Текст книги "Синий кобальт: Возможная история жизни маркиза Саргаделоса"

Автор книги: Альфредо Конде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 27 страниц)

Шосефа с младшими дочерьми уехала в Саргаделос. Четверо старших уже давно вышли замуж, и его любимая дочь в свое время отправилась в Орбайсету вслед за своим мужем, Хоакином Суаресом Вильяром, тем самым, что разрушил завод, чтобы им не могли воспользоваться французы; теперь он и любимая дочь маркиза были в осажденной Сарагосе[128]128
  Сарагоса – город в северо-восточной части Испании. Сарагоса дважды – в 1808 и 1809 годах – выдерживала длительную осаду французской армии.


[Закрыть]. Лишь Мария Шосефа и Шуана находились с матерью в Саргаделосе под присмотром первенца четы Ибаньесов.

Решение о том, чтобы второй и третий сын оставались с ним, занимаясь морскими и торговыми делами и набираясь опыта под его непосредственным руководством, в то время как Шосе находился под наблюдением своего дяди со стороны матери, принадлежало исключительно господину Саргаделоса. Так он пожелал, и лишь времени в конечном итоге суждено было нарушить его указания.

Рамон часто отвлекался от отцовских забот, пускаясь в различного рода приключения, что отец считал вполне естественным для мужчины и что полностью соответствовало той степени зрелости, которой он требовал от своих наследников. Мануэль, со своей стороны, был склонен к чтению всего, что подсовывал ему отец в надежде оказать на него влияние через книги, и это ему нередко удавалось, ибо Мануэль вырос вдумчивым и мечтательным. Казалось, будто достоинства, соединенные воедино в отце, были пропорционально и справедливо распределены между его наследниками, но это мало способствовало тому, чтобы все сделанное можно было бы умножить, вместо того чтобы разделять.

Пока Антонио наблюдал за поведением сыновей и оказывал влияние на поступки зятьев, мир тем временем перевернулся. Пал Годой. В Испании правил французский король. Во дворец в Рибадео продолжали заезжать люди различного происхождения, дабы понять позицию сего человека, укрывшегося в одиночестве своего имения, занимавшегося созерцанием горизонта и чтением книг, а по ночам – кто бы мог подумать! – наносившего визиты даме и проходившего для этого путями, о которых никто даже не подозревал.

Когда Мануэль Ибаньес интересовался причинами увлеченности, с какой его отец читал и делал пометки на полях Histoire de l’Église [129]129
  «История церкви» (фр.).


[Закрыть] Беро Кателя, изданной в Париже в 1785 году, Антонио цитировал ему длинные пассажи, относящиеся к обращению Генриха IV[130]130
  Генрих IV (1553–1610) – король Франции с 1589 года. Во время религиозных войн – глава гугенотов. Католичество принял в 1593 году.


[Закрыть] в католики, или пускался в рассуждения относительно необходимости того, чтобы короли и их подданные исповедовали единую веру. Если Рамону был неизвестен Словарь сельского хозяйства, опубликованный в 1788 году в том же Париже неким обществом агрономов, возглавляемым аббатом Розье, Антонио тут же упрекал его и напоминал, что сельское хозяйство призвано быть главной отраслью во всех странах, опорой всей прочей коммерческой деятельности и что он должен быть в курсе его развития, поскольку в будущем от этого напрямую будет зависеть вся совокупность его дел, а также дела, непосредственно связанные с сельским хозяйством: от лесопосадок, которые обеспечат работу доменных печей или строительство собственных верфей и судов, до производства бобовых, которые должны храниться на складах, возведенных на пристани в Сан-Сибрао.

В другой раз он уже для себя перечитывал Réflexions sur la formation et la distribution des richesses[131]131
  «Рассуждения об образовании и распределении богатств» (фр.).


[Закрыть], знаменитое произведение Тюрго[132]132
  Тюрго Анн Робер Жак (1727–1781) – французский государственный деятель, философ, экономист.


[Закрыть], или An inquiry into the nature and causes of the wealth of Nations?[133]133
  «Исследования о природе и причинах богатства народов» (англ.).


[Закрыть] Адама Смита, своего старого знакомца, и, когда в такие моменты к нему подходил один из сыновей, он замечал вместо приветствия:

– Стремление к благосостоянию – один из главных источников богатства, – убежденный в том, что в этом состоит одна из основополагающих истин его собственной жизни.

Однажды, когда Рамон увидел большое количество пометок, которые отец сделал на полях Истории Гибралтара Лопеса Айалы[134]134
  Лопес Айала Игнасио (?—1789) – испанский писатель, историк.


[Закрыть], Антонио объяснил ему, что англичане занимались воровством земель, создали пиратство, были врагами человечества, предателями, эгоистами, людьми без чести и совести и, что было еще гораздо хуже, чрезвычайно умными. Именно тогда Рамон наконец-то понял причину пассивности отца во время визита Далримпла и не слишком явный восторг, высказанный по поводу восшествия на трон французского короля, которое заставило его незамедлительно войти в местную патриотическую шунту[135]135
  Шунта – правительство Галисии.


[Закрыть] Рибадео в качестве члена с правом решающего голоса. Но он не стал ничего обсуждать со своим родителем. Он лишь задал себе вопрос, отчего свойственный его отцу пыл коллекционера, заставивший его украсить свой кабинет произведениями Тьеполо[136]136
  Тьеполо Джованни Батиста (1696–1770) – итальянский художник. Работал в основном в Венеции, с 1762 года – в Мадриде.


[Закрыть] и Менгса[137]137
  Менгс Антон Рафаэль (1728–1779) – немецкий художник. Работал в Риме, позже в Мадриде. Был придворным художником короля Карла III. Оказывал поддержку и помощь Гойе.


[Закрыть], не затронул тем не менее английского искусства; впрочем, он стремился соперничать с бристольским фаянсом. Затем Рамон вышел, размышляя над тем, какой все же его отец странный человек; Ибаньес продолжал делать свои пометки характерным испанским каллиграфическим почерком, чуждый всему, что вихрем носилось вокруг, время от времени вспоминая о портрете Гойи и о том, не стоит ли вновь съездить в дом в Феррейреле вместе с картиной и Лусиндой, чтобы снова лицезреть себя в портрете и в глазах девушки; чтобы раз и навсегда понять, что за существо удалось разглядеть Гойе в глубине его души, которую сам он видит отраженной в глазах любящей его женщины.

Когда благодаря письму Бернардо Фелипе до Антонио дошли достоверные сведения относительно того, что на самом деле произошло по вине аранхуэсского мятежа и как сыграли на этих событиях, чтобы свергнуть Карлоса IV, он вновь задумался над тем, что в Рибадео тоже имелись новаторы, симпатизирующие Французской революции, но были также и консерваторы, крупные землевладельцы, ставшие после мятежа в Саргаделосе его должниками, и что ему суждено противостоять обеим сторонам, ибо он не принадлежит ни к тем ни к другим. И пусть не вздумают вести с ним разговоры об англичанах, с ним, откровенным сторонником янки и всего того, что они осуществляли в Новой Англии. В его понимании это представляло собой зародыш будущего. Вот так-то, и пусть обе стороны забудут о нем, уважая его одиночество, его добровольное уединение и его основное занятие делового человека, умеющего хорошо ладить и с теми, и с другими, хотя сердце его навеки принадлежит монарху, данному ему милостью Божией, чтобы чтить, любить и защищать его. Так что пока сей король вновь не займет трон, он посвятит себя книгам, созерцанию моря, которое он всегда так любил; детям, которых он намерен повести по своим стопам; своим ночным странствиям по пути нарушения супружеской верности, что так умиротворяют душу. Именно такая жизнь была по вкусу маркизу Саргаделосу в недели, последовавшие за падением его друга Годоя, и в ней он нашел убежище, убежденный в том, что может в безопасности отсидеться в осаде, оставаясь в стороне и от тех и от других в ожидании лучших времен, которые, без сомнения, наступят через какие-нибудь несколько месяцев.

«В дни скорби и печали не следует ничего менять», – прочел он как-то в Духовных упражнениях Игнатия Лойолы и решил следовать прочитанному. Отсюда возникло решение не менять ни свой характер, ни провождение времени, которому он позволил течь, ничего не предпринимая, дабы предотвратить то, что оно с собой несло: войну. Восхождение на трон французского короля было не чем иным, как детонатором, с помощью которого будет взорвана бомба, заряжаемая на протяжении последних десятилетий усилиями представителей мира уходящего и мира, идущего ему на смену.

Проходили недели, и вот уже Рамон отправился служить в армию в чине лейтенанта артиллерии вместе со своим свояком Педро Рамоном Ойа. Вслед за ними был призван Шосе, первенец Антонио, которому пришлось оставить Саргаделос и направиться в Корунью, чтобы заняться там, тоже в чине лейтенанта, работой по организации армейских подразделений, которую с помощью англичан, теперь уже снова друзей, проводили там для отпора французскому нашествию. Вместе с Шосе туда в чине капитана отправился и его зять Хуан Варела. Франсиско Ломбан-и-Кастрильон, другой его зять, полковник обороны из Тинео в Астурии, родственник Мануэля Фрейре Кастрильона, уже давно находился на месте своей службы. Саргаделос и его предприятия вновь полностью оказались под непосредственным руководством Антонио. И вновь он мог рассчитывать лишь на помощь своего шурина Франсиско Асеведо. Тем не менее он старался оставаться в стороне от всего происходящего, предаваясь чтению и созерцанию моря, а по ночам отправляясь на любовное свидание, как все последние годы с тех пор, как выиграл дело о возмещении убытков у священников и идальго, которые теперь лихорадочно ждали наступления военной поры.

6

В последнее время Шосе Ибаньес получил невероятное влияние в той системе идей, на которой всегда зиждилась деятельность его отца. Всякий раз, обращая внимание на данный факт, когда отец принимал в расчет его мнение или внимательно выслушивал его предложения, Шосе не переставал задавать себе вопрос, было ли это обусловлено меткостью его суждения или некоторой инертностью, овладевшей душой новоявленного маркиза Саргаделоса.

Удивленный таким поведением отца, он стал более скупо выражать свое мнение, проявляя строптивость и не желая высказывать свои мысли с той же легкостью, с какой он это делал в первое время. И это, видимо, еще более укрепило отца в его решении.

Когда Шосе призвали на военную службу в Корунью, он не знал, считать ли себя свободным от обязанностей предпринимателя и радоваться службе в армии или же печалиться по поводу того, что закончилось обучение мастерству руководства, которое уже начинало приносить свои плоды. И тогда он решил установить как можно более тесную связь с отцом.

Его пребывание в Корунье позволяло ему быть в курсе того, как устроено галисийское войско, и ему не терпелось потребовать от своего отца суждений относительно организации и совершенствования этого огромного скопления людей, готовых бороться против армии, которая захватила их под предлогом избавления от них же самих. Шосе почти ежедневно отправлял и получал письма, он либо советовался с родителем по поводу организации галисийской армии, либо обсуждал недавно учрежденную Верховную шунту королевства Галисия, даже не подозревая, какое сильное влияние в конечном итоге окажут эти рассуждения на его отца, отчасти даже изменив направление его мыслей.

Таким образом, Ибаньес оказался в курсе всех подробностей, касавшихся Верховной шунты королевства Галисия. Армия была достаточно хорошо организована и оказалась настолько боеспособной, что спустя несколько месяцев уже служила примером, а возможно, и объединяющей силой для воинских формирований из других районов центра и даже севера Испании. Со своей стороны, шунта с самого момента ее учреждения стала подлинным правительством галисийского народа. Галисия действовала совершенно естественным образом как независимое королевство. Стали даже поговаривать, что Наполеон, ввиду скверного взаимопонимания между ним и его братом Жозефом, а также весьма плохого приема этого последнего испанцами, рассматривает возможность раздела Испании на шесть королевств, которые он якобы собирался вручить в награду за службу шестерым своим самым выдающимся генералам.

Ибаньес взвесил эту возможность, прочтя о ней в одном из почти ежедневных писем сына, и сделал вывод, что Наполеон хочет подогреть алчность своих военачальников и, как следствие, боеспособность солдат, ибо это решение было продиктовано слабостью французских войск при завоевании Пиренейского полуострова. Но, с другой стороны, это сообщение пробудило в нем огромные надежды, о которых он никогда раньше не осмеливался даже мечтать. Идеи Наполеона определенно могли привести к открытию нового пути, оставлявшего в стороне грабительские намерения его знаменитых генералов. Шосе передавал отцу полный отчет о ходе событий, и в душе Антонио крепли надежды. Галисийская шунта, показавшая себя такой действенной, могла бы вступить в контакт с янки через связи, которые он поддерживал с семьей Адамса с тех самых пор, как оказался одновременно с ним в Ферроле, и, если позволить себе помечтать, возможен любой исход.

В июне 1808 года Верховная шунта королевства Галисия в развитие дипломатических отношений, которые она уже поддерживала с британской короной и с Португалией и которые, по мнению Ибаньеса, вполне могла бы установить и с Вашингтоном, подписала договор о союзе с Великобританией и соглашение с португальской хунтой, резиденция которой находилась в Порто[138]138
  Порто – старинный город в северной части Португалии.


[Закрыть]. Оба эти события свидетельствовали о деятельности, не имевшей ничего общего с той неудачной политикой, которую Ибаньес наблюдал в попытке объединения испанских королевств, подкрепляли робкие мечты, зародившиеся в нем под воздействием новой реальности. Эти мечты держали его в ожидании, хотя внешне он был чужд ходу вещей, полностью посвятив себя своим делам и привязанностям.

Факт подписания договора с англичанами и соглашения с португальской хунтой наряду с отправкой вице-короля в Буэнос-Айрес, столицу вице-королевства Ла-Плата, осуществленной истинным правительством Галисии, возбудили в Антонио Раймундо Ибаньесе умственную деятельность, весьма напоминавшую ту, что была ему свойственна в гораздо более молодом возрасте. Он иногда разглядывал себя в зеркале и видел там отражение старого человека с прямыми седыми волосами, длинными прядями спадавшими на уши. Свидетельствуя о его дряхлости, они отросли настолько, что он сам заметил это. В эти мгновения Антонио спрашивал себя, как это такой человек, как он, может лелеять подобные мечты. Но происходило то, что происходит всегда: стремление действовать возобладало над желанием предаваться размышлениям, и он решился на поступок, который приведет его туда, где, как подсказывали ему его мечты, находится порт прибытия.

Решительные выступления галисийцев, составивших основное ядро сил, которые в те зловещие дни приложили все усилия для учреждения в Аранхуэсе в августе первой Центральной верховной хунты Испании, послужили толчком, направившим устремления маркиза Саргаделоса, человека в высшей степени практичного и всегда готового изменить русло вод, если они, по его мнению, текут в неверном направлении, в сторону военных усилий предотвратить французскую оккупацию и противостоять захватническим войскам галлов. Антонио Ибаньес вновь начинал осознавать, кем он должен стать и где должен находиться, а также где должен находиться его величество король, которого Бог и история удалили на гораздо более долгое и благоразумное время, чем следовало. Однако в связи с этим еще нечто новое возникало в его душе, и ему нужно было поделиться своими мыслями с кем-нибудь, кто мог бы понять его; пока же он довольствовался тем, что продолжал управлять своей империей из дворца в Рибадео, любить по мере сил Лусинду и втайне поддерживать живым огонь, возгоревшийся неизвестно как, но скорее всего под воздействием сообщений его старшего сына.

В любом случае он с самого начала сделал свой выбор, если только вообще у него существовало хоть какое-то сомнение на этот счет, и десять человек из войска короля содержались на его деньги. Он также отдал королевской армии всех лошадей и мулов из своих конюшен, предоставляя огромные денежные суммы в распоряжение шунты всякий раз, как ему делали малейший намек на необходимость этого. Мало того, он поставил войску короля четыре тысячи кинталов галет, два своих судна, заполненных пшеницей, шхуну, оснащенную пушками второго и четвертого калибра, а еще взял на себя все расходы по содержанию в рядах огромного контингента галисийских войск, мобилизованных для борьбы с захватчиком, двух своих сыновей и четырех зятьев, поступивших в качестве офицеров на службу его величества, – иными словами, лошади, адъютанты и жалованье шестерых офицеров также оплачивалось им, к тому же он оставался владельцем единственного завода боеприпасов и вооружения, имевшегося в распоряжении испанских войск, и эти боеприпасы и вооружение изготавливались для войск короля совершенно бесплатно. Антонио Ибаньес, таким образом, мог почивать со спокойной совестью, будь то на супружеском ложе или в постели Лусинды.

Пока Ибаньес наблюдал за войной с высоты своей башенки на крыше или забывал о ней, укрывшись в кладовых подземного хода, занимаясь устройством достойного будущего для своего семейства, войска передвигались по местности, а война, которая всегда ведется также и в кабинетах, протекала вдали от большинства людей.

В этих кабинетах Фрейре представлял интересы Англии в Центральной хунте в Мадриде и занимался этим с пылом, хорошо известным маршалу Сульту, который, впрочем, прощал это, как он сам дал понять Фрейре однажды, когда ему пришло в голову написать вторую главу своих воспоминаний, где он утверждал, что бахвальство, свойственное испанцам, искушало также и душу выдающегося автора словаря в традиционном и консервативном духе, практиковавшего игры, которые далеко не все воспримут так же легко, как это сделал французский маршал.

Благодаря этим играм и усердию, которое Фрейре проявлял в пользу войск Наполеона, англичане совершили ошибку, и сэр Джон Мур, шотландский генерал, прибыл в Лиссабон, где ему, по всей видимости, не следовало появляться. Прибыв туда по вине интриг, что плелись в кабинетах, британский генерал направился потом в Саламанку[139]139
  Саламанка – город в западной части Испании.


[Закрыть], где его ожидала дивизия сэра Дэвида Бэйрда, прибывшая из Коруньи. Затем он отправил артиллерию, кавалерию и снаряжение в Бадахос[140]140
  Бадахос – город в Эстремадуре (запад Испании).


[Закрыть], а сам вместе с пехотой выступил в Альмейду. Чем больше Мур дробил свою армию в двадцать пять тысяч человек, тем сильнее радовался Сульт, все более ценя при этом деятельность Фрейре.

Ведя двойную игру, Фрейре продолжал давать советы британскому генералу Муру, указывая ему, каким путем лучше следовать, и категорически заверяя его, что дороги находятся в превосходном состоянии, и одновременно информировал французского маршала Сульта обо всех передвижениях, к которым он побуждал английские войска. Ведь разве мог бы Мур отдать приказ о сосредоточении всего боевого состава своих войск в Вальядолиде, если бы знал, что тот находится в руках французов, о чем ему было, разумеется, неизвестно, поскольку Фрейре позаботился, чтобы ввести его в заблуждение? И именно Фрейре внушил Муру, пристав к тому, как репейник, что необходимо отступить в Португалию, что тот и сделал, ибо представитель Англии в Центральной хунте сумел убедить его в том, что Мадрид будет защищаться до последнего и что ожидается подкрепление в сорок тысяч вооруженных людей для оказания поддержки этой защите. Свойственная Фрейре способность убеждать поразила даже самого Сульта. Уже велись переговоры о сдаче Мадрида, а Мур все еще пребывал в заблуждении; и даже когда сдача города была делом решенным, Фрейре продолжал утверждать, что провинции поддержат сопротивление.

Кабинетные войны продолжались. В середине декабря 1808 года Мур полностью пребывал в плену заблуждений, которые внушил ему Фрейре, и действовал в полном соответствии с этим. Тем временем Сульт получил послание князя Нейшателя, датированное десятым числом, в котором ему сообщалось, что в Мадриде все спокойно, и отдавался приказ направляться через Леон и Самору[141]141
  С. 395. Самора – город в северо-западной части Испании.


[Закрыть] в сторону Галисии. Обстановка была столь спокойной, что Нейшатель писал Сульту: «Все внушает мысль о том, что впереди нет англичан и можно без всяких колебаний двигаться дальше; испанцев, способных остановить две ваши дивизии, нет». А тем временем в Рибадео Антонио Раймундо Ибаньес с мучительным беспокойством ждал новостей, которые все менее регулярно присылал ему из Мадрида Бернардо Фелипе.

Десятого числа Наполеон не знал об английских войсках, а Сульт знал. Фрейре извещал его посредством писем или через находившихся вне всякого подозрения людей, что дивизия генерала Бэйрда направляется из Асторги[142]142
  Асторга – город, расположенный неподалеку от города Леон.


[Закрыть] в сторону Коруньи, а также о том, что генерал Ла Романа намеревается захватить вместе с Муром Бургос. Маркиз Ла Романа был тем самым военным, который 24 июня, находясь в Дании в качестве командира испанского дивизиона, послал Жозефу Бонапарту письмо, в котором обещал ему свою непреклонную поддержку. Слишком уж много перемен происходило в этом мире, для того чтобы Антонио Ибаньес, наблюдая за ними, мог получить удовольствие от большинства из них.

Доходивших до него известий было более чем достаточно, чтобы испытать отвращение, которое охватило его с такой силой и безнадежностью, каких он даже представить себе не мог. Он весьма своевременно узнавал о передвижении войск и в конце концов стал доверять слухам как достоверному источнику информации, придавая им то истинное значение, коим они обладали в те времена, когда любое оброненное в определенном месте слово тут же распространялось, словно низвергающийся с гор поток. В конце концов слух всегда подтверждался. Раньше или позже, но непременно подтверждалось, что «ктоточтотомнесказалмнесказали» обладало потрясающей точностью и ничто не могло быть следствием чего-то, не имевшего под собой реального основания. Впрочем, ничего хорошего не было в том, чтобы настолько доверять людской молве, придавать значение случайно брошенным словам и принимать всерьез мнения, которые пересекались и вновь расходились в зависимости уже не от того, кто их высказал, а от самого момента их высказывания.

Так или иначе, душа Ибаньеса исполнялась неким восторженным чувством, когда он слышал, как имена великих фельдмаршалов, великих генералов совершенно естественным образом передаются из уст в уста, и мысли о том, что они вместе со своими дивизиями, возможно, где-то совсем рядом, вызывали у него удивление и восхищение, которые он не скрывал от Лусинды, но тщательно прятал в присутствии Шосефы или дочерей. Между тем он продолжал созерцать море со своего наблюдательного пункта на крыше. Так почти безмятежно протекала жизнь в Рибадео в последние месяцы 1808 года.

Второго января князь Нейшатель сообщил Сульту о новом составе второго корпуса французской армии. Пехота будет представлена пятью дивизиями под командованием генералов Мерля, Мерме, Бонне, Делаборда и Одле. Кавалерия будет состоять из трех дивизий: легкой конницей будет командовать Франчески, тот самый, который заставит своих солдат кормить лошадей в главном алтаре церкви Виланова в Альярисе, смешивая овес со священными облатками, дабы содрогнулся прах погребенных там предков отца Фейхоо; двумя другими драгунскими дивизиями будут командовать Лауссэ и Лорж. Со своей стороны, князь Нейшатель приказал маршалу Нею оставить дивизион легкой конницы генерала Кольбера в Вилафранке-дель-Бьерсо, а самому ждать в Асторге, дабы в случае необходимости оказать поддержку Сульту. Наполеон дошел до Асторги накануне, в первый день нового года, но решил не следовать далее. Вместо него это должны были сделать Ней[143]143
  Ней Мишель (1769–1815) – маршал Франции, герцог Эльхингенский, князь Московский.


[Закрыть] с шестнадцатью тысячами человек и Сульт, герцог Далматский, еще с двадцатью пятью тысячами.

Доклады Фрейре оказались весьма эффективными. Англичане, выйдя из Асторги, направились в сторону Бембибре и Вилафранки-дель-Бьерсо. Они двигались беспорядочно, и солдаты творили множество бесчинств. Они так увлеклись, что перед Какабелосом их арьергард был атакован наполеоновскими войсками; произошла перестрелка, в которой погиб генерал Кольбер: его погубило нетерпение, ибо, вместо того чтобы двинуться вперед с кавалерией, Кольбер отправился со стрелками пехоты и, когда он находился возле Прувоса, в голову ему попала пуля, убив наповал.

Генерал Кольбер ехал на коне и так и остался сидеть на нем; его лицо выражало удивление. Он был хорош собой и храбр и приобрел широкую известность именно благодаря этим двум качествам. Генерала поддержали с двух сторон майор Брюн де Вильре и капитан Шуазель, его адъютанты; они скакали рядом с ним, не давая мертвому телу упасть на землю. Это был красивый эпизод. Другой его полевой адъютант, Латур-Мобур, был серьезно ранен, и, пожалуй, это все, чего сумели добиться англичане. Уже немало. Но лучше бы им двигаться побыстрее, убегая от французских войск. Сульт гнался за ними по пятам, так что они не отважились остановиться в Вилафранке и ночью продолжали продвигаться вперед в надежде как можно раньше оказаться в Луго. Они так ненавидели герцога Далматского, что называли его The Duke of Damation [144]144
  Герцог Проклятия (англ.).


[Закрыть].

Созерцаемая с высоты башенки на крыше среди тишины, казавшейся Антонио Ибаньесу океанской, каковой она, собственно, и была, нарушаемой лишь гудением ветра и шумом близкого моря, бившегося о скалы, окружавшие Старую пещеру, расположенную чуть ниже здания таможни, возле дома Гимаран, как раз под скитом Святой Девы, война казалась далекой. Но это было не так. Англичане сражались против французов, французы против англичан на чужой земле, а в это время войска Ла Романы совершенно запутались в странных маневрах и непонятных перемещениях, осуществляемых в далеких широтах. Генерал оправдывал свои действия, представляя их как плод осмотрительного и консервативного ума, но эти рассуждения совершенно не удовлетворяли Ибаньеса, ибо он не без основания предполагал, что если путь, по которому должны следовать англичане и французы, первые в качестве преследуемых, последние в качестве преследователей, ведет в Корунью и если в конечном итоге она падет, то все рухнет, не оставив никаких надежд.

Похоже было, что именно так все и случится. Ведь разве не для того отступали англичане к Корунье, чтобы сесть на корабли в надежде вернуться на свои острова? Если Ла Романа по-прежнему будет болтаться где-то в Португалии, а французы займут Корунью, Верховная шунта королевства Галисия прекратит свои полномочия. Кому же тогда он будет поставлять боеприпасы, производимые в Саргаделосе? Перед лицом такого исхода событий, который предвещал мародерство Ла Романы на земле Португалии, Антонио Ибаньес принял решение, что вновь сам все разрушит, только бы не отдавать французам. Он уже поступил так с заводом в Орбайсете, и то же будет и в Саргаделосе. И он-то сумеет потом восстановить завод, ибо если он уже сделал это единожды, нигде не записано, что он не сможет сделать это и еще двести раз.

Пятого января французский авангард подошел к реке Нейре, в четырех милях от Луго. Маркиз Ла Романа оставался в Португалии, покинув Мура, в то время как Франчески преследовал его, чтобы отбить две тысячи девятьсот пленников, если ему мало было прежнего бесчестия. Французские войска передвигались со скоростью сто двадцать шагов в минуту, остальные европейцы не дотягивали и до шестидесяти, о скорости передвижения испанцев и вовсе ничего не известно. Вот так, со скоростью ста двадцати шагов в минуту, и вступила французская пехота в Луго, оглушая улицы грохотом солдатских сапог, а вслед за нею прибыла кавалерия Сульта, и случилось это, как и предполагал Наполеон, девятого января; Ней же между тем послал одну из колонн в Ногайс, дабы обеспечить связь, и получил приказ занять с одной из своих дивизий Оуренсе, выступив из Понферрады[145]145
  Понферрада – город в провинции Леон.


[Закрыть] и пройдя через Вальдеоррас, чтобы преградить путь Ла Романе, который, судя по всему, намеревался подойти к Виго из Португалии с армией, сократившейся почти на три тысячи солдат. Сделать это Нею предписывал маршал Сульт в письме, которое гласило:

От маршала Сульта маршалу Нею.

Луго, 9 января 1809 года.

Я получил письмо, отправленное вами седьмого числа настоящего месяца, и благодарю вас за то, что вы сообщили мне о приказах, отданных генералу Маршану. Размещение 6-го полка пехоты в Дулусе и Ногайсе было, несомненно, весьма полезным для сохранения позиций в стране и обеспечения связи; но не менее важно, чтобы одна из ваших дивизий с кавалерийским полком направилась из Понферрады в Оуренсе по долине Оррес, откуда она могла бы, в случае необходимости, двинуться к Виго, куда направляется генерал Ла Романа с незначительным числом оставшихся у него войск и четыре или пять тысяч англичан. Я не сомневаюсь, что колонна, двинувшись в этом направлении, сможет взять в плен несколько тысяч испанцев, рассеянных по горам или бредущих по дорогам, а также подобрать множество всего того, что по причине плохого состояния дорог им не удалось провезти.

Английская армия численностью двадцать тысяч человек покинула Луго и направляется к Корунье, оставив пятьсот пленных, восемнадцать пушек и множество ружей. Уничтожено также большое количество боеприпасов.

Когда я отброшу англичан к Корунье, я направлю отряд в Ферроль, а затем и в другие порты Галисии, а также во внутреннюю часть провинции Луго, которая должна постоянно быть оккупирована; вы же тем временем могли бы выслать отряд в Виго, где я соединюсь с вашими войсками.

После того как мы вышли из Вилафранки, мы взяли в плен более трех тысяч англичан, и еще многие остаются в горах. Мне сообщили, что конвой, который я послал для сопровождения пленных, плохо исполнял свой долг и что некоторые из конвойных обосновались вместе с пленными в поселках. Я был бы вам премного благодарен, если вы прикажете посланным вперед войскам подобрать их и заставить двинуться в путь по дороге или по горам, с тем чтобы пленные были доставлены в Бургос. Я также прошу вас распорядиться, чтобы все отставшие от моего воинского корпуса в обязательном порядке присоединились к нему, применяя наказание к тем, кто не желает так скоро двигаться.

Находясь в Луго, маршал Сульт потребовал немедленного прибытия Фрейре. Во весь опор поскакал курьер к представителю британской короны в Центральной хунте Мадрида с приказом прибыть под завесой строгой секретности в священный град, дабы встретиться с герцогом Далматским. Фрейре не колебался ни минуты, беспорядочное бегство английской и испанской армий позволило ему передвигаться ночью и достичь Луго раньше, чем его покинул маршал. Он прибыл предвечерней порой и вошел в город через ворота Сантьяго. В этот сумеречный час на город опускался странный свет. Луго всегда погружен в глубокое безмолвие, а в тот раз он весь был покрыт снегом до самого берега Миньо[146]146
  Миньо – главная река Галисии. По реке Миньо в настоящее время частично проходит граница между Португалией и Испанией.


[Закрыть] и все мерцало в переливах теней и удивительного неровного света, что, впрочем, совершенно не тронуло двойного агента, который был столь озабочен иными, более прозаическими делами, что даже не обратил внимания на эту красоту.

Жан де Дьё Сульт герцог Далматский, маршал наполеоновских войск, решил поговорить со своим агентом, прогуливаясь по древней городской стене. Было очень холодно, но маршал переносил холод спокойно благодаря укрывавшим его мехам, в то время как его спутник невыносимо страдал, ибо хоть он и был из здешних краев, но не слишком тепло оделся, отправляясь на это странное и несвоевременное свидание. Неизвестно, отчего поклонник Французской революции, обратившийся затем в автора словарей, а ныне представитель британской короны так убежденно вел двойную игру: оттого ли, что у него не оставалось иного выхода, или же он делал это по собственной воле, или насильно, или же им двигали только деньги. Но совершенно очевидно, что в тот вечер он с легкостью ответил на призыв маршала Франции и даже выглядел довольным и счастливым.