Текст книги "Синий кобальт: Возможная история жизни маркиза Саргаделоса"

Автор книги: Альфредо Конде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)

Антонио Ибаньес доволен. Несколько дней назад он получил известие о том, что Педроса ездил в Мадрид, дабы в очередной раз опротестовать решение суда, и что в конце концов в престольном граде ему сообщили, чтобы он «считал сей город и его окрестности тюрьмой и не пытался покинуть их», так что для того, чтобы покинуть столицу, ему снова пришлось рыть землю носом. Педроса вернулся поверженным. Но это еще не все. Не так давно Ибаньесу сообщили, и это стало поводом для новой, еще большей радости, что Педроса и Николас Пардо, который тоже был в свое время задержан по причине участия в мятеже в качестве подстрекателя и отправлен в Корунью с большим треском и при стечении огромного числа любопытных и который сопровождал Педросу в его последней неудачной столичной авантюре, – так вот они оба, дуэтом, обратились с просьбой о прощении, каясь с Библией в руках и говоря, что «природные и Божественные законы настоятельно требуют сего, имея в качестве наилучшего примера призыв Бога к праотцу нашему Адаму, дабы вменить ему в вину грех, совершенный им прежде, нежели было наложено наказание». Лучше бы они этого не делали. Приведенные аргументы помогли им получить освобождение от наказания за то, что они пытались опротестовать приговор, но для этого им пришлось заручиться далеко не бескорыстным благоволением Антонио Ибаньеса, что позволило ему нанести им еще одно оскорбление, вновь унизить их, высказавшись в пользу прощения, которое и было им даровано по просьбе судей; при этом его единственное желание состояло в том, чтобы вернуть свои деньги и поддерживать в рабочем состоянии Саргаделос. Они приняли все как есть, дабы обрести утраченную свободу. Все, кроме примирения с ненавистным господином с жестким взглядом и высокомерным выражением лица, которому они всегда будут по-прежнему желать смерти.

Хозяин Саргаделоса решает забыть то, что сегодня он считает мелочами, всю эту ненависть, которую он в конце концов победит или подавит, он сам еще не знает как, и войти в кабинет. Мануэль Фрейре Кастрильон, изучавший некогда теологию в Компостеле, где он был членом муниципального совета и секретарем Экономического общества друзей страны, которое он сам же и основал, встает со своего места и приветствует его с особой любезностью, как того, по его пониманию, требует высокое положение Ибаньеса.

– Добрый день, господин депутат от Мондоньедо! – сердечно приветствует его господин Саргаделоса. – Как я благодарен вам за визит! – церемонно заключает Антонио Ибаньес в полном соответствии со своей ролью хозяина дворца, столь отличной от той, какую ему приходилось играть в детстве в родном доме в Феррейреле, где, впрочем, он воспринял от отца аристократическую манеру поведения.

– Дон Антонио! – торжественно вторит ему депутат. – Следуя из Вивейро, я не устоял перед искушением заехать, чтобы приветствовать вас.

Ибаньес предлагает ему сесть. Он знает, что депутат приехал поговорить о чем-то важном. Старый просветитель, раскаявшийся в своих интеллектуальных авантюрах из-за страха, внушенного ему Французской революцией, спокойно и важно подчиняется ему. Они давно знакомы друг с другом. Фрейре родственник одного из зятьев Ибаньеса, и ему хорошо известно об авторитете и власти, которыми пользуется при дворе тот, кому вскоре суждено стать маркизом Саргаделосом. Поэтому он угадывает в нем родственную душу, которая, всячески поддерживая Просвещение и его теории, тем не менее чтит христианскую веру и власть монарха. Ибаньес это знает, но ему также известно, что Фрейре сейчас ведет себя с пылом новообращенного, стремясь всячески отрицать то, что он считает ошибками прошлого, и утверждать недавно обретенную новую веру. Поэтому он спрашивает его:

– Как движется написание вашего труда, дон Мануэль?

Фрейре Кастрильон благодарно улыбается, исполненный самодовольства. Он занят написанием Аргументированного словаря, учебного пособия для разумения некоторых писателей, по ошибке родившихся в Испании, в котором уже со своих теперешних традиционалистских позиций нападает на сторонников иностранных веяний. Он был просветителем и, по сути, сейчас и должен был бы им оставаться, если просветительство есть следствие не только накопления знаний, но также и действий. Но он отказался от идей Просвещения и превратился в традиционалиста из страха утратить привилегии, принадлежавшие ему от рождения. Антонио абсолютно не доверяет ему.

– О, все очень хорошо, очень хорошо. Большое спасибо, дон Антонио. Я только вот не знаю, следует ли вводить главу о цели Королевского декрета от шестнадцатого октября тысяча семьсот шестьдесят пятого года, в результате которого Севилья потеряла свое положение единственного порта в торговле с Америкой, разделив его с Сантандером[112]112
  Сантандер – главный город Кантабрии.


[Закрыть], Хихоном[113]113
  Хихон – портовый город в Астурии.


[Закрыть], Коруньей, Малагой[114]114
  Малага — город в Андалусии, на побережье Средиземного моря.


[Закрыть], Картахеной и Барселоной, так что иностранная зараза может теперь проникать через все эти порты. Дела покойного монарха; единственное его важное деяние – это изгнание иезуитов, – говорит он кислым тоном, претендующим на ироничность, но это ему плохо удается.

Ибаньес слушает его и молча покачивает головой. Покачивания эти несколько двусмысленны и могут быть интерпретированы и как знак одобрения, и как вопрос, но также и в качестве выражения самых различных и весьма тонких нюансов. Именно так и воспринимает это новообращенный. Поэтому он делает передышку и начинает перескакивать с одной темы на другую. Иезуиты и торговля с Вест-Индиями. Новое распределение исключительного права на торговлю. Каким образом ныне установленный порядок принял такие формы, что теперь вся страна перевернута вверх дном, население голодает и пожертвования необходимы, как никогда, ибо благотворительность, помимо того что помогает тому, кто лишен хлеба, служит еще на благо того, кто ее осуществляет, ибо последний получает отпущение грехов, – завершает Фрейре с видом лицемерного святоши.

– «Кто окажет поддержку хоть одному обделенному, поддержит и Меня»[115]115
  …поддержит и Меня… – см. Деяния святых апостолов, гл. 20.


[Закрыть], сказал Иисус Назарянин. Для вас, дон Антонио, разумеется, не является тайной озабоченность нашего всеми нами любимого архиепископа по поводу массы народу, что бродит по стране в поисках подаяния, и та работа, которую испокон веку осуществляла Церковь, помогая им через монастыри и приходы…

Ибаньес не проявляет беспокойства, он знает, что Фрейре пришел призвать его к примирению с врагами; но в уме Антонио начинает быстро прикидывать процент, который он получит от ренты девятой доли десятины провинции Луго, что он взял в аренду два года назад, воспользовавшись привилегией, которую Папа Пий пожаловал королю Испании. Фрейре начал с этого, и Ибаньес принимает его игру. Фрейре выполняет двойную миссию, и после стольких лет ведения торговых сделок Ибаньесу прекрасно известно, что призыв к примирению будет продан за определенную цену. Церковь просит об одолжении, но требует его оплаты, ибо всегда следует платить за одолжение, которое оказываешь могущественной стороне.

Антонио Ибаньес улыбается. Фрейре пришел продать ему милость, позволявшую Ибаньесу сделать милость Святой матери Церкви, придя к согласию с ее служителями, поднявшими мятеж, за что он сочтет себя столь благодарным, что с радостью предложит испрошенную плату, дабы иметь возможность следовать привычной стезей, пользуясь определенной неприкосновенностью, ибо он хорошо знает, что обычай – это закон, и он устанавливает выплату десятин и повинностей в пользу Церкви, равно как и других взносов, которые он также намерен платить, даже в обмен на поддержку обычаев, против которых он выступает всей своей промышленной практикой, и, быть может, даже для того, чтобы он по-прежнему мог продолжать эту борьбу, следуя старому доброму совету брата Венансио Вальдеса-и-Ломбардеро, указывавшего ему на целесообразность материально поддерживать интересы Церкви, дабы в необходимой ситуации суметь держаться в стороне от нее. Заплатить-то он заплатит, но в глубине своего существа, как и его учитель, будет убежден в том, что, если бы все работали так, как работает он, страна была бы другой и что если бы богатые люди вкладывали свои деньги в создание богатства, то совсем другой, гораздо более достойной была бы страна и совсем иным было бы положение простых людей. Поэтому он заставит высоко оценить свое решение, вынудив дона Мануэля Фрейре Кастрильона хорошенько потрудиться, чтобы заработать свой хлеб, дойти до изнеможения, повторяя свои доводы, чтобы добиться своей цели, так что он расценит все это как свою личную победу, достигнутую с таким трудом, что ему это запомнится на всю оставшуюся жизнь.

Если бы аристократы вкладывали деньги в промышленность, если бы они создавали торговые предприятия вместо того, чтобы умножать свой капитал посредством собственности на землю и плоды труда своих арендаторов, миссия Мануэля Фрейре Кастрильона имела бы гораздо меньше смысла. Ибаньес знает это, и автору словаря в традиционном духе, на который впоследствии своим Комическим критическим словарем (один другого стоит) ответит эрудит Бартоломе Хосе Гальярдо[116]116
  Гальярдо Бартоломе Хосе (1776–1852) – испанский писатель, библиограф.


[Закрыть], библиотекарь кадисских кортесов, тоже прекрасно это известно, но сейчас Фрейре не отдает себе в этом отчета или не хочет принимать в расчет то, что защищал еще совсем недавно, и, полагая, что понимает, какие сомнения ослабляют дух господина Саргаделоса, слащаво напоминает ему некоторые моменты:

– Вы же знаете, дон Антонио, что при дворе короля то, что многие считали не чем иным, как порождением зависти по поводу вашего экономического и общественного роста, для других, – он делает ударение на этом «для других», – полностью обусловлено вашим характером, не хочу сказать, что деспотичным, но жестким и даже, нельзя не признать этого, несколько жестоким, а посему благорасположение к нашей Матери Святой Церкви, которая всегда умела употреблять власть свою suaviter in modo, fortier in re[117]117
  Мягко по форме, твердо по сути (лат.).


[Закрыть], непременно будет вам во благо… ну, а кроме того, послужит отпущению грехов…

Ибаньес продолжает молча слушать. В глубине души что-то подсказывает ему, что не он в ответе за происшедшее, а времена, которые меняются так быстро, как никто и представить себе не мог, даже он, так много сделавший для того, чтобы первобытное общество перестало быть таковым, превратившись в классовое, в котором люди, достигшие всего своим трудом, заменят правящий ныне класс. Отсюда и ненависть, ибо роды эти весьма болезненны и разрушают судьбы многих людей. А посему в такое сложное время будет лучше, если все останутся довольны: и те, что уходят, и те, что приходят, – такие мысли диктует Ибаньесу его ум предпринимателя.

Антонио Ибаньес продолжает молча слушать, ни на мгновение не переставая внимать тому, что вещает ему наиболее способный понять происходящее посланник традиции. Но думает также и о том, что всего несколько недель назад с тем же намерением склонить его к всеобщему примирению, которое они надеются подписать в феврале 1803 года, но в качестве посланца другой стороны в его доме в Рибадео появился бургосский каноник[118]118
  …бургосский каноник… – Бургос – город в северной части Испании.


[Закрыть] Томас Лапенья, брат генерала Лапеньи и член самой могущественной при всем дворе его величества короля ложи. Все же забавно, думает Ибаньес, что Церковь посылает к нему депутата, бывшего защитника идей Просвещения, ныне новообращенного традиционалиста, а дворянство – каноника-масона и приверженца французских идей.

Пока он выслушивает казуистические разглагольствования Фрейре Кастрильона, он не перестает размышлять о том, в какие удивительные времена живет. Если сегодняшний и давешний посланники – самые большие умельцы вести переговоры во всей стране, в которой идет борьба между диким традиционализмом и непреклонным просветительством, то рано или поздно жди бури. Бывший просветитель, обратившийся в святошу, и каноник-масон являются к нему, чтобы вести переговоры от имени архиепископа и члена масонской ложи. Один – чтобы напомнить ему об обязанностях и необходимости оправдать усилия его братьев и единоверцев в Мадриде, другой – его братьев во Христе. Ибо те и другие многое сделали для него и для его дела. Одни по настоянию или мягкой просьбе его доброго друга Бернардо Фелипе, который по-прежнему вращается в светском обществе среди мужчин и женщин, франкмасонов или иезуитов. Другие по просьбе тоже очень близкого ему брата Венансио Вальдеса.

О, если бы общество могло выбрать золотую середину между мелочным малодушием Фрейре и осмотрительным и благоразумным энциклопедизмом братьев Лапенья! Если бы общество выбрало промежуточную позицию между обличением действий своих бывших единоверцев, как это делает Фрейре Кастрильон в своем словаре, и дипломатическими ходами, исполненными благоразумной осмотрительности, на которые претендуют Лапенья и целесообразность которых подтверждает то, что произошло во Франции… О, тогда он мог бы мечтать о претворении в жизнь всех своих планов, какие только позволяют ему вообразить пятьдесят три года его жизни. И тогда страна была бы другой. Жаль. Ибо никто никогда не выберет золотую середину в этой стране страстей, что зовется Испанией.

Томас Лапенья явился к нему, чтобы достичь договоренности между враждующими сторонами. Договоренности, что послужит отправной точкой для других действий, которые в будущем нужно будет предпринять в столице. Наполеоновская экспансия имеет тревожные последствия, и наряду с теми, кто хочет реформ, которым способствовала происшедшая во Франции революция, много и таких, кто не приемлет имевшие место злоупотребления и, основываясь на этом, противодействует любому намеку на перемены. Братья Лапенья выступают за взаимопонимание, сглаживающее все и вся и ведущее к прогрессу. А Фрейре Кастрильон? Это мы еще посмотрим.

Сегодня ни Фрейре, ни сам Ибаньес даже не догадываются о той роли, которую каноник Лапенья будет играть в Кадисе, когда вместе с судьей Сотело отправится туда по личному поручению Жозефа Бонапарта[119]119
  Жозеф Бонапарт (1768–1844) – брат Наполеона, являвшийся королем Испании в 1808–1813 годах.


[Закрыть] добиваться расположения Центральной верховной хунты, ибо никто не мог тогда предположить в канонике из Бургоса сторонника французов, как никто не мог подумать такого ни о его брате генерале, масоне высокой степени, подлинном энциклопедисте, ни о галисийце Сотело, человеке тонком и хитроумном.

А теперь каноник Лапенья доехал до далекого королевства Галисия, чтобы потребовать выдержки и заключения пакта от господина Саргаделоса. Титул маркиза будет пожалован ему немедленно, как и титул графа Орбайсеты, но ему предстоит подписать в присутствии нотариуса договоры и соглашения, которые приведут к уменьшению напряжения в провинции и позволят его мадридским друзьям предложить это перемирие в качестве компенсации за некоторые другие меры, которые будут приняты в столице Испании. Или, может быть, великий предприниматель полагает, что всеми полученными преимуществами он обязан лишь своему выдающемуся уму, великим талантам и здравому смыслу, подкрепленным исключительно удачной поддержкой его славного друга и товарища по стольким несчастьям дона Бернардо Родригеса Аранго-и-Мон? Да, этого, разумеется, нельзя отрицать, но он также обязан и возникшему вокруг них великому братству, прекрасно осведомленному о той несколько дилетантской роли, которую нередко играли оба в том или ином смысле, – неоднозначной роли, которую они понимают и ценят, ибо разве сам он, будучи служителем Господа, не поддерживает победное шествие знания, неукротимо набирающее силу с наступлением нового века, в котором между людьми наконец-то окончательно должно утвердиться братское взаимопонимание?

Антонио Раймундо Ибаньес вспоминает о дипломатическом визите священника из Бургоса и слушает монотонную речь Фрейре Кастрильона; он вспоминает обо всех предупреждениях и предостережениях, которые передал ему Томас Лапенья, и сравнивает их с просьбой о денежной помощи, к которой как раз приступил другой галисиец, путающий хитроумие с любезностью. Сейчас Антонио очень бы пригодилась здравая оценка брата Венансио Вальдеса, но, поскольку того нет рядом, придется довольствоваться догадками о том, что бы тот мог ему посоветовать. Ибаньесу вновь придется ублажить и тех и других, чтобы довести до счастливого завершения свои предприятия, служить и нашим и вашим, ибо и те и другие тянут каждый за собой, словно четверка несущихся вскачь жеребцов, мчащихся стремглав в четыре разные стороны. Его тело будто бы распято на кресте, к каждой из конечностей веревкой привязан хвост одного из испуганных и обезумевших скакунов. И он вновь внимает просьбам Фрейре Кастрильона, родственника его зятя, которого он хотя бы заставит заплатить за это.

3

Те дни в Рибадео были легкими и счастливыми; семья наслаждалась возрожденным престижем, вновь обретенной властью хозяина Саргаделоса, сильной и крепкой, как никогда. Именно тогда Ибаньес осознал, что, не отдавая себе в этом отчета, принял решение, в соответствии с которым, положившись лишь на ход событий, он стал гораздо реже появляться на производстве и все больше времени проводить в своем особняке в Рибадео, созерцая море, наблюдая за входившими в гавань кораблями. Он посещал новое здание таможни, которое распорядился построить несколько лет назад и на которое теперь смотрел как на свою собственность, словно все корабли принадлежали ему, и земля, к которой они приставали, тоже. Он был состоявшимся мужчиной, жил счастливо, принимая у себя друзей, созерцая море, ведя дела через своего шурина и сыновей, проводя с Лусиндой если не каждую ночь, то во всяком случае много ночей каждого месяца. С наступлением этих счастливых мгновений он выходил во двор, спускался в колодец и, оказавшись под землей, занимался совсем не тем, чем, по мнению небольшого числа знавших о его ночных перемещениях людей, мог бы заниматься: он не пересчитывал свои сокровища, не вел тайного учета и никаких секретных дел. Он предавался любви с Лусиндой.

Дела, связанные с Саргаделосом, он все больше и больше перекладывал на своего первенца с тайным намерением добиться, чтобы под его опекой, но без его присутствия тот стал настоящим хозяином, хотя и под наблюдением своего дяди по материнской линии. Франсиско де Асеведо счастливым образом оправился от того, что было не чем иным, как неудавшейся попыткой линчевания. Он вновь обрел веру в себя благодаря решительным действиям своего зятя Ибаньеса, его неуемной напористости и необыкновенной жажде борьбы, которые тот постоянно демонстрировал, а также благодаря его спокойствию и силе, служившим для него лучшим примером. Ибаньес с самого начала проявлял себя именно так, любил напоминать Асеведо своему племяннику, стремясь таким образом внушить ему то, что, как он предполагал, должно было передаться тому с кровью, но поскольку такое происходит не всегда, тот порой это надо вдалбливать путем многократных повторений, – по крайней мере, он был в этом глубоко убежден.

– Ты помнишь, как он приехал в Серво и прямиком направился в Кампанинью? – говорил Франсиско только для того, чтобы лишний раз напомнить ему об этом.

Кампаниньей называлась лавка, снабжавшая всем необходимым бо́льшую часть обитателей Серво, в основном работников фабрики, и служившая местом встреч, маленьким форумом, где решались все вопросы, касавшиеся местных жителей.

– Так вот, едва приехав, твой отец сразу пошел туда, чтобы поговорить с жителями и высказать свое мнение о тех, кто выступил против него, – вновь и вновь возвращался он к этой теме, забыв, что Шосе, сопровождавший отца, тоже был там.

Случай действительно был великолепный. Как раз напротив угла, который Кампанинья образовывала с основным зданием, располагался ремесленный дом, где собирались кузнецы и жестянщики, точильщики и прочие мастеровые, которые, узнав о том, что Ибаньес в лавке, пересекли площадь Соуто и способствовали тому, чтобы превратить это собрание в чрезвычайную ассамблею.

– «Вы молодцы!» – сказал им для начала твой отец, – вспоминал обычно Франсиско Асеведо, – а в конце все ему аплодировали. Потом все проводили его до церкви, перейдя через ручей, что течет из источника Сан-Роке, и, подойдя к ней, с удивлением увидели, что у боковой двери церкви, на которой вырезана дата постройки, тысяча семьсот пятьдесят девятый год, он повернул направо и стал подниматься по ступенькам внешней лестницы, ведущей на колокольню; взойдя на нее, он начал бить в колокола с силой, которую они и представить себе не могли в этой руке с такими неспешными движениями. «В следующий раз нужно, чтобы они звучали так же громко!» – крикнул он им сверху. А потом слез с колокольни и пригласил нас всех пропустить стаканчик вина, – вновь, уже в который раз, рассказывал Асеведо племяннику, окончательно надоев ему.

Наконец-то жизнь становилась такой, о какой всегда мечтал Ибаньес. Дул попутный ветер, по крайней мере для него, ибо в стране гуляли другие, совсем иные ветра.

Ветер, который дул в стране, был суров и затрагивал большинство населения, но нельзя сказать, что он хоть каким-то образом вторгался в мечты хозяина Саргаделоса, разве что придавал им еще большую силу. Чудеса, которых достигло барокко в начале предыдущего века, не шли ни в какое сравнение с тем, что теперь начиналось в Галисии. Чудо барочных дворцов не получило сколько-либо заметного отражения на галисийской земле, когда иным было богатство, иным его распределение, иными времена и хозяева жизни. Лишь такие люди, как Ибаньес, были в состоянии разглядеть будущее настоящее, которым ты грезишь, и обосноваться в нем. Антонио Ибаньес был таким, и поэтому его никогда не простят те, кто чувствовал, что их отодвигают в сторону, и еще менее те, кто уже ощущал себя отодвинутым, зная, что с этим ничего уже не поделаешь, но при этом выставляя напоказ решительное стремление сохранить все свои позиции для себя и своих отпрысков еще на долгие десятилетия.

Лежа в постели Лусинды в ожидании, пока пройдет время, необходимое для того, чтобы возвращение на супружеское ложе не представлялось оскорбительным, Антонио Ибаньес обычно предавался воспоминаниям о прошлом, уверенный в том, что упорядочение этого прошлого в соответствии с интересами настоящего и есть то, что многие привыкли называть Историей. Ему нравилось, таким образом, разрабатывать свою личную историю, и делать это на свой манер, лишь в своих сокровенных мыслях, – возможно, для того, чтобы единственное достоверное известие о его пребывании на этой земле касалось лишь его трудов. Потому что о нем самом так никто никогда почти ничего и не узнает. Для Ибаньеса, привыкшего всегда существовать внутри своего панциря, лишь эти часы раннего рассвета, или поздней ночи, служили самосозиданию.

Прошедшие годы были полны риска, но за это время он стал центром созданного им самим мира, к которому все стремились прийти на поклон. Приезд Лапеньи едва не совпал с визитом Вильяма Далримпла. Он был майором английской армии в том уже далеком 1774 году, когда они познакомились в Ферроле, в театре Николо Сеттаро, в комнатах, где оперные певички практиковали иные, нежели те, что принято связывать с гармонией, виды искусств: во всяком случае в таких пропорциях, где золотое сечение имеет совсем иной смысл. Теперь Далримпл был уже пожилым человеком, но еще полным сил, достаточных для того, чтобы прибыть с миссией, вынуждавшей его как можно меньше привлекать к себе внимание, чего гораздо проще было достичь в Рибадео, чем в Ферроле. Тогда он высказал мнение о якобы неприступности города, противоречащее суждению Вильяма Питта, то самое, которое в конечном итоге спустя несколько лет подтвердил маршал Сульт[120]120
  Сульт Никола Жан де Дьё (1769–1851) – маршал Франции, герцог Далматский. В 1808–1812 годах командовал французской армией в Испании.


[Закрыть] и которое так не понравилось феррольцам, что они и поныне помнили о нем.

Визит старого друга Далримпла во дворец Рибадео застал Ибаньеса врасплох, хотя ему и было о нем известно заранее. Он пришел в некоторую растерянность и несколько месяцев после этого все еще смотрел на Лусинду взглядом, исполненным странной меланхолии, которую она отнесла на счет его возраста. Эта меланхолия родилась в нем с появлением англичанина, возможно, потому, что он узрел в нем свою собственную не такую уж далекую дряхлость.

Он мало говорил с английским военным о заводе или о кораблях, все больше о любви, поскольку всегда, с самого начала их знакомства, считал его шпионом. Неудача предпринятой Питтом военной операции, выступление Вильяма Далримпла в защиту доводов маркиза Энсенады, прямо противоречивших мнению Питта, были в этом плане единственным, чего они касались в своих беседах и что продолжало волновать англичанина, вызывая раздражение у Антонио.

– Его враги пытались представить все так, будто он выбрал Ферроль лишь для того, чтобы ублажить свою любовницу. Весьма обеспеченную любовницу, у которой были значительные имения в окрестностях города. Но ведь совершенно очевидно, что выбор места определило в действительности не что иное, как обдуманное решение. А посему, каковы бы ни были тайные побуждения министра, менее целесообразным выбор места от этого не становится, – приводил доводы англичанин, почти буквально повторяя рассуждения из своей книги, которую Ибаньес прочел уже довольно давно.

Им особенно нечего было сказать друг другу. Они просто болтали ни о чем. Вильям приехал осмотреться, познакомиться с важными людьми и оценить с помощью их суждений обстановку, а затем, без сомнения, передать все куда следует. И не более того. Впрочем, если хорошенько подумать, для его возраста это не так уж мало.

Они беседовали на крыше, вглядываясь в горизонт из высокой стеклянной башенки, наблюдая за проходившими мимо кораблями и легкими облаками, что часто приносит с собой закатный час. Антонио бросил на англичанина недоверчивый взгляд, что не прошло для того незамеченным. Англичане теперь были друзьями Испании, но Ибаньес в определенной степени оставался подозрительным селянином из Оскоса, обходительным, но весьма сдержанным по отношению к иностранцам, которых он привык незаметно и неназойливо, но весьма внимательно изучать. Это поведение заставило Вильяма Далримпла настаивать на выдвинутых положениях, но делал он это напрасно, ибо Ибаньес снова немедленно вспомнил эти самые рассуждения, также вычитанные им в книге британца.

– Ферроль, – говорил Далримпл, – чрезвычайно силен благодаря своему географическому положению, поскольку для того, чтобы приблизиться к нему с моря, необходимо войти в лиман шириной не более пятисот вар, хорошо защищенный несколькими фортами. Причем этот лиман можно в случае необходимости блокировать, установив бон[121]121
  Бон – здесь: плавучее ограждение, препятствующее вхождению кораблей противника в гавань.


[Закрыть] со стороны моря и соорудив эстакаду со стороны суши, и тогда враг должен будет произвести высадку и довольно долго идти до города… – добавил англичанин, вызвав любезную улыбку галисийца.

Ибаньес не мог забыть, что книга была написана почти тридцать лет назад с целью отговорить кого бы то ни было от самой идеи штурма Ферроля; а это означало, что поползновения к захвату были и в те времена, когда сынов Великобритании считали не менее дружественными к испанцам, чем теперь. По этой причине он и сейчас не упускал из виду, что все сказанное его гостем через какой-нибудь столь же небольшой отрезок времени может послужить чему-то прямо противоположному. Поэтому он молчал. Он взвешивал вероятность захвата города французами; если бы это в конечном итоге произошло, у него была бы возможность высказать свое мнение. А сейчас он ограничился предположением, что дальняя высадка, этот более чем вероятный подход к городу с суши, вполне мог бы сделать штурм реальностью. Он не знал тогда, что именно так и поступит несколько лет спустя один французский маршал.

К тому времени Антонио Раймундо Ибаньес уже решил для себя, что не стоит иметь дело ни с французами, ни с англичанами, ни от тех ни от других не следует ничего ожидать и добиться чего-то можно, рассчитывая лишь на себя. Он хранил преданность своему королю, своему народу и Святой матери Церкви, своему семейству и делам, ибо он всегда верно служил им. Но как объяснить это англичанину? И стоит ли? Как объяснить это кому бы то ни было? Лучше хранить молчание, и пусть за него говорят его дела, подумал он в порыве неосознанного простодушия. Именно им, делам, он и посвятит себя в будущем. Только благодаря этому память о нем будет жить в веках. Беседа с Далримплом перестала интересовать его. Этот англичанин даже о женщинах не умел говорить с необходимым изяществом.

«Наши враги полагали, что нам никогда не сравниться с иностранцами в изысканности вкуса, элегантности и изяществе. Вот невежи! Это означает отрицать возможность взаимопонимания в области наук и искусства и постыдно признать себя дураками, не способными улучшить свою судьбу».

Ибаньес вспомнил, что именно так сказал он однажды Ховельяносу. А может быть, он написал это в письме, возможно седьмом по счету; но он совершенно определенно говорил, что если он не лучше, то уж никак и не хуже, чем кто бы то ни было, и это было верно в отношении как всех, так и каждого в отдельности из его соотечественников, благородных или плебеев; и еще он был уверен, что богатство народов обеспечивает им возможность жить в условиях свободы. Судьба каждого зависит от его собственных усилий. Это относилось и к англичанину. Так что тому следовало приложить определенные усилия, если он хотел, чтобы Ибаньес что-то ему объяснил, или самому сделать соответствующие выводы.

На открывавшемся на севере просторном горизонте не было видно ни кораблей, ни даже стаи китов, которые бы показывали свои мощные спины или страшные хвосты, готовые опрокинуть осмелившиеся приблизиться к ним лодки. Ибаньес устал предаваться воспоминаниям о визите Далримпла. Эти воспоминания уже потеряли для него всякий интерес. Он встал и вернулся домой подземным переходом.

Жизнь подчас подобна темному проходу, и никому не ведомы ни длина, ни глубина его. 1804 год был черным годом для соседней Астурии. Экономическое общество друзей страны в Овьедо и аналогичное в Компостеле, основателем и секретарем которого был Фрейре Кастрильон, ныне новообращенный святой муж, а некогда, в понимании Ибаньеса, просвещенный проходимец, в течение трех месяцев роздали триста пятьдесят тысяч продовольственных пайков несчастным голодающим, которыми кишели город и его окрестности; эти люди влачили нищенское существование, не имея даже куска хлеба. Белая фасоль, овощи, лук, чеснок, сладкий или горький перец, оливковое масло, уксус, соль и хлеб распределялись среди голодающих крестьян; предварительно еда готовилась в печах, созданных по модели Румфорда[122]122
  Румфорд Бенджамин (1753–1814) – английский физик.


[Закрыть], из прочного камня, способного выдержать постоянный интенсивный огонь, позволявший приготовить сотни и сотни порций, поставляемых на общественные пожертвования благодаря поддержке самых богатых людей, которых не затронул кризис.