Текст книги "Синий кобальт: Возможная история жизни маркиза Саргаделоса"

Автор книги: Альфредо Конде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)

Глава вторая

1

Едва они покинули Феррейрелу, как пошел сильный дождь. Он был мелкий, но частый и настойчивый и стал несколько ослабевать лишь по мере продвижения путешественников по горным тропам, петлявшим у самого края бездны, верхом на местных лошадках, маленьких и крепких, надежных и послушных лошадках, ступавших мелким, но твердым шагом по черным скользким камням.

Они ехали в направлении монастыря Виланова-де-Оскос, и пока лошади брели медленным шагом, дождь постепенно ослабевал, превращаясь в густой, почти непроницаемый туман. В какое-то мгновение вершина хребта Рокосто, внезапно возникшая из этого тумана, показалась им спиной всплывшего кита, словно парящего над бесконечностью.

Продвижение в тумане подчас оказывается весьма приятным приключением, ибо позволяет упражняться в искусстве угадывать очертания, ступать как можно тверже и вновь испытать радость сомнения. Жизнь подобна густому туману, нежному облаку или легкой дымке, но она всегда смутна и туманна. После Карадуше, сразу за домом Ломбардеро, до того как начинается спуск к Балии, путник угадывает очертания более высоких гор и в просветах низких рваных облаков обнаруживает там, внизу, долину Баррейры, окружающую горную цепь, и ему даже может показаться, будто он слышит монотонные удары кузнечного молота, эхо которых тонет в тумане, или видит маленькую звонницу часовни Милагрос, слегка возвышающуюся над округой, но все это лишь иллюзия, позволяющая ему продолжить свой путь.

Река Балиа осталась уже позади, как и родовое имение Ломбардиа, а также Барсиа, утес Оурейра, скалистые гребни, пометившие, подобно застарелым шрамам, пологие склоны гор. Все осталось позади. Речные запруды, церквушка Святой Эуфемии – все, что когда-то имело такое значение для Антонио Ибаньеса, приобретает теперь противоположный смысл: вот оно, чудо низких облаков, которым случилось окутать нас целиком. Густой туман не позволяет ему ничего как следует разглядеть, так что все его взгляды обращены внутрь и направлены на поиски глаз, что так нужны ему, чтобы брести сквозь этот плотный туман. Глаза, изображенные Гойей, завернутые в парусину, сотрясаются в такт толчкам повозки, таким сильным, что холст, на котором запечатлены эти глаза, вот-вот может выскочить из рамы. Но, даже не ведая о тех мытарствах, что претерпевает взгляд на портрете, Антонио Ибаньес устремляет свой взор туда, куда ему хочется: он углубляется в воспоминания своего детства, будто катится вниз по склону горы; поэтому возможность вспомнить взгляд, изображенный на портрете, проходит незамеченной; но это позволяет его собственным воспоминаниям, еще живым и ярким после стольких лет отсутствия, вести его в густом тумане, не оставляя места ни колебаниям, ни тем мучительным сомнениям, возникновению которых он же сам бессознательно и способствует; он как будто не хочет дать передышки ни лошадям, ни потоку собственных мыслей.

Неудача с приглашением на обед обескуражила его даже больше, если это было возможно, чем четыре тысячи жителей из семнадцати приходов, восставших против него и разрушивших литейную фабрику в Саргаделосе. Мятеж, подготовленный узким кругом церковников и идальго, поднятый крестьянами и вызванный его манерой властвовать, имел какое-то приемлемое для него объяснение. Осуществление власти безжалостным и не знающим снисхождения образом порождает риск, на который он шел с самого начала, и в конечном итоге бунт был ответом, столкновением двух способов восприятия жизни, двух возможностей ее организации. Но нежелание прийти к нему людей, которых он учил читать и писать, с которыми играл в детстве, и стариков, внушавших ему восхищение и огромное уважение, было страшным оскорблением, и забыть о таком совсем не просто. Он простил бы и даже понял такое пренебрежение, если бы теперь переживал самые свои лучшие и успешные времена, ибо тогда это подразумевало бы вызов, мужественное утверждение своей позиции, противостояние могущественному человеку. Но ему было прекрасно известно, что причина происшедшего крылась в его действительной или мнимой слабости и что никто из оскорбивших не осмелился бы пойти на это всего неделей раньше. И это превращало все в страшное оскорбление, позор и подлость, в прах разбивавшую все усилия, самый смысл его жизни. И потому его сердце билось исполненное презрения.

Список присутствовавших на обеде лежит у Ибаньеса в кармане кафтана цвета синего кобальта вместе с перечнем тех, кто отказался составить ему компанию за столом, и он намерен принять ответные меры сразу же по прибытии в Рибадео. Большинство из этих людей имеют долги перед домом Феррейрелы или перед другими домами, где у него достаточно влияния для того, чтобы подсказать поведение, которое следует избрать главам этих домов. У него более чем достаточно людей, которым он может передать списки, удостоверяющие эти долги. Он это сделает с той же легкостью, с какой получил их от Шосефа, и непременно укажет имена всех тех, с кого должны быть взысканы средства, чтобы погасить долги или наложить арест на имущество в виде возмещения за неуплату. Земляки узнают, кому они нанесли оскорбление. Не кому-то слабому и поверженному, а человеку, обладающему силой, чтобы нанести сокрушительный удар. Кто-то даже запросит пощады. Тогда он пригласит их за стол и предложит им отобедать, а сам не отведает ни кусочка и будет хранить полное молчание, лишь наблюдая за тем, как заглатывает пищу кающийся грешник, чтобы потом, когда обед завершится, встать и выйти вон, так и оставив все нерешенным, не вселив никакой надежды, ничего не пообещав, а лишь отсрочив уплату долга и решение вопроса до тех пор, пока они все не пройдут перед ним чередой, прощаясь после долгого и мучительного обеда и терзаясь ужасными сомнениями относительно того, возможна ли пощада, ибо им в ней не было прямо отказано, и дано ли им прощение, ибо Ибаньес не сказал, что он отказывается простить их. И когда все они пройдут через эту пытку, тогда он примет решение; он безжалостно заставит наложить арест на их имущество и доведет большинство из них до разорения.

На это уйдет время, но так и будет, если только не случится маловероятного: они постепенно выплатят долги, затянув потуже пояса, если смогут, ибо сжатие желудка и пустота, возникающая в брюхе от такого вынужденного затягивания, весьма уязвляет гордость, принижает и подавляет ее. Он преподаст этим людям урок всемогущества.

Они приезжают в Виланову уже ночью, насквозь промокшие, но, поскольку был заранее отправлен нарочный с уведомлением о том, что они в пути, здесь все уже готово, чтобы принять и разместить их должным образом. Монахи ждут их. Прошло почти что двадцать пять лет со времени его ухода из монастыря, где он выучился почти всему, что знает: французскому и английскому языкам, на которых говорит, греческому и латыни, на которых читает и переводит, основам математики и довольно глубокому пониманию философии, кое-какой теологии, основным положениям Тридентского собора, заставляющим бояться Бога и не слишком доверять Его слугам на земле; где он узнал книги, которые читал, образы, которым молился, запах еды, которую поглощал. Все осталось почти неизменным в этом замкнутом мире, продолжающем жить благодаря усилиям довольно значительного числа монахов, которых он знал прежде; некоторые из них уже совсем старики, другие еще вполне бодры, и многие из них, будучи не намного старше, чем он сам, занимают теперь крайне ответственные должности в цистерцианской общине, что по-прежнему существует в Оскосе, увеличившись за счет прихода новых монахов, один из которых – его старый товарищ по ужасным интернатским годам.

Ибаньес поддерживал связь с монастырем с момента своего отъезда через нынешнего аббата, отца Венансио Вальдеса-и-Ломбардеро, бывшего его наставником на протяжении шести лет обучения. Теперешний аббат был тогда совсем юношей, только что принявшим церковный сан, это он приходил за ним, когда думал, даже знал наверняка, что его воспитанник убежал на вершину Бобиа, чтобы подальше от женщин, пришедших слушать залпы пушек в Ферроле или наблюдать за кораблями, подходившими к причалу в Рибадео, настойчиво и упорно размышлять, стоя в одиночестве на высоте, о том, что ему надлежит ковать свою судьбу в море, а не искать ее в книгах, в монастырском пространстве, закрытом от людской суеты и мирских забот. Венансио, тот самый юноша, теперь аббат, это он в свое время слушал лекции Фейхоо в Овьедо, и это он теперь управляет цистерцианским монастырем в Виланове-де-Оскос.

Брат Венансио – просвещенный человек, но он также священник, уважающий монархию и заведенный порядок, и это делает его человеком, которому Антонио доверяет настолько безоглядно, что именно ему поручил он править свои сочинения и всегда прислушивался к его советам. Через него Антонио Раймундо поддерживал отношения с монастырем. Именно брат Венансио составил ему черновик письма, что он написал в восемьдесят девятом году в ответ одному кабальеро из Астурии относительно средств, которыми, в соответствии с экономической доктриной, располагала в сфере торговли зерном Испания в годы нужды; это он набросал основные положения речи о пользе мира, направленной на то, чтобы развеять невежество и озабоченность многих людей относительно этого важного предмета, речи, опубликованной в Литературном мемориале в декабре девяносто пятого года; а также Четырех заявлений, сделанных от имени торговцев города и порта Рибадео, с помощью которых он попытался ознакомить короля с истинным положением дел в местах, где почти двадцать лет назад обосновался Ибаньес; Заявления содержали довольно смелые и даже дерзкие предложения по реформированию существующего положения дел. Таким образом, между человеком, вступающим в последние годы своего шестидесятилетия, и тем, кто завершает сороковые годы своей жизни, существуют полное доверие и любовь. Аббат один из немногих глубоко почитаемых друзей, он имеет определенное влияние на Ибаньеса наряду с Шосефом Ломбардеро и Бернардо Фелипе Родригесом Аранго; он в курсе всего, что появляется в печати, и может служить важнейшим источником знаний и рекомендаций для того, кто хочет идти в ногу с развитием человеческой мысли, дабы извлечь из этого всю возможную пользу. Именно он, брат Венансио Вальдес-и-Ломбардеро, приучает Антонио Ибаньеса к критическому чтению текстов энциклопедистов, после того как сам он отправляет их в Святую инквизицию, чтобы там составили доклад и высказали свое мнение о них: ведь надо уметь соблюдать приличия и предвидеть причудливые изменения, свойственные ветру истории, – один год он веет так, потом два по-другому, меняя время от времени свое направление. Он примет во внимание эти доклады Святой инквизиции настолько, насколько сочтет возможным в каждом соответствующем случае, в большей, меньшей или никакой степени, в зависимости от обстоятельств и момента или просто от собственного мнения, всегда в высшей мере независимого, под капюшоном его сутаны. И это он выслушивает исповеди Антонио Раймундо Ибаньеса, повелителя Саргаделоса, по крайней мере раз в году, спускаясь для этого в Рибадео или возвращаясь из столицы княжества. Он, брат Венансио Вальдес, имеет на Антонио влияние, какого никогда ни у кого не будет, но он никогда не воспользуется им более чем это позволит ему совесть образованного и добропорядочного человека.

Когда Ибаньес спешивается с коня у ворот монастыря, аббат Венансио уже ждет его, и они сжимают друг друга в нескончаемом объятии.

– Ты скачешь по крайней мере пару ночей подряд, друг мой, – говорит господин аббат просвещенному господину Саргаделоса.

– С чего это ты вдруг взял? – отвечает ему незадачливый хозяин дома в Феррейреле, изображая притворное недовольство.

– Да часы у тебя тикают неровно, и маятник завис.

– Против вас, часовщиков, не поспоришь. Слишком уж хорошо вы знакомы с человеческим механизмом.

Брат Венансио смеется. Это правда, он умеет собирать, разбирать и вновь собирать часы, и даже мастерить их, ведь он принадлежит к семье, полностью состоящей из прославленных идальго, превратившихся в часовщиков и кузнецов, или, наоборот, из бывших крестьян, ставших кузнецами, затем часовщиками, а потом, и уже окончательно, идальго, хотя самые молодые из них этого и не знают, ибо слишком привыкла молодежь к привилегиям, которые они предпочитают считать древними.

Верно и то, что аббат досконально знаком с механизмами, управляющими поведением людей, ибо он хорошо знает свой собственный механизм и ему прекрасно ведомы чувства, обуревающие человеческое сердце по поводу того, что предлагает или отнимает жизнь. А еще ему хорошо известны дурные привычки его дядюшки Шоана Антонио, умершего два года назад в возрасте девяноста одного года, который в своем доме в Феррейреле сидел укрывшись в кабинете, расположенном как раз над кухней, где местные жители, пришедшие заказать ему часы или другую работу, соответствующую благородному занятию железных дел мастера, делились друг с другом своими невзгодами, любовными похождениями, рассказами о своих великих или крайне ничтожных ночах, в то время как он самозабвенно созерцал красоту округлых вершин Пены-де-ла-Бранья-Велья, Сарседы или горы Рекосто, зная, что в полу есть окошечко, через которое он может выстрелить в незваных гостей, если таковые вдруг появятся, или подслушать откровения земляков – откровения, что позволят ему потом, без боязни ошибиться, сделать выводы, подобные только что прозвучавшему выдуманному объяснению о зависшем маятнике и учащенных ударах сердца; и, зная об этих приемах своего дяди, он тоже их применяет. Разве он не спросил, кто сопровождает Антонио, и, узнав, что с ним едет юная покорная девушка, разве не сделал вывод, что волнение его друга вызвано отнюдь не святыми причинами?

Любопытный тип этот аббат Ломбардеро, не такой, конечно, как покойный Шоан Антонио, его дядя, дед Франсиско Антонио, которому сейчас двадцать девять лет; его отец выдумывал деревянного коня и самолеты, которые разбивались из-за плохо прилаженного хвоста, покойный разрабатывал их с его помощью, и теперь он, внук изобретателя, вполне может воспроизвести летательные аппараты и скачущие механизмы и поддерживать эти механические игрушки в действии с той же надеждой и страстью, что вдохновили сердце старика и окрылили его могучий разум.

Однажды, когда теперешний аббат был еще мальчиком, он зашел в дом в Феррейреле. В коридоре, соединяющем дом с часовней, находилась деревянная чаша, которая всегда привлекала его внимание; в выдолбленной чаше мог поместиться лежащий человек. Венансио смотрел на чашу, увлеченно разглядывал овальное углубление, любуясь текстурой каштановой древесины, мягкими формами этой купели, спрашивая себя, для чего может служить сей предмет, столь прекрасный, что он и помыслить не мог, что это может быть гроб или кормушка для скота, – разве что вместилище для цветов или вздохов. Мальчик предавался созерцанию этого столь странного творения своего дяди, вдруг он увидел, что в коридоре наверху, возле самой двери, открывающей доступ на маленькие хоры часовни, зацепившись ногами за дверной косяк, как раз там, где можно прочесть:

 
              КТО В СИЮ ДВЕРЬ ВОЙДЕТ,
 ЖИЗНЬ СВОЮ ДА ИСПРАВИТ СЕГОДНЯ,
             ИБО В РУКАХ ЕГО ВХОД,
       А ВЫХОД – В РУКАХ ГОСПОДНИХ,
 

головой вниз висит сам дядя и ест вареные яйца.

– Что ты там делаешь, дядя? – спросил будущий аббат.

У старого Шоана Антонио рот был набит яйцом, которое его сын Франсиско Антонио только что засунул ему туда под внимательным взглядом его зятя Мануэля Антонио, отца Франсиско Антонио, кума Франсиско Антонио, являющегося, как легко догадаться, дядей последнего и сыном первого и одновременно двоюродным дядей Венансио в соответствии с родством, которое весьма непросто истолковать, поскольку в таком случае придется разъяснять и то, кем приходится им Шосеф, а это уж слишком все запутает и усложнит дело. Итак, старый Шоан Антонио не смог ему ответить, и тогда это сделал за него Франсиско Антонио:

– Дедушка проверяет, что именно требует питания: тело или сила притяжения.

Венансио замолчал и посмотрел на старика. Все-таки пищи требовало тело, ибо если бы это было не так, то яйца, которые целиком заглатывал старик, не смогли бы подниматься вверх, то есть на самом деле спускаться вниз по телу, притягиваемые к земле в полном соответствии с законом тяготения, чего явно не происходило, поскольку он поглотил уже полдюжины их и ни одно еще не выпало, как объяснил мальчику Антонио Мануэль, дядя, с выражением полного понимания, возникшим благодаря самоотверженному эмпиризму, воплощенному в жизнь бесстрашным старцем, подвергающим таким жестоким испытаниям свою печень.

– Яблоко Ньютона и яйцо дяди Шоана Антонио! – с улыбкой сказал про себя, вспомнив об этом, брат Венансио.

Старик запивал яйца парным молоком, которое также противоречило закону тяготения и поднималось вниз по телу, к радости и восторгу собравшихся здесь Ломбардеро, этого странного семейства.

Венансио кивнул головой и продолжал наблюдать за происходящим, а Франсиско Антонио, внук, вновь подносил к самому рту старика кувшин с молоком, в который предусмотрительно вставил две длинные соломинки, чтобы дед мог втягивать молоко через них, дабы доказать опытным путем, что то, что было верно для твердых веществ, было также верно и для жидкостей.

Череп Шоана Антонио уже через два года после его смерти, надлежащим образом очищенный, покоился в особом ларце рядом с алтарем часовенки под внимательными и покровительственными взорами святого Ильдефонсо и Девы Воспомоществования прямо под благородным гербом рода Фернандеса Ломбардеро, дабы, благоговейно прикасаясь к нему, члены семейства могли воспринять те добродетели, что при жизни вобрало в себя его содержимое, а именно исключительный ум и великую доброжелательность.

– Сервантес написал замечательные страницы Дон Кихота, обладая гораздо менее светлым разумом и более заурядной головой, – проворчал про себя аббат, подводя итог вспомнившейся ему истории.

Пока лошадей отводят в конюшни через калитку в правой части монастыря, Венансио вспоминает годы своего чудесного детства и размышляет о последних двух ночах своего родственника Ибаньеса. Если первое воспоминание наполняет его нежностью, то второе возбуждает, но он искусно скрывает состояние своих души и тела. Потом друзья заходят в монастырь и направляются к кельям, приготовленным для Ибаньеса и сопровождающих его людей.

Оказавшись затем наедине в просторной келье аббата, они неторопливо обсуждают все, что произошло в Саргаделосе, и даже составляют план действий на ближайшие месяцы. Фабрика будет восстановлена, о чем Антонио уже сказал во время званого обеда, и на это будут направлены средства, которые позволят не только возместить ущерб, но и обратить во благо нанесенное зло. Они добьются этого с помощью искусной политики, основные направления которой прямо здесь этим вечером, по приезде из Сантальи, пройдя через густую пелену тумана, наметят эти двое старых друзей и родственников, двое старых сообщников.

Совсем немного времени уходит у них на то, чтобы определить контуры действий и принять основные решения. Нужно будет усилить охрану и защиту, укрепить оба полка солдат – Африку и Принцессу, – увеличив, насколько это возможно, их штат, сделать поселок еще более военизированным и действовать так, чтобы рабочие Саргаделоса имели выгоды, которых лишены рабочие других мест, или же чтобы они подчинялись строгой лагерной дисциплине. На основании этих и других мер, которые будут приняты, когда наступит подходящий момент, когда будут намечены главные линии деятельности, они сформулируют документы, позволяющие им отстаивать свои позиции в суде и подобающим образом взыскивать за совершенное, положив таким образом начало тому, что уже стало обретать все более отчетливые черты мести; недаром Венансио располагает докладами обо всем случившемся и уже начал составлять необходимые ответы, дергая за нужные ниточки, пуская в ход связи, взывая к помощи верных друзей и требуя ее от тех, кто, как он знает, враждебен, но вынужден подчиниться.

Эта линия поведения совсем не нова для них. Вот уже скоро тридцать лет, как они делают в точности то же самое. Когда Антонио еще учился в Виланове, брат Венансио уже советовал ему поступать именно так. Он сделал это, например, когда Антонио сообщил ему о своем твердом решении бросить учебу. Уже тогда Венансио убеждал его, что он лучше и с большей пользой сможет заниматься торговлей, если обратится к ней, имея за плечами багаж обретенных знаний, нежели без него; что необходимо терпение, чтобы получить богатство, в котором ему было отказано при рождении и желать которого заставило его материнское воспитание. Но он понимал также, что хоть знания, помогающие достичь этого, содержатся в книгах, причина успеха кроется не в том, чтобы полностью посвятить себя книгам и имеющимся в них сведениям, а в том, чтобы выйти в мир и заключить торговую сделку, из которой всегда можно извлечь выгоду.

Когда Антонио приводил подобные аргументы, брат Венансио обычно сдерживал, хотя и не укрощал полностью его порывы, убежденный разумностью этих доводов, но в то же время стремясь отсрочить выход в свет своего воспитанника. Никто не понимал это лучше, чем он, ведь он прекрасно знал о том, что все свое детство Антонио выслушивал, как мать упрекала отца за книги и знатное происхождение, которые не позволяют достойно содержать семью, и приходится ей делать это своим трудом и с помощью денег, предоставленных кланом Ломбардеро. Мать Венансио тоже из Ломбардеро. Да, нужно делать деньги. Маленький Антонио и знать ничего не хочет о часах, а о том, чтобы заняться кузнечным делом, еще предстоит поговорить. Пришлось поговорить. Не раз и не два. Но Антонио убедил его. Ибаньесу хватило выдержки как раз для того, чтобы дождаться момента окончания учебы. Сейчас, вспоминая обо всех этих крайностях, Венансио вновь призывает его к спокойствию, дабы основательно изучить все дела, подчеркивая, что необдуманные решения – это одно, а действия, следующие за их принятием, – совсем другое.

– Миру неведом ни один ученый-эрудит, который умел бы делать деньги, – возражает ему Ибаньес, вспоминая прежние споры, – а моя интуиция стоит не меньше, чем иное логическое рассуждение.

– Да, это так. Я вижу, что ты помнишь, что есть два вида познания, логическое и интуитивное. Но мне бы хотелось, чтобы ты помнил, что оба они истинны. И что они не противоречат одно другому.

Антонио тем не менее упорствует и напоминает Венансио то, что рассказала ему года четыре тому назад дона Игнасиа де Льяно, мать маркиза Кампосаградо и большой друг Ховельяноса.

Дона Игнасиа, обладающая изысканными манерами и умением вести приятную беседу, как-то приняла Гонсалеса Солиса, с которым она также была в весьма дружеских отношениях, и когда они мило беседовали, ей доложили о визите дона Альваро Флореса Эстрады, которому в ту пору было, как и ей, уже восемьдесят лет, хотя он еще не настолько ослеп, как она.

– Пусть войдет, – сказала дона Игнасиа.

И когда дон Альваро, старый просвещенный мудрец, вошел, волоча ноги, в просторный салон, куда проникал вечерний свет, знатная сеньора подошла к нему и сказала:

– Ну иди, иди сюда, зубрила несчастный… все пишешь об экономии и так и не смог заработать ни песеты!.. – И, делая вид, что собирается обнять его, протянула руку к его мошонке и сжала ему яйца в соответствии с, судя по всему, весьма распространенным обычаем того времени, как вспоминал Антонио, инстинктивно защищая свои причиндалы от рук сеньора аббата.

Брат Венансио весело смеется, зная, что если кто-то в этом мире способствовал тому, что Ибаньес занимается делами с присущим ему пылом, так это, если оставить в стороне отрицательный пример отца и положительные действия матери, он, старый аббат со сдержанными и слегка жеманными манерами, который сегодня – в первые дни мая девяносто восьмого года, когда они сидят у огня, а снаружи слышится шум холодного ветра, примчавшегося с моря, чтобы разогнать окутавший их туман, – опять помогает определить стратегию и придать форму мыслям Антонио Раймундо Ибаньеса. Мысли, в которых – кто бы мог подумать – он всегда сомневается, о чем вряд ли кто-нибудь подозревает, и при этом соглашается с аббатом и придает такое значение, такое необыкновенное значение его словам, что кажется, будто он пьет их с его губ. Тех самых губ, что сейчас сомкнулись, чтобы растянуться в улыбке, прежде чем ехидно прокомментировать:

– Ладно, ладно, молчи уж, ты никогда не был зубрилой, и у тебя нет рядом маркизы, которая могла бы своей нежной ручкой схватить тебя за яйца. Или все же есть?

– Вот чертов несостоявшийся часовщик, ну а если бы и была, что бы ты сказал?

– Что нужно наслаждаться ее любовью, пока можешь.

2

Можно сказать, что всю энергию, какой ему не хватило, чтобы повесить сутану на гвоздь, отречься от духовного сана и превратиться в просвещенного светского человека со всеми вытекающими отсюда последствиями, аббат Венансио хранил для того, чтобы вновь и вновь направлять ее, как всегда, на службу этому зрелому человеку, что сидит перед ним готовый признаться в своих грехах, некоторые из коих совсем недавние и слишком хорошо известны его преподобию, чтобы не отпустить их без покаяния.

Венансио Вальдес-и-Ломбардеро – просвещенный человек, как и Ховельянос, но он не похож на просвещенного француза, ибо он – просвещенный испанец, католик и монархист, приверженец традиций и старых добрых обычаев; при этом он знаток экономических учений, постоянно балансирующий между чистыми физиократами и Адамом Смитом. Умом Венансио Вальдеса владеют законы, руководящие и управляющие экономикой и применяемые для того, чтобы приумножать богатство стран, мобилизуя их природные ресурсы, а посему он займет позицию в соответствии с тем, что необходимо в данный момент. Необходимо для него или для целей, которые он перед собой поставил и которые, вполне возможно, воплотит в жизнь с помощью этого сегодняшнего кающегося грешника, которому он по-прежнему будет передавать самые твердые убеждения. А цели его сводятся к тому, чтобы ученик добился всего, о чем он сам, Венансио Вальдес, думает, о чем он мечтал на протяжении всей своей жизни, хотя и оказался не в состоянии бороться ради достижения этого с той решимостью, какую он с первого мгновения угадал в маленьком Антонио, прибывшем в монастырь Вилановы-де-Оскос.

Венансио Вальдес убежден, что торговля – это основной нерв человеческой жизни, прогресса и благосостояния людей, а вовсе не необходимое зло, подобное веревке, с помощью которой поднимают из глубины колодца ведро с водой: поглощая часть влаги, она, раскачивая ведро из стороны в сторону, разбрызгивает другую ее часть, производя таким образом именно то, что, по мнению физиократов, делает торговля с богатством, этими бездонными водами. Венансио верит в торговлю и верит в короля, и еще он глубоко верит в Бога и в его Церковь, ту самую, что много лет назад он оставил бы с таким удовольствием, хотя теперь, в эту пору своей жизни, он не готов в сем признаться.

Производить и торговать. Вот упрощенная основа того сложного по своей сути жизненного плана, который он вложил в голову тогдашнего ребенка, страстного читателя, когда этот ребенок надеялся найти в книгах ответы, которых требовала от него жажда восхождения по социальной лестнице; а еще ему удалось показать Антонио, какую свободу способно дать умелое сочетание отрицательных черт жизненной позиции как его отца, так и его матери.

Производить и торговать. Поступая так, мальчик добьется богатства, которое ему не суждено было унаследовать от отца, и почестей, что не особенно заботили его мать, вышедшую замуж за разорившегося идальго и считавшую его происхождение причиной всех своих бед; ее, суровую женщину, сводившую к суммам, полученным от продажи часов, ту веру, что давала ей силы жить. Маленький Антонио хотел научиться с помощью книг всему тому, что, как говорил его отец, в них есть, а с помощью жизни – тому, что, как предупреждала его мать, в ней сокрыто; но в книгах он нашел немного, а в жизни постоянно открывал что-то новое.

Книги полны высокопарных фраз, говорил монах, изобилуют противоречивыми теориями и непомерными претензиями, и если бы их так просто было воплотить в жизнь, то непонятно, чего же ждали авторы, чтобы осуществить их. Жизнь в монастыре оказалась слишком обыденной, это была серая и монотонная жизнь, и лишь Венансио, молодой монах, понимал печали и желания Антонио, смиряя в то же время его дух и не отвергая тех истин, что сам же и внушал ему, оспаривая их лишь для того, чтобы юноша в конечном счете сам признал их ценность и действенность.

Благодаря этой терпеливой целенаправленной работе Антонио скоро возжелал активного действия и захотел бежать из монастыря, дабы как можно раньше начать делать деньги, пока не достигнет всего того, в чем до сих пор отказывала ему жизнь и на что, по его разумению, он имел полное право; не зря же он был внуком своего деда и не случайно происходил из столь знатного рода, чтобы не мечтать вернуться на то место, с которого он никогда и не сходил по той простой причине, что никогда там не был. Место в рамках той умственной географии, в которой он себя мыслил и куда обязательно вернется благодаря действиям, первым из которых будет бегство, потому что оно отдалит его от мира, в котором он до сих пребывал, мира неудачников.

Он должен был вернуться в свое будущее, если верно, что будущее – это наше вожделенное настоящее. Венансио будет способствовать этому, вкладывая в его голову все то, чего нет в книгах, и то, что скрывала от него жизнь. Поэтому Антонио приучился всегда доверять ему, даже при том, что считал таким же неудачником, как его собственные родители, а может быть, как раз еще и благодаря этому, поскольку разочарование тоже может придавать силы. Он научился доверять ему и доверял ему и теперь. То, чего он хочет, дается трудом, так говорил ему монах; в труде – вся истина, в нем и еще в действии; и еще в некоторой степени – в книгах, которые он читает и в которых, несомненно, ему суждено найти ответы.

– Производи и сам продавай то, что производишь, и никогда ни перед чем не останавливайся, – сказал он ему однажды после продолжительных споров, когда они возвращались в монастырь, проходя по дну ущелья Гарганта. – Остальное я сам дам тебе уже готовеньким, – добавил он и замолчал.

– Я тебе дам все, – вновь заговорил он через какое-то время, – теории и доводы, идеи как академические, так и те, которым учит жизнь, а ты будешь воплощать их в соответствии с тем, что тебе подскажет опытность, эта высокомерная дама, связавшая меня по рукам и по ногам.