обязан выпить каждый из присутствующих, в том числе и женщины… Первый тост – за всех, кто сейчас живет в Хемагали. Было нас много, очень много, а как мало осталось! Спросим нашего старейшину, – Гуласпир посмотрел на Абесалома. – Раньше в Хемагали было не меньше шестисот дворов. Верно я говорю, Абесалом?

Абесалом провел рукой по бороде, огляделся по сторонам и потом, смотря на Реваза, словно для него одного, сказал:

– Даже больше.

– Вот, золотые слова. Даже больше! – подхватил Гуласпир. – Даже больше шестисот дворов! А сейчас? Мы-то знаем, сколько нас сейчас. Так вот, ваш тамада поднимает тост за тех немногих, кто не дал Хемагали исчезнуть с лица земли. Кое-где в Хемагали стоят ведь еще дома? Стоят! Горит в наших очагах огонь, вертится мельница Абесалома Кикнавелидзе, и мы живем! Правильно я говорю, соседи? И всем домам, которые еще стоят в Хемагали, ваш тамада желает счастья…

Гуласпир осушил рог и, налив в него немного вина, протянул его большой Екатерине.

Потом гости выпили еще и понемногу развеселились. Даже у Александре развязался язык.

– Крепкое же вино ты налил в мой квеври, Гуласпир!

– Эх, зачем ты проговорился, Александре, – пробубнил старейшина. – Ведь сколько мы сегодня вина выпьем, столько он завтра в квеври воды нальет. Вам же потом придется пить разбавленное вино.

– Вы про меня? – хихикнул Гуласпир. – Это Кикнавелидзе всегда хвастаются таким вином, старейшина. Если им в лапы попадется корзина винограда, с божьей помощью у них вино целый год не кончится.

Дудухан в это время разговаривала с Ревазом, а Кесария что-то шептала младшей Екатерине. И только большая Екатерина сидела молча, изредка поглядывая то на Реваза, то на Александре. Она чувствовала – старик только делает вид, что ему весело, оттого что он сидит рядом с сыном, а на самом деле ему грустно. Похоже, что он сердит на сына, потому что не обменялся с ним ни словом и ни разу не взглянул в его сторону.

«Видно, дома у них произошел какой-то разговор. Реваз сидит рядом с отцом сам не свой. Тосты не поддерживает, к отцу не обратился ни разу… С родным отцом сидит, как чужой».

Большая Екатерина уверена, что чутье ее не обманывает, и ей больно за Александре: ведь всего дня на два приехал к нему сын, повидается и уедет…

– Ну-ка, давайте веселиться как полагается! – воскликнул вдруг Гуласпир и затянул:

Моя мучительница, моя погубительница,

Моя ближайшая соседка…

Он сделал маленькой Екатерине знак рукой, чтобы она продолжала.

Ты, которая меня огнем опалила.

Скажи, как его погасить…

– Ну, старики, давайте, поддержите! Пойте тоже! – пробубнил хозяин дома, стараясь развеселить своих гостей.

Милая, твое белое платье

Несли воды реки.

Хотел бы я знать,

Кто целовал тебя, пока ты спала.

На этот раз Гуласпир не подал знака маленькой Екатерине, и она смущенно умолкла. Песня прервалась, и присутствующие загрустили.

– Вы слишком высоко взяли, – сказал Александре, чтобы как-то исправить положение.

– Да, очень высоко, – подтвердил Абесалом.

…Высоко? Но Гуласпир ведь нарочно начал таким высоким голосом. Да, нарочно! Бесконечная тишина и безмолвие доконали его. Лет десять так громко не пели и не смеялись в доме Гуласпира Чапичадзе. А вот сейчас захотелось ему громко запеть. Захотелось – и запел. Это сердце его запело так громко! А вы говорите – слишком высоко взял. Ну и пусть будет высоко, пусть слышат песню друзья и враги, поля и горы. Пусть все услышат и узнают, что в Хемагали по-прежнему стоит дом Гуласпира Чапичадзе, что горит в его камине огонь, от которого тянется к небу фиолетовый дым. Радостно Гуласпиру, и он поет.

Слишком высоко? Разве столько времени не молчали здесь эти старики? Сидят они, а кругом ни звука, никто не подойдет к калитке, не залает собака. В сумерках, опустившихся на землю, сидят старики, глядя в темноту, и слушают тишину. Кесария с извинениями поставит перед ними кувшин с вином, немного сыру, мчади и маринованный лук-порей, а потом, уставшая, пойдет в комнату и приляжет на тахте.

Молча будут сидеть на балконе старики, слушая стрекот сверчков.

– Первый тост – за Кесарию, – скажет Александре, и они молча поднимут стакан за хозяйку дома. Она, уставшая, дремлет на тахте, и они не хотят ее разбудить.

Затем дом Гуласпира снова погрузится в молчание.

Молча сидят друзья за столом, скупо освещенным тусклым светом лампы, и взгляды их устремлены куда-то в темноту. Иногда кто-нибудь из них словно нехотя протянет руку, чтобы взять что-нибудь со стола, и снова замрет, глядя вдаль…

Гуласпир снова наполняет стаканы.

– Теперь давайте выпьем за нашего старейшину, – шепотом говорит он, но не чокается ни с Александре, ни с Абесаломом – жалеет спящую Кесарию. Жалко старушку, ведь целыми днями вертится как белка в колесе, устает. Пусть она поспит.

– За нашего Александре, – шепчет на ухо Абесалому Гуласпир, наполняя стаканы, и чувствует, что кувшин стал совсем легкий. Кончилось в нем вино. Гуласпир тихо встает, на цыпочках пройдя по балкону, осторожно спускается по лестнице и скрывается в кухне.

Абесалом и Александре сидят в ожидании Гуласпира как немые и продолжают, изредка пощипывая лук, слушать тишину.

Увидев, что дверь в комнату, где лежит уставшая хозяйка, открыта, Абесалом, тоже на цыпочках, подходит к ней и, прислушавшись, осторожно прикрывает ее. Кесария спокойно спит. Конечно, час уже поздний, но старички бодрствуют. Ну, что поделаешь, если им не спится? Они, даже если и лягут, как бы ни поворачивались, сколько бы ни закрывали глаза, заснуть не смогут. Далеко ушел от них сон и не возвращается. Вот потому и сидят закадычные друзья у Гуласпира на веранде и ждут, не объявится ли их сон, и смотрят в темноту, пригорюнившись.

Гуласпир ставит на стол полный кувшин вина, добавляет лука-порея. Наполнив стаканы вином, он предлагает новые тосты.

Как оживила бы сейчас застолье одна-единственная песня! Тихо спетая, она была бы очень кстати за этим столом!

На столе лук-порей, немного сыру, мчади, кувшин с вином. Чуть светит лампа, скупо освещая блеклые лица трех стариков, сидящих за столом… Бодрятся они, не хотят сдаваться. Посмотри-ка, они пьют. Пьют, а теперь им и петь захотелось. Гуласпир угадал общее желание и, положив руку на плечо Александре, запел:

Стар я, но не убивай меня…

Тихо, совсем тихо поет Гуласпир…

Все будут осуждать тебя-а-а…

Первым подхватывает песню Абесалом, а потом и Александре пытается помочь им.

У Александре хриплый голос, и получается слишком громко, поэтому Гуласпир знаками показывает, чтобы он замолчал.

– Ты что, старина, забыл про Кесарию? Жалко женщину! Мы-то полуночники, а ей спать хочется. Так можно ее и разбудить…

Их тихое пение больше похоже на шамканье беззубыми ртами, его даже не слышит Кесария, прилегшая на тахте в соседней комнате. А им кажется, что они своим пением оглушают весь мир.

Хоть бы действительно спели что-нибудь хорошее, и у Кесарии полегчало бы на сердце. Лежит она на тахте в темной комнате, уставившись в потолок, и не видит ничего. Она слышит стрекот сверчков, а их песню нет. А что это за песня, которую никто не слышит? Поют на балконе, а в комнате не слышно.

Уже исчерпаны все тосты, выпито за всех, никто не забыт – ни Кесария, ни Гуласпир, ни Александре с Абесаломом, ни их дети и внуки, ни Екатерина с Экой. И делу конец, пир стариков закончен.

Дудухан зовет свекра, и Абесалом спохватывается, что время позднее и пора домой, но ради приличия еще ненадолго задерживается, потом встает из-за стола и, поблагодарив хозяина дома, на цыпочках спускается по лестнице. Александре, правда, никто не зовет, никто его не ждет дома, но он, как будто и его позвала невестка, встает вместе с Абесаломом, благодарит хозяина, но не идет на цыпочках, не любит он этого, хотя по лестнице спускается тихо, чтобы, не дай бог, не разбудить хозяйку. Абесалом и Александре осторожно отворяют калитку, что-то шепотом говорят друг другу и расходятся.

В доме Абесалома Кикнавелидзе горит свет. Внуки спят, а Дудухан ждет свекра. Придет Абесалом, а Дудухан уже согрела воды, постель разобрала. Он вымоет ноги, разденется и – спать. Дудухан потушит лампу, и Абесалом будет лежать в темноте, вперив взгляд в потолок, в ожидании, когда явится скрывшийся за хемагальскими горами сон.

В темноте медленно бредет к своему дому Александре Чапичадзе. Он знает тропинку наизусть и ни разу не споткнется. Приблизившись к своим воротам, он кашлянет – мол, пришел, ступит во двор и опять кашлянет: я уже пришел, – говорит он своему погруженному в темноту дому. А что же ему делать? Ведь хочется с кем-нибудь словом переброситься, вот он и говорит в темноте со своим домом. В кухне у него все дела переделаны, и он направляется прямо к дому. Тут он опять кашлянет: ну вот, дом мой, я уже и пришел, – говорит он… Войдя в комнату, он зажжет стоящую на камине лампу, и в комнате сразу станет светло. Свет из комнаты через окна осветит и веранду. Александре постелет себе и ляжет. Лампу он оставит гореть, он любит спать при свете. Может быть, бог пошлет какого-нибудь гостя, и ему будет приятно, что дом светится.

Когда горит свет, Александре кажется, что в доме, кроме него, есть еще кто-то. А это и на самом деле так – Александре и свет лампы. Уставится, не мигая, старик на пламя и призывает скрывающийся за хемагальскими горами сон.

…Гуласпир сложит на одну тарелку маринованный лук, остатки мчади и сыра, приподымет кувшин, а он тяжелый. Значит, напрасно он приносил вино второй раз. Втроем они осилили только один кувшин: и то что это за кувшин, одно название. В него входит всего полтора литра, а напились как следует. А как же, вино у Гуласпира Чапичадзе крепкое.

Гуласпир отнесет тарелки и кувшин в кухню и поставит их в стенной шкаф, потом тихо войдет в дом через заднюю дверь, бесшумно разденется и ляжет в углу на тахте. Кесария спит, а Гуласпир, глядя в темноту, зовет к себе спрятавшийся за хемагальскими горами сон…

Только Кесария и маленькая Екатерина шепчутся о чем-то между собой, но никто их не слышит. Смущенный Реваз сидит рядом с отцом и не поднимает головы. Александре смотрит прищуренными глазами куда-то в сторону. Трубка у него во рту потухла, и он, щурясь, смотрит во двор. Свет лампы прогнал тьму со двора Гуласпира, и это радует Александре, но он не выдает своей радости.

Старейшина сидит молча, изредка поглядывая на Дудухан и радуясь, что невестка здесь, с ним, хотя побаивается, как бы не проснулись внуки и не испугались, что они в доме одни.

Но больше всего удивляет Гуласпира молчание большой Екатерины. Ни слова не промолвила она за весь вечер. Никогда он еще не видел ее такой молчаливой. И Гуласпир не выдержал:

– Вам ведь не понравилась моя песня? Было слишком высоко, да? Ну, так теперь сами пойте!

И вдруг неожиданно для всех большая Екатерина потребовала гитару. Проверив струны, она настроила ее, потом оглядела сидевших за столом и наставническим тоном, словно обращаясь к ученикам, сказала:

– Резо будет петь вторым голосом. Поем все.

…Двадцать лет назад певала колыбельную Екатерина маленькой Эке… Качала колыбель и пела, потому что Эка иначе не засыпала. С песней матери к ней подкрадывался сон, глазки у нее закрывались, и она засыпала. У спящей Эки еще долго звучала в ушах ласковая убаюкивающая мелодия песни. Потом? Потом, когда Эка подросла, Екатерина сама стала просить девочку спеть что-нибудь и слушала, никогда не подпевая ей. Ни разу не пела она вместе со своей дочкой, словно потеряла голос.

И вот теперь, услышав, что мать попросила принести гитару, маленькая Эка пришла в замешательство. Сначала лицо ее залилось краской, потом она вдруг побледнела, ее стала бить дрожь и перед глазами пошли круги. Она смотрела на мать, будто давно ее не видела.

Прилетела горлинка,

Ой, на-ни-на-а,

А я думала, скворец,

Ой, на-ни-на-а…

И колыбельную большая Екатерина начинала так тепло, задушевно и тихо. Эке показалось, что она опять стала маленькой: лежит в колыбели, а около нее сидит мать, качает колыбель и тихо поет песню. Постепенно ночь вступает в свои права, кругом все затихает, прислушиваясь к пению. Экой овладевает дремота, она касается ее ресниц, тяжелит веки, потом пробирается в сердце и усыпляет девочку.

Мать, изредка покачивая колыбель, тихо поет, а Эка сладко спит в своей постельке.

Прилетела горлинка,

Ой, на-ни-на-а…

Реваз подхватил песню, и она, словно обрела крылья, взметнулась вверх и окрепла. Потом к голосам поющих присоединился голос Дудухан, и песня вновь приобрела свою первоначальную нежность. Гуласпир поднял руку, подав старикам какой-то знак, и те, откашлявшись, прочищая горло, бубня подтянули тоже. Песня взлетела к потолку, потом расстелилась по двору Гуласпира и полетела в поля, врываясь в хемагальскую ночь и гоня ее прочь.

Гости повеселели. Запели Александре и Абесалом, даже Кесария незаметно пытается помочь своим тоненьким голосом. И только маленькая Екатерина сидит, прикрыв глаза, и слушает песню. Она поет про себя, в душе.

Ей сначала не понравился надтреснутый голос Реваза, но потом он выровнялся, приобрел чистоту, стал сладкозвучным и, присоединившись к голосу Екатерины, пошел с ним вместе.

Да, все поют, и только маленькая Екатерина, затаив дыхание, слушает, как поют другие. Особенно выделялись голоса двоих – матери и Реваза. Голос матери она слышала, еще лежа в колыбели, когда та пела ей колыбельную, а пение Реваза она сегодня слушала впервые.

Песня пошла и пошла, но теперь Гуласпиру захотелось танцевать. Он незаметно заставил поющих перейти к танцевальному ритму, старики начали в такт хлопать в ладоши, да и петь стали погромче, с улыбкой поглядывая то на Реваза, то на маленькую Екатерину. Но те сидели потупившись и не поднимали глаз. Эка то краснела, то бледнела от смущения.

Нет, они и не думают танцевать. Придется Гуласпиру тряхнуть стариной, пройтись в танце и вызвать в круг маленькую Екатерину и Реваза. Потом они перестанут стесняться и вихрем закружатся по веранде в танце.

Значит, Гуласпиру начинать? Ну что же, так и быть! Ведь на свадьбе Александре Чапичадзе и Мелик он был заводилой.

…Когда невесту ввели в дом, хор грянул песню, а Гуласпир пустился в пляс… На нем была фиолетовая черкеска, вышитый архалук и белые мягкие сапоги. Гуласпир, раскинув руки, ястребом прошелся по кругу, казалось, что он летел и его белые сапоги не касались пола. Невеста смущенно отступила назад, но тут все еще громче захлопали в ладоши и кто-то для храбрости чуть подтолкнул ее вперед. Мелик, гордо выпрямившись, поплыла за Гуласпиром. Гуласпиру словно поддали огня, и он взвился в воздух. Мелик только дважды смогла пройти по кругу и устала. Смутившись, она вышла из круга. Впервые встретила Мелик такого партнера и не выдержала – ноги у нее стали подкашиваться, сердце сжало словно тисками, в глазах потемнело… А Гуласпир все больше входил во вкус, все смелее и быстрее летал по кругу, гордо подняв голову и улыбаясь в усы, приглашая на танец девушек…

Значит, Гуласпиру начинать? Ну что ж! Заставит он свое старческое тело подняться, спляшет, а потом держитесь! Вы пойте и хлопайте! Да, Гуласпир Чапичадзе будет плясать, да так, что заскрипят и застонут полы на веранде этого старого дома…

…Гуласпир встал, опираясь на стол, выпрямился и только было хотел раскинуть руки для танца, но подвело сердце.

«Чего хорохоришься, старик? Ведь видишь, что не можешь».

Нет, не сможет Гуласпир плясать. Все смешалось в нем: печаль и радость, старость и вино. Давно не пил Гуласпир из рога, давно не испытывал такой радости и так не волновался, а сегодня вот нашло на него. Он волнуется, дрожит и плясать не может. А плясать нужно обязательно, иначе и пир не пир. Слышите, как хлопают старики? А плясать никто не пляшет… Рядом с отцом сидит смущенный Реваз, уставившись в пол, словно потерял что-то и хочет найти. Маленькая Екатерина тоже опустила голову, она как-то съежилась и словно стала меньше.

Значит, Гуласпир должен танцевать? А если он не может? И не будет ли это неудобно – за столом сидит молоденькая девушка, а Гуласпир будет танцевать. Старики-то хлопают, у них ладони чешутся, вот они и будут громко хлопать, но у них дрожат колени и танцевать они не будут! Это дело молодое, пусть молодежь попляшет…

Гуласпир все стоит у стола, поглядывая на гостей. Потом он трясущейся рукой коснулся плеча Эки. Девушка вздрогнула и, подняв голову, посмотрела Гуласпиру в глаза. Он ласково погладил ее по волосам и показал глазами в сторону комнаты, где со стены на них, как живой, глядел, чуть улыбаясь в усы, сын Гуласпира Алмасхан. Лоб его пересекает морщинка, и она тоже улыбается. Кажется, что вот-вот Алмасхан сойдет со стены, запляшет и пригласит на танец маленькую Екатерину.

У Гуласпира глаза наполнились слезами. Старик пал духом. И тут маленькая Эка вдруг сорвалась с места и, раскинув руки, поплыла вокруг стола.

Старики сильнее захлопали в ладоши. Гуласпир громко запел. На веранде старого дома легко танцевала Эка.

Гуласпир подсказал ей вызвать Реваза, и Эка, опустив голову, остановилась перед ним. Он встал и только раскинул руки, чтобы войти в круг и последовать за Экой, как словно из-под земли между ними вырос Алмасхан. Поднявшись на носки и перебирая ногами, он приложил к груди левую руку, поднял правую и пошел по кругу за маленькой Екатериной.

На Алмасхане фиолетовая черкеска, белый расшитый архалук и белые же из бараньей кожи сапоги-чувяки. Они только три раза прошлись вокруг стола, и Эка устала. Грустно, словно извиняясь, посмотрела она на Алмасхана и, опустив руки, без сил упала на стул… А Алмасхан не чувствует усталости, так и не коснувшись пятками пола, он продолжает с головокружительной быстротой танцевать на пальцах, улыбаясь одной только маленькой Эке. Держа левую руку на груди и подняв вверх правую, он танцует с вызывающим видом, будто дразнит кого-то. Нет, он дразнит не кого-нибудь другого – Реваза. Остановился перед ним и смотрит на него сверху вниз с видом победителя, насмешливо улыбаясь. Но улыбка эта грустная. Это заметил Гуласпир, и из глаз его потекли слезы.

Потом Алмасхан стал постепенно уменьшаться, незаметно ушел от стола, тенью проскользнул в свою комнату и снова превратился в фотографию в черной рамке на стене.

…Маленькая Екатерина и Реваз закончили танец, и старики перестали хлопать.

Гуласпир опустился за стол и украдкой посмотрел в сторону комнаты. Теперь Алмасхан на фотографии выглядел сердитым.

Гуласпир вытер ладонью слезу и налил в стакан вина.

Реваз лег спать на веранде.

Он притащил из комнаты деревянный топчан, вместо матраца постелил на него циновку, положил под голову мутаку, и, когда отец укрывал его тонким шерстяным одеялом, он уже слегка похрапывал. Александре на цыпочках отошел от спящего сына, тихо вошел в комнату, задул лампу и, перекрестившись, лег.

Дверь на веранду он оставил открытой, и ему было слышно сильное дыхание сына.

«Устал Реваз, целый день бродил по хемагальским тропинкам, поднимался на кладбище на могилу матери и, конечно, всплакнул, а печаль и слезы очень изнуряют человека, отнимают у него силы и тяжелым камнем ложатся на сердце».

Реваз лежит на веранде, дверь в комнату открыта, и Александре слышит сильное дыхание сына.

«В Хемагали и летом ночи прохладные, как бы мальчик не простудился».

Не зажигая лампы, Александре нашел второе одеяло и вышел на балкон.

Кажется, что ночь уже на исходе и вот-вот должно рассвести, а по времени только полночь. Тонкая пелена тумана затянула двор Александре Чапичадзе, и кругом все видно, как днем. Только кажется, что эти деревья, забор, ворота, кухня и дом парят в воздухе и, чуть покачиваясь, шепчутся друг с другом.

Глава четвертая

Как-то воскресным июльским утром Гуласпир, словно ужаленный, вскочил с постели, выговаривая жене за то, что она его не разбудила вовремя. Знаешь ведь, что я сегодня еду в город, сердился он.

Выйдя на веранду, он снял висевшее на столбе седло.

Встала и Кесария.

«Вчера ни слова не говорил о городе. И что на него сегодня нашло?» – подумала она.

– Ты ведь ничего не говорил мне! – с упреком сказала она.