Текст книги "Синий кобальт: Возможная история жизни маркиза Саргаделоса"

Автор книги: Альфредо Конде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)

Пока он занимался этими делами и обходил город в поисках других, фрегат под командованием Мануэля Пидре отправился далее на восток за грузом риса, который надлежало доставить в Нойю[76]76
  Нойя – портовый город в галисийской провинции Корунья.


[Закрыть]. Таким образом, Ибаньесу ничего другого не оставалось как ждать их или же возвращаться сушей, пересекая всю Испанию с юга на север в долгом двухнедельном путешествии, которое позволило бы ему ознакомиться со страной и положением на рынках во всех пунктах следования. Однако что-то остановило его: он был уверен, что корабль придет раньше и, принимая во внимание время года и характерные для него ветра, гораздо быстрее и удобнее будет вернуться морем, отдав таким образом дань своей страсти к морским путешествиям.

К тому времени Шосефа уже вошла в его жизнь, и, хотя он никогда не испытывал особого вдохновения ни по какому поводу, если только речь не шла о его делах, а о них речь шла всегда, он с некоторым душевным трепетом, пусть и не слишком пылая страстью, жаждал ее увидеть. Он проводил дни ожидания не в пирушках, подобным тем первым кутежам в феррольском оперном театре, которым по-прежнему руководил Николо де Сеттаро, а в прогулках по пристани, наблюдая за разгрузкой, задавая вопросы, обсуждая со своими и чужими грузополучателями торговую жизнь порта, по объемам торговли с Америкой уступавшего лишь севильскому; расспрашивая обо всем, что только приходило ему в голову относительно цен на товары и оплаты фрахта, или просто глазея по сторонам, поскольку зрелище было достаточно экзотическим, чтобы привести в восторг любого праздного прохожего.

Именно так он и наткнулся на довольно значительную партию оливкового масла у одной из крайних проток причала. Речь шла о партии, которую не смогли погрузить по вине английской бригантины, которая имела обыкновение появляться в гавани неожиданно, будто возникая из густого тумана по воле чужеземных ветров, свойственных морям, которые бороздят суда, следующие из Америки. Шхуна пользовалась разрешением на каперство[77]77
  Каперство — пиратский захват неприятельских судов каперами (частновладельческими судами, получившими от властей специальное разрешение на это). Каперство существовало в XV–XVIII веках в различных государствах Европы и Америки.


[Закрыть], которое предоставляли английские монархи, как, впрочем, и испанские, и которое Антонио поклялся однажды испросить, дабы послужить королю да и самому не остаться в убытке. Огромные амфоры стояли на краю пристани, брошенные на ярком солнце, беззащитные против любой мальчишеской шалости. На третий день после того, как он их приметил, Ибаньес спросил охранника, легким кивком головы указывая на амфоры:

– А с этим что?..

Охранник был маленьким и крепким, с оливковой кожей; вид у него был стоический, в чем-то соответствовавший немногословности Ибаньеса.

– А что?.. – ответил довольно суровым тоном охранник.

Ответ не поверг Ибаньеса в замешательство, а, напротив, скорее вдохновил его на продолжение беседы.

– Это масло… кажется, его не собираются грузить? Это ведь оливковое масло, не так ли?

Не было сомнения в том, что это оливковое масло, но подошедший был весьма настойчив, а посему матрос вновь сподобился ответить:

– Да масло, масло это, сеньор. И мне уже надоело за ним приглядывать.

Теперь голос того, кто проводил свои дни в ожидании, которое, как он уже догадывался, было бесполезным, звучал не так раздраженно, в нем чувствовалось смирение.

– Ну так что? – настаивал Ибаньес.

– Вам-то что? – вновь вышел из себя охранник.

– Почему вам надоело? – невозмутимо продолжал Ибаньес.

– А как же не надоесть? Я уже четыре дня с места не схожу, а его никто покупать не хочет.

Антонио насторожился, хотя внешне казался совершенно безразличным.

– Что покупать-то? – спросил он как ни в чем не бывало, но при этом бросил внимательный взгляд на масличное море, заключенное в огромных амфорах.

– Полный фрахт! – вновь рассердился охранник.

– А кто его продает? – завершил расспросы Антонио.

Получив полную информацию, Ибаньес отправился к владельцам товара. Когда там увидели, как он молод, разодет и скорее всего наивен, ибо он постарался пригасить свой взгляд, многим уже казавшийся опасным, спрашивая о цене партии масла, о которой никто не желал позаботиться, а выговор у него был как у водовозов и прочего люда, который его величество король в своих высочайших регламентах определил как ведущий низкий образ жизни, то решили посмеяться над юнцом. В результате ему назвали цену просто смешную по сравнению с истинной стоимостью товара. Ибаньес выслушал все с самым невозмутимым видом. Неуверенность в том, что масло при отсутствии свободных судов удастся погрузить, превращала товар в лакомство, которое могло вызвать расстройство желудка у любого, кто осмелится приобрести его. Ответственные за товар люди, осознавшие эти трудности и пожелавшие развлечься за счет несчастного галисийца, не заметили глубокого вздоха. Антонио вдохнул воздух через нос, чтобы затем неслышно выдохнуть его через рот, предварительно задержав в грудной клетке на то время, что было ему необходимо, чтобы успокоить бешено заколотившееся сердце.

Антонио видел, что там были и другие люди, не имевшие отношения к этой сделке, которые, как он полагал, в нужный момент поддержат его, ему показалось, что они стремятся защищать всех тех, кто, по их мнению, попал впросак, оказался в невыгодном положении или проиграл дело. Поэтому он решил, попав при этом прямо в цель, что их присутствие поможет ему сыграть на понижение, и снизил цену до предела, который ему же самому казался невероятным.

Он заставил их играть на его поле. Продавцы попали в ими же самими расставленную ловушку, будучи убежденными, что в лучшем случае они его надуют, навяжут ему товар, который невозможно сбыть или который ему придется переправлять наземным путем по ценам, способным подорвать самую прочную экономическую основу, а в худшем – просто посмеются над деревенщиной, никому не известным франтом, не располагавшим средствами. Оглушительно хохоча, они и помыслить не могли, что буквально тут же он повергнет их в ужас, внезапно согласившись на сделку, на которую они не считали его способным. Они и представить себе были не в состоянии, что он располагает морским транспортом. И еще двенадцатью тысячами песо наличной звонкой монетой, с помощью которых он мог в любой момент заключить купчую.

– Значит, вы, ваша милость, готовы заключить купчую в двенадцать тысяч песо? – церемонно спросил один из торговцев, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.

– Готов.

Ответил он с показной неуверенностью, заявляя во всеуслышание, что понимает, что скорее всего делает ставку на проигрышное дело, что судьба может нанести ему удар и что корабль может появиться лишь неожиданно, как выигрыш в лотерее, только что введенной королем Карлосом III.

– Ну так товар ваш. Сделка заключена, – изрек торговец, готовый лопнуть от смеха.

Антонио не терял терпения.

– Что вы говорите? – спросил он, словно сглатывая слюну, застрявшую у него в горле.

– Что груз ваш. Сделка заключена. Теперь вам следует оплатить товар наличными, – с деланной серьезностью заявил негодяй, мнивший себя финансовым гением.

– Но… – Антонио, казалось, колебался.

Он не изменился в лице, ни один мускул у него не дрогнул, а губы начали невнятно бормотать извинения, заставившие собеседников подавить смех и настаивать на том, что договор заключен – и все тут. Он настаивал, будто в нерешительности и страхе, которые подразумевали отказ от договора, отступление назад, раскаяние, так что великие коммерсанты, теперь уже совсем умирая от смеха, поспешили как можно скорее подтвердить свое предложение, то самое, что еще недавно было требованием этого галисийца с твердым взглядом, нарядного, но не манерного, одетого в вызывающе яркий камзол цвета синего кобальта, которого выдавал выговор, делавший его обманчиво беззащитным, чем он, собственно, и воспользовался. И, уверенные в счастливом завершении своей забавы, торговцы стали сбавлять цену, снизив ее практически до себестоимости. Тогда Антонио протянул руку и сказал:

– Ну тогда товар мой. Эти господа являются свидетелями того, что я принимаю условия, – заключил он притворно смиренным голосом.

Еще не полностью осознав происшедшее, купцы не скоро пришли в себя. То, что начиналось как шутка, только что завершилось заключением сделки в присутствии свидетелей, и пути назад уже не было. Они не знали толком, вызвано ли смирение юноши их уговорами, и в этом случае нужно дать задний ход, или же он действует совершенно серьезно, уличив их в обмане. Они решили попробовать и то и другое. Первый путь к отступлению был тут же отрезан, когда стало ясно, что он вовсе ни с чем не смирился, а, напротив, схватил добычу с решительностью орла; тогда они попытались убедить парня, показавшегося им вначале неплатежеспособным, что они необдуманно поспешили заключить сделку и что все было не чем иным, как шуткой, желанием весело провести время; но Антонио не принял в расчет никаких доводов.

– Сделка состоялась, – сказал он, и его взгляд вновь обрел решительность и жесткость. – Где вы хотите подписать договор о продаже? Сейчас же. – И он вытащил платежное обязательство, в которое успел обратить двенадцать с лишним тысяч песо, подтверждая таким образом свои слова. Изумление шутников было неописуемо. Но потом они вслух принялись рассуждать о том, что, возможно, лучше уж так, чем потерять партию целиком.

У Антонио деньги еще и остались. Судя по всему, дельце у него выгорело хорошенькое. Он был уверен, что в тот день состоялось его крещение в качестве финансиста, и окончательно убедился в этом, увидев, что над еле заметной линией горизонта показался фрегат. Удостоверившись, что это его корабль, он указал на него:

– Я все погружу туда.

Люди, которые все подходили и подходили, привлеченные известием о сказочной сделке, которую заключил галисийский юнец с одним из самых крупных фрахтовых торговцев во всем Кадисе, – известием, распространенным, казалось, тем же ветром, что принес фрегат, – были окончательно ошеломлены, увидев, как столь же театрально, сколь и своевременно корабль появился на горизонте. Когда Антонио понял, что фрегат встал на якорь в ожидании прилива и подходящего для швартовки ветра, он подплыл к нему на лодке и поднялся на борт. К тому времени он уже договорился с морскими властями, что судну следует пришвартоваться как раз возле сероватых глиняных сосудов. Остальные товары, предназначенные для Рибадео, он приказал сложить там же. При этом всех поразила его невозмутимость и взгляд, который наконец-то был замечен.

Поднявшись на борт, он без всяких обиняков выпалил одним духом, без какой-либо подготовки, не оставляя места сомнениям, Маноло Пидре:

– Если у тебя нет места в трюмах, тебе придется соорудить навес на палубе.

– Для чего? – спросил Пидре совершенно спокойно.

– Для оливкового масла, – ответил Антонио, глядя ему прямо в глаза.

– Ты что, с ума сошел?

– Смотри… – И указал ему на край пристани.

Капитан на мгновение задумался и наконец ответил:

– Место-то у меня есть, но я ничего о нем не знал. Откуда оно взялось?

– Я только что его купил, – ответил Ибаньес.

– Мир принадлежит смельчакам, – сказал Пидре.

– Все уже оплачено, и у меня еще остались деньги. – Голос Ибаньеса звучал сухо, отчужденно, как будто это не имело для него никакого значения, либо заслуживало лишь пренебрежительной оценки, или же словно его собеседник не мог должным образом оценить его поступок.

– Кто отвечает за это? – прервал его Пидре, будто не понимая намека.

– Тот, кто и раньше. Не беспокойся, теперь он на лучшем содержании.

Мануэль Пидре выжидательно посмотрел на него, но Антонио больше ничего не стал ему разъяснять.

– У тебя что, были деньги? Ты уже выручил?.. – спросил капитан, и в голосе у него звучала явная озабоченность.

– Я воспользовался теми, что получил, – объяснил Антонио, глядя в сторону и будто не придавая сказанному особого значения.

– Как? Ты с ума сошел…

Когда наконец Антонио Ибаньес удосужился поведать Маноло Пидре некоторые подробности этой неожиданной и безумной сделки, умолчав об остальных, Пидре пришел в еще больший восторг и предложил захватить также и вино, заполнив оставшееся пространство. Он сам готов был вложить часть своих сбережений в эту авантюру, если они решат заставить всю палубу. Так они и сделали. Антонио вложил остаток денег и еще некоторую сумму, полученную в результате предыдущих сделок, и судно вышло из кадисского порта с маслом и вином, рисом, сахаром и ромом, какао и кофе, забитое до отказа.

Плавание с трюмом, набитым деньгами, и сердцем, разрывавшимся от надежд, вызывало душевное волнение. Дул попутный ветер, для молодого идальго из Оскоса ветер всегда был попутным, но на горизонте в любой миг мог возникнуть силуэт каперского судна на службе у его утонченного британского величества и положить конец всему, что наполняло смыслом жизнь посреди этого моря, которое, если бы не легкие волны и едва заметные зубчатые белые завиточки, было бы подобно зеркалу, отражавшему полет чаек, альбатросов и даже какой-нибудь летучей рыбы, стрелой взметнувшейся в воздух в стремительном бегстве от киля корабля. Не было слышно ничего, кроме рокота моря, мягкого гудения ветра в вантах и шкотах, иногда потрескивания парусов, бьющихся друг о друга или о мачты; когда руки рулевого на мгновение теряли твердость, штурвал дергался и корабль начинал дрейфовать, на миг отклоняясь от наиболее разумного курса.

Бо́льшую часть времени Антонио проводил на баке верхней палубы, внимая распоряжениям помощника капитана и стараясь не нарушать уединение самого капитана, насколько это позволяло ему любопытство, или всматриваясь в горизонт в надежде обнаружить там хоть какой-нибудь признак жизни. Но он так ничего и не увидел. Улетели альбатросы, исчезли чайки, да и летучие рыбы не являли более чудо своего полета. Лишь отдельные рваные облака изредка появлялись над линией горизонта. Это были призраки, и сие успокоило его, ибо на протяжении почти всех дней плавания он только и делал, что спрашивал себя, сколько же еще времени будет дуть этот слабый ветерок ниоткуда, летевший над морем и обдувавший их тихо и спокойно.

Почти полная луна сияла на фоне еще высоко стоящего предвечернего солнца, и Антонио созерцал ее округлость, зависшую на небесном своде в своем серебряном одиночестве посреди синего неба, такого чистого в своей прозрачности, что всякий, кто смотрел на него погруженный в свои мысли, готов был заплакать. Понятно было, почему древние так поклонялись ей. Если Бог не есть это слепое око, вознесенное над миром, то Он есть ничто, говорили они. Но он тут же бросал взгляд на все еще сиявшее в небе солнце и думал, что и это сверкающее око, вознесенное над миром, тоже есть Бог. И море тоже, море – это тоже Бог.

Напуганный своей дерзостью, пораженный своим пантеизмом, беззащитный перед тайнами бытия, Антонио Ибаньес вознес молитву Богу, с малых лет пребывавшему в его сердце, прося у него прощения за свой неукротимый дух.

«Я благоговею перед творениями рук Твоих, о Господи, пред солнцем и луной, землей и ветром, морем и даже грозой: ведь разве не в Тебе воплощено единство материи?» – осмелился он помыслить, тут же испугавшись своей непочтительности.

Бог един и триедин, вспомнил он. Тогда он решил прочесть тридентский Символ веры и почувствовал себя спокойнее. А луна тем временем по-прежнему висела в самом центре небосвода, все так же чуждая всему; и таким же далеким оставалось солнце за кормой, согревая ему спину в тот еще совсем не столь поздний час. Это было воистину прекрасное плавание.

Вспоминая о нем сейчас, на теплом ложе Лусинды, Антонио, пробудившийся вместе с рассветным пением петухов еще заполненной лунным светом ночью, вновь испытал чувство возвращения к истокам, которое не переставало удивлять его. Он поднялся и поцеловал девушку.

– Я дам о себе знать, – сказал он ей, но она ничего не услышала.

Затем он оделся и осторожно вышел незадолго до того, как рассвело, покидая домик, приютивший его на ночь и подаривший сон. Он направился вверх по улице, вскоре приведшей его к особняку, вошел в него под покровом тайны, ему же самому показавшейся не соответствующей необходимости и тем ожиданиям, которые он мог пробудить, ибо никто и не думал обращать на него внимание, сколько бы он ни шумел: разве не он был хозяином надо всем?

Он поднялся в спальню и раскрыл постель, отворил окна и занялся своими делами в ожидании, пока ему принесут что-нибудь, что нарушит невольный пост, уже щекотавший ему желудок, вызывая ощущения, безнаказанно переходившие из приятных в безжалостные, а затем вновь из безжалостных в приятные, и так беспрерывно, ощущения краткие и интенсивные, как сама жизнь. Его обслужили не сразу. Ему пришлось несколько раз стукнуть в пол, дабы слуги, не ведавшие о его желаниях, проснулись и принесли завтрак. Он пребывал в хорошем настроении.

Пустынный особняк показался ему более родным, и он обошел его, открывая ставни на окнах, чтобы майское солнце овладело им целиком. Сердце его радовалось. В главном кабинете он нос к носу столкнулся со своим собственным изображением, спокойно застывшем на другом портрете, написанном также маэстро Гойей всего несколько месяцев тому назад во время одной из поездок Антонио в Мадрид в поисках поддержки, которая способствовала бы смягчению напряжения, возникавшего в промышленном поселке. Портрет был подарен Бернардо Фелипе в знак признательности за то, что Антонио обеспечивает ему беззаботную жизнь, в то время как его капитал продолжает струиться, порождая деньги, можно сказать, неиссякаемым потоком, благодаря заботе сына писаря. К тому времени ему уже достаточно было известно о непримиримой враждебности клерикалов и некоторых идальго, подстрекавших крестьян прекратить поставку дров, нужных для производства угля для доменных печей: сверху загружается уголь и железная руда, снизу выходит литейный чугун, необходимый для изготовления боеприпасов. Противники – клерикалы и идальго, сговорившиеся с судьями и немалым числом военных. Кто же поможет ему? Ну конечно же, Бернардо Фелипе в Мадриде со своими дружескими связями. Но тогда уже был пущен слух, что Ибаньес не оплатит поставки дров.

Он остановился перед висевшим на стене портретом и попытался разглядеть в нем тот же взгляд, какой искал в картине, привезенной из Саргаделоса в Санталью; да, это взгляд, который он, несомненно, считал своим, но он по-прежнему не обнаружил в нем ничего, что внушало бы тревогу. Тогда он обратил внимание на то, что в доме было больше его портретов, чем он предполагал ранее, но это не только не обеспокоило его, но даже показалось ему приятным. Теперь он мог пытаться найти самого себя во многих изображениях, представавших его взору. Он стал обходить их один за другим, пока не убедился, что наиболее соответствующим его собственному взгляду, с которым он постоянно сталкивался в зеркалах, являлся тот, что запечатлен на полотне маэстро Фуэндетодоса[78]78
  Маэстро Фуэндетодос – по названию селения близ Сарагосы, где родился Франсиско Гойя.


[Закрыть]. Но он был совсем не жестким. Этот взгляд казался Ибаньесу проницательным и изучающим, умным и трезвым, даже ясным, если он имел право высказать свое собственное, несомненно благоприятное суждение. Затем он продолжил исследовать взгляд, что отражали другие картины, и нашел его непохожим, безжизненным, несчастным, словно у подбитой птицы, вялым, – словом, не обнаружил ничего, что позволило бы ему соотнести хотя бы один из этих взглядов с тем излучением света, которое, согласно всеобщему мнению, исходило из его глаз.

3

Прибытие судна в Рибадео вызвало обычное любопытство, не большее и не меньшее, чем всегда; а это значит, что встретить его пришло много народу. Люди спускались к пристани, выказывая в одних случаях безразличие, в других любопытство, по большей же части просто ожидание.

Когда праздные жители, коих немало было в этом городке с населением около десяти тысяч, заметили, что корабль совершенно неожиданным образом сменил галс[79]79
  Галс – положение парусного судна относительно ветра.


[Закрыть], направляясь в устье лимана, то при виде столь прекрасного зрелища разразились аплодисментами. В это время фрегат был взят на буксир двумя лодками, которые тянули его, помогая менять галс, подставляя нос ветру.

Маневр был начат несколько ранее, и, хотя это выглядело не совсем кстати, капитан вдруг полностью изменил курс пред удивленным взором людей. И тут совершенно неожиданно резкий ветер налетел сильным порывом, которого никто не ожидал, и осложнил первоначальный маневр, сделав его совершенно неосуществимым, так что лишь благодаря мастерству Пидре удалось противостоять ветру, избежав катастрофы: капитан заменил маневр, казавшийся всем наиболее целесообразным, на другой, достаточно необычный, изумивший всех присутствовавших и вызвавший невольные аплодисменты, когда сам ветер необычайно плавно стал подталкивать к пристани судно, решившееся на столь удивительный маневр, в то время как в лодках продолжали налегать на весла, а канат установленной на берегу лебедки повис на случай возможной неприятности.

Когда корабль пришвартуется, портовые подъемные краны помогут разгрузить хрупкий груз, находящийся на борту. Огромные амфоры с вином и оливковым маслом уцелели. Если бы не Пидре и его мастерство, то несчастье, которого удалось счастливо избежать на протяжении всего плавания, случилось бы при выполнении этого маневра.

Когда аплодисменты затихли, люди пустились в привычные рассуждения: мог ли ветер сдуть эту деревянную махину, словно куриное перышко; не лучше ли было бы, если бы одна из лодок носом, подобно барану, толкала фрегат в корму, поскольку таким образом можно было бы сэкономить на аренде лебедки; и было ли достаточно одного троса, прикрепленного к причальной тумбе, который подтягивал приводимый в движение несколькими моряками бортовой кабестан[80]80
  Кабестан – лебедка с вертикальным барабаном.


[Закрыть], скрипевший, словно мокрая ось повозки. А между тем капитан Пидре, стоя под кормовым навесом, внимательно следил за исполнением своих приказаний, прикинув точную траекторию корабля, соотнеся с состоянием моря и ветра, с расстоянием до причала и количеством шлюпок, которые теперь гребли назад во всю силу весел, чтобы как можно быстрее завершить швартовку и воспрепятствовать тому, чтобы ослабление каната отдалило фрегат от пристани, сведя таким образом на нет весь этот опасный, но строго выверенный и счастливо завершенный маневр.

Когда корабль уже пришвартовался к причалу, люди на берегу стали громко переговариваться с матросами на борту под немного сердитым взглядом капитана, боявшегося, что последние могут не расслышать как следует команды, которые ему еще предстояло выкрикнуть, – впрочем, это уже не имело особого значения и, разумеется, не представляло опасности; поэтому он не слишком беспокоился и даже соизволил улыбнуться с довольным видом, понимая, что на него смотрят все собравшиеся на пристани. В этом мире он был богом, и если истинный Бог невидим, то Мануэля Пидре могли лицезреть все. Поэтому он довольствовался тем, что просто стал кричать громче, перекрывая шум голосов. А с берега, призывая его, кричали его сыновья. Заметив их, он помахал им рукой и вновь почувствовал себя счастливым.

Когда распространилось известие о содержимом трюма, все больше и больше людей стали стекаться взглянуть на огромные амфоры из серой глины, наполненные оливковым маслом, и на бочки с вином, а также вдохнуть аромат товаров, поступивших из Вест-Индии: какао и кофе, сахара и нескольких бочонков рома. Тут же поползли всякие разговоры, и, хотя Ибаньес постарался, чтобы все видели, как из старого здания таможни пришли проверить декларацию карго[81]81
  Карго – размещение груза на судне; страхование груза.


[Закрыть], нашлись те, кто пустил слух, будто половина груза уже была выгружена заранее, дабы провезти его контрабандой без уплаты пошлины.

Сойдя на берег, Антонио почувствовал, что беспокойство, владевшее им на протяжении всего пути, не только не отступило, но, как он ни пытался это отрицать, даже усилилось. Направляясь к дому Гимаран, он втягивал ноздрями воздух, дабы успокоиться и подавить прерывистое дыхание, которое изнуряло его. Он утешал себя, не желая признавать, что сильно обеспокоен, и относя раздражавшую его одышку на счет не столько душевного волнения, сколько быстрой ходьбы после долгих дней неподвижности на борту корабля. Но на самом деле он испытывал тревогу, опасаясь реакции Бернардо Фелипе, которую не смел даже представить себе; он предполагал, что тот все еще находится в Рибадео, ожидая приезда своего друга и двенадцати тысяч песо, которые нужны были ему, чтобы оплатить свою мадридскую покупку.

На данный момент удалось преодолеть одну из самых больших трудностей этой авантюры, состоявшую в транспортировке товара из Кадиса в Рибадео, и сердце Антонио прыгало от радости, когда он думал об этом, но в голове у него все бурлило. Совсем непросто было привезти такой груз, как этот, целое море масла и вина, преодолев тысячи миль и не испытав никаких неприятностей во время плавания, так что ни один бочонок не потек и ни один сосуд не был раздавлен из-за качки – так великодушно было к ним море, так далеко оставались суда, занимавшиеся каперством на службе у его британского величества. Но реакция Бернардо Фелипе могла оказаться совершенно иной.

Войдя в дом Гимаран, Антонио направился по коридору, где размещались заполненные раковинами витрины, в комнату, откуда можно было спуститься в часовню по ведущей вниз лестнице, у которой он столько раз пересчитывал ступеньки. Из этой самой комнаты, пройдя через другую, в которой было две стеклянные двери со ставнями, можно попасть на просторный балкон, где он еще раньше увидел Бернардо, созерцавшего море и махавшего ему в знак приветствия рукой. Когда Антонио подошел к нему, друзья заключили друг друга в объятия.

– Ты привез деньги? – спросил его Бернардо, готовый услышать любой ответ.

Антонио еще не успел освободиться и, продолжая держать его за плечи, не отрывая глаз, ответил:

– Я привез больше.

Взгляд Бернардо заблестел, но потом словно заострился, сделавшись вопросительным.

– Насколько больше? – спросил он с надеждой.

Антонио продолжал смотреть на него.

– Столько, сколько мы заработаем на перепродаже, – ответил ему Антонио, блестя глазами.

– Как это «на перепродаже»? – не понял Бернардо Фелипе.

– На перепродаже оливкового масла и вина, которые я купил на двенадцать тысяч, вырученных от арендной платы, – ответил Антонио Раймундо своему другу.

Тогда Бернардо отвернулся от Антонио и заговорил, стоя к нему спиной.

– Ты хочешь сказать, что потратил двенадцать тысяч песо на масло и вино?.. Да ты с ума спятил! – крикнул он, вознося руки к небу или словно собираясь схватиться за голову, чего он, впрочем, так и не сделал, возможно, из боязни помять парик.

Тогда Антонио счел нужным выдержать горестную паузу, дабы дать Бернардо возможность полностью излить свой гнев.

– И ты, несчастный, доставил их морем? Будто нет бурь и английских пиратов! Ты что, совсем обезумел, подлец? Так вот что ты сделал с моими деньгами! Ты просто умалишенный, изволь вернуть мне все как можно быстрее!

Гнев Бернардо все нарастал. С каждым мигом крики его становились все громче, а оскорбления разили все страшнее. Бранные слова и вопли сменяли друг друга, и непохоже было, что его раздражение хоть немного смягчится, так что Антонио не нашел лучшего способа остановить гнев друга, кроме как поднести руку к его мошонке, намеренно сжав ее со всей горячностью и совершенно не подумав, что Бернардо может ответить так, как он ответил: то есть молниеносно сделать то же самое; очень скоро оба скорчились в три погибели, при этом правая рука каждого из них сжимала мошонку другого, а левая рука – запястье правой руки другого в надежде ослабить таким образом взаимное сжатие, от которого оба так страдали, ибо слишком уж неумеренно сдавливали они столь чувствительное мужское место.

– Мы ведь не будем причинять друг другу слишком большой боли, правда? – осмелился пробормотать Антонио едва раскрытым ртом, страстно жаждавшим прорваться длинным, сдавленным стенанием.

– Так ты вернешь мне мои деньги, болван? – процедил в ответ сквозь зубы Бернардо, тоже не слишком открывая рот.

Оба юноши твердо сохраняли свою смешную стойку, их взгляд пылал, а руки не ослабляли болезненной хватки, которая, по крайней мере в те мгновения, казалась могучим, неопровержимым аргументом; наконец Антонио ответил, испуская стон и сжимая зубы:

– Я верну их тебе с лихвой, но сначала мне нужно продать товар.

Бернардо тут же прикинул все в уме, но итог не слишком его обрадовал; он бы предпочел располагать двенадцатью тысячами песо звонкой монетой, нежели надеяться на какую-то прибыль, которая казалась ему весьма призрачной, а, кроме того, в случае его согласия подразумевала определенный нежелательный риск; поэтому он ответил, отметая всякие сомнения, хотя и совершая при этом мощное усилие, но вовсе не из-за отказа, а по причине мучившей его боли:

– Я хочу только свои деньги.

– Ты не прав, Бернардиньо, ты не прав, – ответил ему Антонио, не ослабляя хватку и испытывая даже определенную благодарность к другу: настолько он был уверен в выгодности вложения капитала.

– Ну ладно, скажешь мне это, когда захлебнешься в том количестве масла, которое тебе предстоит выпить, – изрек Бернардо.

– Или вина. Хочешь его попробовать? – ответил Антонио, все еще не разжимая руку.

– Пошел к черту, – заключил его верный друг и огорченный доверитель.

Тогда Антонио решился ослабить хватку.

– Тебе придется попробовать и вина, и масла, – сказал он другу, тут же пожалев о том, что разжал руку, почувствовав, что его причинное место по-прежнему сдавлено, и попытался вновь сжать пальцы.

– Что? – спросил Бернардо, яростно сжимая руку.

– Тебе придется…

– Так мне придется?

– Да, тебе придется, негодяй!

– Так мне придется… что?

– Получить обратно все свои деньги.

Тогда Бернардо с улыбкой разжал руку, понимая, что победил в своем упорстве.

– И пить мое вино, и жарить рыбу на моем масле, – заключил Антонио, продолжая настаивать и все еще храня в уголках губ гримасу боли и не осмеливаясь дотронуться до своего измученного члена.

И по сей день в доме Гимаран хранится огромный кувшин из-под масла, выставленный на всеобщее обозрение в саду, где он лежит, упершись в землю своим внушительным брюхом, наполненный водой или воздухом, лишенный смысла, масла или вина, и ни Антонио, ни кто-нибудь другой не может объяснить, с чего это вдруг Бернардо вздумалось использовать сосуд в качестве украшения, – очевидно, как напоминание после того, как он использовал его содержимое, подарок Антонио. Но, как бы то ни было, кувшин лежит там, и Антонио созерцает его глазами памяти, не испытывая никакой необходимости выходить на балкон дома, чтобы разглядеть его воочию, или самому отправиться к белому дому, дабы прикоснуться к глиняному сосуду, поглаживая его, как бы нежа самые сладкие воспоминания или самое любимое тело, ибо вопреки тому, что предполагал Бернардо Фелипе, продажа товара заняла не более двух недель.