Текст книги "Синий кобальт: Возможная история жизни маркиза Саргаделоса"

Автор книги: Альфредо Конде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)

Им придется трижды обогнуть городскую стену в четыре километра по периметру, но в тот момент, когда они отправились в путь по венчающему ее широкому проходу, это было им еще неведомо. С высоты стены город, окутанный снегом и холодом, а также постоянно властвующим здесь глубоким безмолвием, имел пустынный вид, что нисколько не удивило Фрейре Кастрильона. Адам Нил, врач армии сэра Джона Мура и один из его самых достоверных осведомителей, говорил, что в Луго «на пустынных улицах многоголосым эхом отзывается стук лошадиных копыт» – в такую тишину погрузился город после перенесенной катастрофы. Адам Нил дополнил описание, сообщив, что он бросил «последний взгляд на покрытые мхом стены, выглядевшие мрачными во тьме при вспышках наших пушек», и тогда Фрейре понял, что ожидает его там: полное опустошение и безмолвие, полная разруха.

Адам Нил говорил обо всем этом несколько риторическим тоном, который не мог не возмутить писателя-традиционалиста, в коего превратился бывший депутат, а ныне представитель Англии в Центральной хунте. Но избранный тон как нельзя точно соответствовал тому следу, что оставили после себя войска Мура на пустынных улицах, где пылали огромные костры, громко грохотали пушки и десятки братских могил усиливали царившую повсюду панику. Английская армия вела себя как армия оккупантов, а вовсе не как дружественная армия.

– Поведение англичан играет нам на руку, – заметил Жан де Дьё своему другу Мануэлю Фрейре в ответ на его комментарии на сей счет. И это было так. Вокруг царили страх и разруха.

Сульт ловко расспрашивал Фрейре. Он делал это, чтобы найти подтверждение либо своему восхищению, либо недоверию. Как получалось, что этот человек, не блиставший особым умом, смог столько раз ввести в заблуждение шотландца по поводу действительного положения испанских войск, позиций, которые занимали французы, или состояния дорог? Фрейре улыбнулся и стал приводить Сульту доводы, подтверждающие его правдивость. Это происходило во время первого обхода города, который они совершили, беседуя под пристальным взором охранявшего маршала эскорта, который следовал на достаточно близком расстоянии, чтобы в случае нужды прийти к нему на помощь, но в то же время так, чтобы не услышать ничего, абсолютно ничего из того, о чем говорили эти двое мужчин среди полного безмолвия, становившегося постепенно все более принадлежностью ночи, нежели дня. Во время второго круга, когда между ними воцарилось доверие, Сульт вдруг бросил без всякого предупреждения:

– Самая большая проблема, которая у нас теперь имеется, – это снабжение боеприпасами мятежных войск.

И Фрейре ответил:

– Тогда можно поговорить о Саргаделосе.

Он только что вспомнил о последнем визите, который нанес Антонио Ибаньесу, и о том, как дорого тот заставил его заплатить за дерзость испросить у него денег для Церкви и понимания и прощения для своих врагов.

– Что ж, поговорим, дорогой друг, – сказал Сульт, благодарный своему агенту за готовность. – Единственный способ сохранить завод целым и невредимым, дабы войска императора могли быть хорошо обеспечены боеприпасами, – это сделать так, чтобы Ибаньес не мог отдать распоряжение о его разрушении, как он сделал это с Орбайсетой; иными словами… – решился высказать маршал без всяких экивоков, но со всей тонкостью, на какую только был способен, после чего подтвердил сказанное жестом правой руки, проведя указательным пальцем себе поперек горла.

– Ну, что ж, маркиз Саргаделос получит по заслугам, – заметил Фрейре не без некоторого удовольствия, – ибо англичане тоже не хотят видеть его живым. Он полностью вытеснил с рынка бристольский фаянс; он начал выпускать свой белый фаянс, теперь, возможно, уже с синим кобальтом; ведет переписку с Адамсом, является откровенным другом янки, и хоть он и слывет просвещенным человеком, ему не нравятся крайности Революции, в связи с чем он имеет определенные связи с Церковью, которой дает деньги; идальго его не любят, клерикалы тоже, Годой пал… А теперь скорее всего он делает ставку на Верховную шунту королевства Галисия, будто можно вернуть прошлое, – продолжал не столько информировать, сколько изрекать сентенции Фрейре. – Плод давно созрел, предоставьте его мне, я его хорошо знаю: он тесть одного из моих племянников, мечтающего получить наследство, – заключил Фрейре, будто сплюнул.

7

В тот день Антонио Ибаньес и понятия не имел о том, что его приговорили к смерти ради сохранения в целости его завода в Саргаделосе, что вызвало полный восторг у Сульта, ибо все разворачивалось так, как предвидел император. Маршал был так доволен, что двенадцатого января сообщил Бертье[147]147
  Бертье Луи Александр (1753–1815) – маршал Франции, князь Нейшательский. Участвовал в Войне за независимость США. При Наполеоне – в 1799–1807 годах – военный министр. До 1814 года был бессменным начальником штаба Наполеона.


[Закрыть] некоторые моменты происшедшего накануне, – это он-то, человек по природе своей молчаливый и склонный к сосредоточенности на внутреннем мире.

– Перед тем как уйти, англичане подожгли город и предупредили жителей Бетансоса, чтобы они отошли подальше. Несчастные бросились бежать от опасности, и за это время англичане похитили все, что оставалось в домах; нет слов рассказать обо всех гнусностях, что они творили… наконец, когда подошли мы, они вернулись на свои позиции и быстро отступили. К этому времени они уже заложили мины под оба городских моста через Мандео.

Бертье пребывал в задумчивости, словно ничуть этому не удивился или ему не пришло в голову что-либо ответить. Маршал отправил генерала Франчески во весь опор преследовать английский арьергард по дороге на Корунью, и Франчески захватил еще тысячу четыреста пленных, несколько артиллерийских орудий, различное снаряжение и воинский барабан. Это было уже известно, и говорить тут особенно не о чем. Также было известно, что именно благодаря этому оказалось возможным спасти Бетансос, город с мостами через Мандео. Бертье ничего не сказал по этому поводу. Армии служили тому, чему служили.

За день до этого авангард Сульта прошел двадцать лиг, отделяющих Луго от Бетансоса, и расположился всего в семи лигах от Коруньи. Если мосты в Бетансосе удалось спасти от разрушения, то мосту в Бурго не повезло. После того как по нему прошли войска, один английский офицер совершил акт самопожертвования, взорвав заряд, который держал в руках, и мост над Меро взлетел на воздух. Это был единственный способ наверняка разрушить мост и прикрыть отступление товарищей. Дойдя до реки и убедившись в результатах столь же великого, сколь и бесполезного героизма, генерал Франчески продолжил путь вверх по течению, пока не обнаружил другой мост, в двух лигах от разрушенного. Но проезжей дороги, которая позволила бы войскам дойти до него, не было.

Сульт приказал восстановить мост, чтобы можно было переправить артиллерию. Это дало время для перегруппировки всех сил маршала, и таким образом дивизия Делаборда смогла занять свою позицию вечером четырнадцатого, в момент завершения реконструкции моста. Все это оказалось возможным благодаря удивительной активности генерала Гарбе, командующего инженерией. Пятнадцатого числа поступил приказ о походе на Корунью. В конце концов пушки пришлось переправлять вброд во время отлива, поскольку мост удалось восстановить лишь в последний момент для прохода пехоты. Сульт вновь коротко пересказал все это Бертье в суровом военном стиле и со свойственной ему лаконичностью:

– Я вышвырнул врага из Бурго, и мы обнаружили, что из-за взрыва фугаса целый пролет моста взлетел на воздух, две ближайшие к нему опоры были серьезно повреждены, и требуется много труда, чтобы сделать мост удобопроходимым. Франчески отправился вверх по реке в поисках переправы. Мост Камбре был отрезан, и его охраняли. Пройдя еще пол-лиги, генерал Франчески переправился вместе с кавалерией по мосту в Селасе и двинулся вперед по главной проезжей дороге, ведущей из Коруньи в Сантьяго. Я занял Перильо, откуда мог наблюдать английский флот, стоявший на якоре в лимане Коруньи. Было непохоже, чтобы корабли готовились к погрузке войск. Тогда я приказал, чтобы конница Франчески при поддержке драгунов Лаузэ двинулась на Сантьяго и прикрыла мою атаку в этом направлении.

Пока все это происходило, Мануэль Фрейре Кастрильон прибыл во дворец Педросы и теперь созерцал маяк Сан-Сибрао из окна северного фасада, выходящего на море. Недалеко от него, в Рибадео, Антонио Ибаньес спустился из своей башенки и направился к колодцу, несколько нарушив свое привычное расписание. Ему было грустно, его обуяла тоска, и он мечтал лечь рядом с Лусиндой и тихонько рассказать ей обо всем, что его мучило. Он и предположить не мог, что в этот самый час во дворце Педросы, воодушевленный праведностью своих помыслов, исполненный убежденности, держал речь Маноло Фрейре.

Представитель британской короны в Центральной хунте Мадрида и бывший депутат от Мондоньедо знал о том значении, которое придают его персоне идальго, потчевавшие его, с одной стороны, своими рассуждениями, а с другой – лучшей рыбой этого морского побережья.

Мануэль Педроса, хозяин дворца, и его двоюродный брат Антонио Кора, судья, представлявший судебную власть в этом округе, зачарованно внимали речам, коими тешило их столь значительное лицо. Мануэль Фрейре понизил голос и доверительно продолжил свой рассказ, вводя их в курс того, что сообщил Сульт ему, одному из самых доверенных его лиц, во время прогулки, которую они совершали вокруг Луго, шагая по крепостной стене. Речь шла о том, чтобы Саргаделос перестал производить боеприпасы для мятежных войск и перешел к поставке снарядов для императорской армии. Хорошо еще, что Ибаньес с нами, якобы, по утверждению Фрейре, сказал Сульт своему наперснику.

Это было более чем достаточное основание для объяснения того факта, что все цеха предприятия оставались пока невредимыми, и именно по этой причине, разумеется, колонна гренадер кавалерийского полка генерала Фурнье прошла мимо них, не обратив никакого внимания, даже не зайдя в Саргаделос, к великому удивлению всех местных жителей. Педроса и Кора завороженно кивали в ответ на сие секретное сообщение и поспешили принять очевидность того, что, как утверждал Фрейре, Ибаньес был будто бы в курсе пожеланий Сульта и собирался оставить завод целым и невредимым.

Оба идальго даже не подозревали, что основное препятствие состояло как раз в уверенности, что Антонио Ибаньес отдаст точно такой же приказ, как тот, что послужил причиной разрушения Орбайсеты, сделавший невозможным использование тамошнего завода для нужд французской армии, что именно такой возможности следовало избежать любым способом и с этой целью прибыл сюда Фрейре, убежденный, что от Ибаньеса необходимо избавиться, и чем быстрее, тем лучше. Именно в этом и ни в чем ином состояла миссия, приведшая Мануэля Фрейре во дворец Педросы.

– Но он сидит взаперти в своем особняке в Рибадео, словно его ничто не касается, – донесся голос Мануэля Педросы.

Ответом на это замечание хозяина дворца служит молчание Фрейре. И это молчание воодушевляет Педросу на продолжение речи:

– Когда Фурнье прибыл в Рибадео, он с легкостью занял его и так же легко подчинил себе шунту, а потом, и в этом ему тоже никто не препятствовал, заставил провозгласить Жозефа Бонапарта королем Испании. Ну вот, а господин маркиз тем временем сидел у себя дома, не покидая его, чуждый происходящему. Он как бы в стороне от событий.

Пока Педроса говорит, а Кора кивает, Фрейре лихорадочно обдумывает, каким образом изменить такое отношение к обсуждаемому вопросу в пользу поручения, которое вновь привело его на взморье Луго.

– Я вижу, вы обратили внимание на то, что колонна Фурнье даже не приблизилась к Саргаделосу, французишки обошли его стороной, даже не взглянув на него. Вас это не удивляет? – настойчиво задает он вопрос обоим идальго.

– Как это не удивляет? – отвечает за двоих Кора. – Господин маркиз сидит себе преспокойненько в Рибадео, а Саргаделос не трогают, должна же быть для этого какая-то причина.

– Мои информаторы докладывают мне, что в Саргаделосе куют цепи, с помощью коих во Францию отправят тысячи пленных, которых в эти дни возьмут в плен французишки.

– А, так вот в чем дело? – возбужденно и с показной доверчивостью заключает Педроса, демонстрируя свойственный ему ум.

Мануэль Фрейре поджимает губы, втягивает щеки, раскрывает руки ладонями вверх и, слегка пожав плечами, кивает.

– Видно, он совсем офранцуженный… жозефин, как их там называют, – наконец убежденно изрекает Мануэль Фрейре.

– Ну пусть только люди узнают об этом, тогда увидишь… – отвечает Педроса с уверенностью, что скоро именно так все и произойдет.

На следующий день священники, замешанные в подготовке мятежа девяносто восьмого года, уже извещены о деятельности, которой занимаются в Саргаделосе, и через несколько часов известие передается из уст в уста по всему взморью Луго: маркиз Саргаделос кует цепи, с помощью которых будут отправлены во Францию все галисийские патриоты. Именно поэтому жестокость, которую проявил Фурнье в Рибадео, никоим образом не затронула Саргаделос, и поэтому же маркиз так вольготно живет в своем дворце, не побеспокоившись даже о том, чтобы выйти встречать французов, ибо ему есть что скрывать; ведь ради того, чтобы сделать деньги, этот астуриец из Оскоса ничем не побрезгует.

А пока слух распространяется по всему побережью, Корунья, представшая взору Сульта, занимает то же место, что занимала всегда, но француз ее видит впервые: Корунья представляет собой полуостров, далеко выдающийся в открытое море, соединенный с землей полоской суши, узким песчаным языком, повернутым на восток и отгораживающим небольшую бухту и порт от города и материка как раз с той стороны, откуда пришла возглавляемая им армия. Видя все это таким, маршал быстро приходит к выводу, что англичане, должно быть, расположились прямо перед городом, на вершине холма, с которого просматривается вся бухта.

Так и есть. Первый ряд обрывистых маленьких горушек, спускающихся слева в направлении лимана Бурго, представляет собой весьма надежную и укрепленную позицию для английских войск, хотя и слишком протяженную, поскольку существует возможность окружить их справа. Именно поэтому Джон Мур предпочел занять вторую горную гряду, параллельную предыдущей, но менее обширную. Мур сделал это, осознавая, что в таком положении он оказывается доступным для пушек Сульта, но держится на безопасном расстоянии от его сил благодаря долине, расположенной между двумя цепями этих небольших гор, долине, дающей ему явное преимущество над французами. Среди прочего хотя бы потому, что французской коннице будет трудно пересечь ее. В глубине этой долины находится Эльвинья, представляя собой действенный очаг сопротивления. А Эльвинья сейчас в руках Мура.

Городок Эльвинья оккупирован. Там стоят четырнадцать тысяч пехотинцев Мура, оставшихся после того, как он приказал погрузить на корабли всю кавалерию, поскольку эти земли оказались для нее непроходимыми. Он приказал пожертвовать лошадьми, которых не смогли поднять на борт. Приказ был безапелляционным. Не менее категоричными были и приказы взорвать шесть тысяч бочек пороха и уничтожить на складах в Корунье огромное количество продовольствия, предназначенного для обеспечения испанских войск. Затем Мур заменил все вооружение пехоты новыми ружьями, чем добился значительного превосходства над французами, у которых половина ружей пришла в негодность из-за снега и дождя, обрушившихся на них в последние недели.

В подтверждение всего, чего так опасался Ибаньес, 16 января дивизия Мерме при поддержке части дивизии Меряя атаковала Эльвинью и заняла городок, нанеся серьезный удар силам Бэйрда. Сам британский военный был тяжело ранен, и ему пришлось ампутировать руку. Тогда Мур двинул вперед свои резервные силы, находившиеся в Корунье, в безопасном месте за селением Эйрис, и бой возобновился. Французская артиллерия ощутила серьезную угрозу и очевидную опасность со стороны противника. На протяжении дня Эльвинья дважды переходила из рук в руки, но в конце концов оказалась во власти французов. Ночью битва завершилась. Но еще до этого пушечный снаряд смертельно ранил сэра Джона Мура. Сульт не намеревался вести бой по всем правилам, он знал, что без поддержки сил Нея это невозможно, а тот подкрепления не дал.

С наступлением ночи англичане спешно погрузились на корабли. В тот же день Сульт вновь написал Нею:

Маршал Сульт маршалу Нею.

Бурго, 16 января 1809 года.

Я получил ваше письмо как раз в тот момент, когда противостоял врагу в трех четвертях лиги от Коруньи. Битва была яростной, хотя в мои намерения входило лишь провести рекогносцировку боем, дабы заставить их продемонстрировать все свои силы; результат убедил меня в том, что необходимо переходить к более серьезным действиям, дабы вынудить их полностью погрузиться на суда или же заблокироваться в Корунье. Однако в бухте и в порту они имеют весь необходимый транспорт, охраняемый эскадрой в восемь или десять линейных боевых кораблей.

В соответствии с этим и полагая, что мне понадобятся дополнительные силы, я написал генералу Ёдле и полковнику седьмого полка легкой пехоты, находящимся на пути сюда, прося их ускорить ход, дабы поскорее присоединиться ко мне. Я приказываю лично полковнику вашего армейского корпуса, который находится впереди других, чтобы он поторопился и направился в Корунью, где он получит от меня новые распоряжения относительно этого города. Я также написал генералу Маршану, приказав ему, чтобы он следовал в Корунью с войсками своей дивизии, принимающими участие в его операции по захвату Оуренсе, оставив при этом кавалерию позади, ибо единственное, что она сможет сделать здесь, так это помешать. В этих обстоятельствах я думаю, что данная диспозиция может быть полезной для его величества и предполагаю, что она также вполне приемлема для вас. Скажу также, что, если бы дивизия Маршана двинулась к Оуренсе, я бы счел уместным, чтобы вы направили в Луго дивизию генерала Мориса Матьё, с тем чтобы его кавалерия разместилась между Луго и Асторгой, дабы сохранить власть над этим районом.

Имею честь сообщить вам, что я отправил дивизию Франчески в Сантьяго, где он будет выполнять миссию наблюдения за остатками армии Ла Романы, которая вошла в этот город, а также в Оуренсе.

Корунья пала восемнадцатого января. А с ней и Верховная шунта королевства Галисия. Известия облетели страну и вскоре дошли до Антонио Ибаньеса, вызвав острый приступ меланхолии. Единственная новость, от которой он получил удовольствие, состояла в том, что феррольцы и военно-морские силы не позволили английской эскадре войти в порт, избежав тем самым верного разрушения верфей, наиболее важных учреждений испанского королевского флота и двух крупнотоннажных боевых кораблей, стоявших там на якоре. Но радость его длилась недолго.

Рабочие верфей и жители Ферроля взяли в руки оружие и попытались защитить город и от французов, и от англичан; но испанские моряки убедили их, что лучше попасть в руки первых, чем последних, и двадцать шестого числа они сдались наполеоновским войскам. Галисия полностью находилась во власти французского императора.

8

В Рибадео царит всеобщее беспокойство, приглушенный тревожный гул, заполоняющий все вокруг, отдающийся во всех головах. После того как по настоянию и приказу генерала Фурнье Жозеф Бонапарт был провозглашен королем Испании, подвластные ему силы реквизировали огромное количество продовольствия как в самом городке, так и в окрестных деревнях, всячески обижая их жителей. Каких только гнусностей они не совершили! И если вначале никто не оказывал сопротивления, то в конце концов дело дошло до открытых нападений. Французы не могут заставить себя полюбить. Антонио Ибаньесу это известно, и он не удивляется. Но он продолжает сидеть взаперти у себя дома. Он не выступил ни с какими заявлениями. Не противоречил шунте, членом которой является, но и никак не поддержал ее. Единственное, за что он все еще сражается, так это чтобы Саргаделос по-прежнему оставался его флагманским кораблем. Никто не оценит того, что он не вышел приветствовать ни тех ни других, но он готов ждать, ибо знает, что за одними временами наступают другие и что его поддержка полностью отдана его законному королю. Но где же он?

Двадцать девятого числа силы Фурнье, полагая, что Рибадео полностью усмирен и покорен, перемещаются в Мондоньедо и, проходя по дороге Понтской Богоматери, подвергаются атаке местных жителей под руководством алькальда Санте, Мельчора Диаса де ла Роча. Жители Санте настроены весьма воинственно, настолько, что во время первого столкновения убивают пять человек, а во время второго девятнадцать. Галисийским крестьянам хорошо удается нападение на вражеские войска, когда те оказываются на середине моста, словно вода в воронке с узким горлом, в таких случаях они почти всегда празднуют победу. На мосту Виланова в Альярисе в этот день галисийцы тоже убивают французов. В Котобаде просверлили дубовые бревна, укрепили их железными кольцами, набили конскими подковами, кровельными гвоздями, камнями и всем, что попалось под руку и могло ранить французов, и нанесли им столько ударов, сколько смогли. Здорово же их побили! Каждое бревно, просверленное таким образом, превращалось в настоящую пушку и могло дать до дюжины залпов, а затем взрывалось с оглушительным грохотом.

Известие о том, что происходят столкновения с захватнической армией, распространяется с церковных кафедр, сопровождаемое благословениями и поощрениями. Уже известно, что в Оуренсе епископ Кеведо учредил шунту Лобейры, чтобы через нее осуществлять оборону, которой уже не может руководить распущенная ныне Центральная верховная шунта королевства Галисия. Шунта Лобейры отвечает намерениям Церкви, и приходские священники представляют сопротивление врагу как заслугу новой шунты, при этом некоторые из них дают понять, что в Саргаделосе куются цепи, с помощью которых будут переправлять пленных, захваченных французской армией. И вскипает негодование.

После штурма на дороге Понтской Богоматери и катастрофы, пережитой на мосту, Фурнье был вынужден вернуться в Рибадео, чтобы закрепиться в городе и дождаться прихода подкрепления. Он вступил в Рибадео, недосчитавшись двух дюжин человек, убитых жителями Санте, и охваченный невероятной яростью, гневом и жаждой мести. Еще до этого он попросил подкрепления для Луго и Ферроля и оставил в боевой готовности наряды в Мондоньедо. Затем он вернулся в Рибадео, чтобы закрепиться там и расстреливать всех, кто попадется ему под руку во вновь оккупированном городе. Жители Рибадео готовы к этому, поскольку отмщение входит в правила игры. Но ослепленный яростью Фурнье выходит за пределы допустимого. Все имеет свои границы, а он переходит их. Среди прочих он расстреливает восьмидесятилетнего старика и молодую женщину. Когда предел преодолен, все становится возможным и наступает безумие. А Антонио Ибаньес тем временем продолжает скрываться в своем дворце, созерцая море и отправляясь поплакаться в постель к Лусинде, когда наступает ночь и он думает, что все погружено в безмолвие.

Члены местной шунты, узнав о возвращении Фурнье, приходят в особняк Ибаньеса, чтобы посоветоваться со своим представителем о мерах, призванных установить спокойствие. Однако Антонио Ибаньесу не до дел. Он понимает, что следует избегать жертв среди населения, и ничего больше. Председатель местной шунты Франсиско Миранда, а также ее член Франсиско Амор пытаются убедить маркиза покинуть свое убежище и пойти вместе с ними встретить Фурнье, чтобы попросить его не поджигать город и пощадить беззащитных жителей.

– Вы хорошо говорите по-французски, а мы почти не говорим, – убеждает председатель маркиза.

– Я не говорю с французскими захватчиками, – отвечает ему Ибаньес.

– Ну конечно, вы сидите себе спокойненько у себя дома, а другие должны вас защищать… – раздраженно говорит ему Франсиско Амор.

Антонио Ибаньес бросает на него взгляд, который заставляет того замолчать. Затем поворачивается и сквозь балконную дверь наблюдает за суматохой, царящей на ярмарочной площади как раз перед его домом, где собрался народ, и тихо, не глядя ни на кого, зная, что никто не осмелится перебить его, будто читая молитву, один за другим перечисляет все те вклады, что он и его семья вносят в общее дело изгнания французов. Закончив перечисление, он говорит:

– Это все. Всего хорошего.

На улице, на ярмарочной площади, люди уже знают о встрече, и, когда они видят, что представители местной шунты выходят молча, ничего не сообщая им о разговоре с хозяином Саргаделоса, люди домысливают, какой ответ мог им дать маркиз. Уже повсюду разнесся слух о том, что на заводе в Саргаделосе куют цепи, чтобы переправлять пленных, угодивших в руки к французам. А если слухам придается значение, это ни к чему хорошему не ведет.

Когда люди видят, что оба члена шунты, не дав никаких объяснений, отправляются к генералу Фурнье, раздражение растет, раздаются выкрики против маркиза. Они даже не позаботились о том, чтобы узнать, с какой это стати представители шунты идут просить пощады у французского генерала от их имени, от имени всех граждан Рибадео, при том что они ни на что такое им даже не намекали. А потому они предполагают, даже утверждают, что это Ибаньес велел им поступить таким образом, ибо такова власть, которую они всегда признавали за господином Саргаделоса; и они думают, что, в то время как алькальд Санте, рискуя жизнью, оказывал сопротивление врагу, маркиз, как последний трус, склоняет голову и подчиняется захватчикам и убийцам стариков и женщин, вынуждая членов местной шунты делать то же самое.

– Он кует цепи, с помощью которых всех нас возьмут в плен, – вдруг громко говорит кто-то, так чтобы его услышал Миранда, выходящий после переговоров с Фурнье.

Франсиско Миранда слышит это комментарии, но молчит. Он не может и не хочет говорить, что ответил ему Ибаньес на его предложение. Ему не поверят. Подумают даже, что он им лжет; а если поверят, то ему уготована весьма неприглядная роль. Напротив, сейчас он остается благородным человеком, добившимся благоволения захватчика и уважения своих сограждан. Он решает, что лучше исполнять роль подчиненного. Это Ибаньес послал его, а он лишь повиновался столь важной персоне, столь знатному господину. Солдаты Фурнье плохо обращаются с пленными, захваченными среди местных жителей, и генерал отдал приказ, чтобы его силы разместились в монастырях Сан Франсиско и Санта Клара. Поэтому Миранда молчит. Он думает, что никто не стал бы возражать против того, что он просит пощады и соблюдения приличий, и поэтому он молчит. В беседе с Фурнье он предложил тому свою помощь в задержании нарушителей спокойствия большинства в угоду разбушевавшихся страстей. Итак, в конечном счете ему удалось угодить и нашим и вашим, и он тихо ликует, испытывая полное удовлетворение.

– Так, значит, люди думают, будто старик кует цепи? – тихонько говорит он Амору. – Что ж, пусть они так и думают. Ни тебе, ни мне это нисколько не повредит, совсем даже наоборот.

Ибаньес между тем по-прежнему погружен в глубокое одиночество. Больше всего его беспокоит положение, в котором оказались сыновья и четверо зятьев. Галисия полностью подчинена захватчику, а его семейство, сыновья и зятья, принадлежат побежденной армии. В последующие за сдачей врагу дни в отношении их может быть предпринята любая мера. Кроме того, доменные печи непрерывной разливки не переставали действовать ни на одно мгновение. Следует ли ему остановить их? Антонио чувствует, что все начинает ускользать из-под его воли, что он уже не во всем властен над своими поступками, и, вопреки тому, что следовало от него ожидать, он покорно принимает сложившуюся ситуацию. Кроется ли причина этого в его годах? Меньше трех месяцев назад ему исполнилось пятьдесят девять, и он думает о тех месяцах, что остались до его шестидесятилетия.

Единственная реальная связь, которую он поддерживает с активной жизнью, – это его связь с Лусиндой. Все остальное время дня он проводит взаперти. Несколько месяцев назад он заметил, что тело его одряхлело. Всего лишь несколько месяцев, а кажется, прошла целая вечность с тех пор, как он убедился в том, что ноги уже не держат его, как раньше, и что живот его тяжело свисает; что уж говорить о его желаниях. Шосефа, его жена, остается великолепной матерью, какой она была всегда, и покорной и молчаливой супругой, с которой он занимался любовью, пользуясь прорезью, имевшейся в определенном месте на всех ее ночных сорочках. Интересно, какова она в обнаженном виде? У нее такое же одряхлевшее тело, как теперь у него? Вдруг, совершенно неожиданно, для Антонио Ибаньеса наступило время прислушиваться к внутренним шумам в своем теле. Тем самым шумам, что безмолвно таились на протяжении всей твоей жизни, чтобы в один прекрасный день вдруг дать о себе знать. И тогда в человеческом сознании пробуждается самая ужасная из всех возможных мыслей – мысль об опасности всего этого для твоего существа; и первый вопрос, который человек себе задает, всегда остается без ответа: почему мой разум не обладает возрастом моего тела? Вот уже несколько месяцев Антонио Ибаньес, возможно под воздействием происходящих событий, задает себе этот ужасный, отчаянный вопрос.

А потому с наступлением ночи он спускается в колодец, и, когда все думают, что он заперся там, пересчитывая свои богатства и прикасаясь к своим сокровищам, единственное желание, которое им овладевает, – это услышать нежный голос молодой женщины, дарящей ему свои ласки и рассказывающей обо всем, что она услышала в течение дня на улице, или о том, что обсуждали люди на складе, которым теперь занимается один из ее младших братьев. Антонио слушает ее, и тогда он знает, что еще жив, знает, что все еще вызывает у людей страх и уважение, и он пытается изобразить взгляд, которого так и не смог обнаружить на своем портрете, на том, что увез с собой в Оскос десять лет тому назад, когда был еще мальчишкой, по крайней мере теперь он так это вспоминает.

Много раз за последние дни Лусинда испытывала искушение рассказать ему обо всем, что о нем говорят люди. Но не осмелилась. Бесконечную боль вызывает у нее вид этого удрученного старика, в которого превратился крепкий мужчина, покоривший ее десять лет назад. И она старается не удручать его еще больше. В конце концов, какую пользу принесет ему знание того, что о нем говорят, если о нем никогда ничего, кроме гадостей, не говорили? Возможно, узнав о сплетнях, он рассмеется и вновь присягнет на верность королю Испании, но кто теперь король? Действительно ли законный монарх отрекся от престола? Правда ли, что его похитили? Слишком быстро вращается этот мир для такого удрученного человека, а любящая его женщина ничего не знает ни о жизни, ни о том, чем эта жизнь может обернуться в любой момент. Ей не приходит в голову мысль, что Антонио Ибаньес, узнав, что о нем говорят, будто он отливает цепи, в которые закуют его земляков, мог бы выйти на улицу и возглавить восстание против французов; а если она и думает об этом, то ее сразу пугает вопрос: «Неужели он бы это сделал?» Ведь если бы он так сделал, он скорее всего уже не вернулся бы живым во дворец, не пришел бы к ней ночью и она перестала бы видеть и ощущать его. А она испытывает перед ним все то преклонение, какое только дано вместить в себя человеческой душе. Поэтому шли ночи, а она так ничего и не рассказала из того, что ей следовало сказать еще в ту оказавшуюся такой длинной ночь на тридцать первое января. Ибаньес провел эту ночь беспокойно, отдавшись ее ласкам, но никак не отвечая на них, лишь позволяя ей ласкать себя, озабоченный поворотом, который принимали события. Он не понимал, почему не приходит помощь из Астурии, находившейся в руках испанских войск с той самой поры, как Флорес Эстрада и другие депутаты решили написать поддельные письма от имени находящегося в заключении короля, вдохновляя испанцев на борьбу за свободу, тогда, в последние дни мая, такого теперь далекого в представлении Антонио Ибаньеса, на протяжении долгих месяцев отмерявшего медленное течение времени.