Текст книги "Синий кобальт: Возможная история жизни маркиза Саргаделоса"

Автор книги: Альфредо Конде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 27 страниц)

Мнимые письма короля были написаны на голубоватой бумаге, и почерк по настоянию инженера Флореса Эстрады подделал Феликс Суарес Браво, когда все собрались во дворце маркиза в Кампосаградо. В ту ночь двадцать четвертого мая дон Альваро Флорес Эстрада вошел в кабинет временно исполнявшего обязанности военного губернатора дона Николаса дель Льяно Понте и выхватил у него из рук запечатанный сургучом конверт, который тот только что получил, с тем чтобы вручить его своему начальнику – действительному военному губернатору генералу Ла Льяве. Конверт содержал приказ Мюрата[148]148
  Мюрат Иоахим (1767–1815) – маршал Франции, герцог Бергский и Клевский, король Неаполитанский. В мае 1808 года командовал французскими войсками, подавившими восстание в Мадриде.


[Закрыть], распорядившегося расстрелять пятьдесят восемь членов Патриотической хунты, чьи имена предоставил ему консул Лангонье, и сообщавшего, что для приведения приказа в исполнение к Овьедо направляется эскадрон королевских карабинеров и батальон полка Иберния совместно с членами верховного суда графом Пинаром и Менендесом Вальдесом, буколическим поэтом; они следовали с намерением подчинить княжество Астурийское королю Жозефу I.

Флорес Эстрада огласил это известие, и колокола Овьедо забили в набат. Карабинеры и солдаты полка Иберния примкнули к двум тысячам восставших жителей, и Астурия начала войну с французами. С тех пор Астурия находилась в состоянии войны, и было предпринято уже несколько попыток, с тем чтобы астурийские войска вступили в Галисию. Но все они потерпели неудачу. В том числе и попытка дона Карлоса Мона, родственника Бернардо Фелипе, который после отказа астурийской хунты вмешаться в дела округа, находящегося под юрисдикцией шунты королевства Галисия, предложил подполковнику Антонио Бермудесу Вальедору войти в Рибадео и вытеснить оттуда французов, а поскольку тот отказался, отправился туда сам в сопровождении полудюжины солдат из полка Фердинанда VII[149]149
  Фердинанд VII (1784–1833) – король Испании в 1808 и 1814–1833 годах. Стал королем 19 марта 1808 года, когда Карл IV отрекся от престола в пользу своего сына. 10 мая того же года Наполеон добился отречения Фердинанда VII и возвел на испанский престол своего брата Жозефа Бонапарта. Фердинанд VII вернулся в Испанию в марте 1814 года.


[Закрыть], переодетых в гражданскую одежду, которые устроили демонстрацию и распространили слух о том, будто бы Пепита Тудо, тайная супруга или любовница Годоя, укрывается во дворце маркиза Саргаделоса. Подполковник Бермудес Вальедор был другом полковника Франсиско Ломбана-и-Кастрильона. Антонио Ибаньес узнал об этих наветах, весьма огорчивших его, но ему было неведомо, что наряду с тем, что Фурнье издевается над населением Рибадео, его собственный зять сообщает всякому, кто только соглашается его выслушать, будто он просто поверить не может, что, как утверждают, его тесть производит цепи, с помощью которых французы погонят их всех, словно рабов. Генерал Ворстер пришел в возмущение, услышав такое, и выразил глубокое соболезнование своему подчиненному.

Все было не так, как было, а так, как казалось. Один из приспешников Мюрата, Жозеф Венгард, вместе с итальянским офицером-адъютантом и солдатом-денщиком был спрятан Мирандой в его собственном доме, а общественное сознание приписало это гостеприимству маркиза. И произошло это с помощью и по причине распущенных кем-то слухов. Никто не знал и не подозревал, каким образом, но именно так все и происходило день за днем, усугубляя тяжесть вины, вменяемой сыну писаря из Оскоса; многие когда-то отказывали ему в принадлежности к роду идальго, а теперь вынуждены были терпеть от него все, ибо он стал маркизом и обладал несметным состоянием и безмерной властью, которую лишь злословие, самое смертельное и коварное оружие в мире, могло в конечном итоге разрушить.

Так протекали последние месяцы, последние недели, последние дни этого позорного времени, а Антонио Ибаньес продолжал жить затворником в своем доме, созерцая море из своей стеклянной башни, будто паря над всем миром, вдали от всего, ибо власть, которую все приписывали ему, была так велика, что никто даже и не думал о нем как о человеке, удрученном несчастьем, обрушившимся на его страну, и позором, непосредственно затрагивавшим его собственное семейство.

И вот наступило первое февраля 1809 года. Дивизия астурийской армии численностью семь тысяч человек под командованием генерала артиллерии Хосе Ворстера, человека жестокого и не страдавшего чрезмерной совестливостью, вознамерилась пересечь лиман, дабы вытеснить войска Фурнье из Рибадео.

9

Утро этого дня выдалось солнечным, а городок выглядел опустевшим. На рассвете несколько собак вынюхивали что-то на ярмарочной площади, но вскоре и они исчезли. Большинство жителей, предупрежденные своими близкими с другого берега Эо, решили отправиться в горы или перебраться в другие селения, чтобы держаться подальше от пути, по которому, судя по всему, предстояло проследовать французским войскам, а также от мишеней, которые мог избрать Ворстер, ибо хоть он и был артиллеристом, но стрелял не слишком-то метко; горожане предполагали, что именно могло служить этими мишенями, ибо если и есть что особенно необыкновенного в галисийцах, так это легкость, с какой передаются между ними слухи. И если об этом знали жители Рибадео, то и Фурнье тоже; а посему, едва получив сообщение о намерениях Ворстера, он приказал своим гренадерам дисциплинированно приступить к эвакуации, дабы не создавалось впечатление беспорядочного бегства и даже отступления, вызванного напором войск противника, которые с самого раннего утра приступили к обстрелу городка. Как раз тогда собаки и убежали с площади.

Ворстер отдал приказ подвергнуть жестокому обстрелу дороги, по которым, как ожидалось, будет производиться эвакуация войск французского генерала. Он также посоветовал, чтобы время от времени какой-нибудь снаряд будто ненароком залетал на ярмарочную площадь Рибадео, пусть даже с риском попасть в соседние дома, в том числе и в дом маркиза. Очевидно, он знал, зачем он это делал. Так прошел день, и пушечные залпы подготовили почву для завтрашнего вторжения войск, которые Ворстер держал в состоянии боевой готовности.

Франсиско Ломбан, сват Ибаньеса, в полдень зашел навестить его. Он всего несколько часов назад прибыл в Рибадео из Овьедо, проехав через Кастрополь и Вейгуна-Эо, и был действительно весьма напуган новостями, которые ему пришлось услышать по поводу поведения Ибаньеса. Он предварительно переговорил со своим старшим сыном, и именно тот, узнав эту новость из уст полковника войск обороны Тинео, сообщил своим близким о том, что готовится по ту сторону лимана.

Когда Франсиско приблизился ко дворцу, прошло уже полчаса или даже больше с тех пор, как перестали громыхать пушки; полагая, что обстрел уже не возобновится, он отправился к дому хозяина литейного завода. Утро прошло у него в попытках смириться, насколько это было возможно, с грохотом канонады и убедить себя, что со стороны Астурии не последует выстрелов в их сторону, а также в раскаянии по поводу того, что он слишком поспешил прибыть сюда со своими известиями; но ведь он считал, что должен предупредить остальных своих сыновей и близких обо всем, что им предстояло. Теперь ему оставалось оповестить об этом лишь свояка.

На протяжении всего утра он слышал, как снаряды с воем проносятся над домами, и удостоверился в том, что некоторые из домов были задеты, правда лишь слегка, но это давало понять, что с ними случится, если вместо случайных залпов специально нацеленные снаряды разрушат особняки в западной части города. Но испанский генерал с английской фамилией отдал самый категорический приказ не прекращать беглый огонь по дорогам, ведущим в остальную часть Галисии. Это Ломбану было известно от сына, который заверил его, что Рибадео не подвергнется никакой опасности. Ворстер был убежден, что Фурнье ни за что на свете не попытается пересечь Эо и подойти к Овьедо.

Ломбан отдавал себе отчет, какой образ хозяина Саргаделоса сложился у населения, испытывал страх за него и, не доверяя слухам, надеялся обнаружить в поведении этого просвещенного человека нечто, что подтвердит правдивость или ошибочность того, что ему довелось о нем услышать. В любом случае, было ли то, что болтали, правдой или ложью, его по-настоящему тревожила судьба маркиза, и, как только смог, он пришел в особняк, чтобы поинтересоваться делами свояка и известить его о том, о чем уже уведомил других.

Ломбан с симпатией относился к Ибаньесу. Он считал его членом своей семьи и в глубине души восхищался правнуком человека, бывшего некогда старшим окружным судьей Овьедо, который сумел выбраться из нищеты и подняться столь высоко. Ибаньес мог держать себя сколь угодно надменно, но он был человеком слова и работягой, дедом тех же внуков, что и Ломбан, а при удобном случае проявлял удивительную щедрость по отношению к своему зятю Франсиско, сыну Ломбана; и, даже узнав о нем то, что, судя по всему, знает теперь, он продолжал вести себя с мужем своей дочери по-прежнему. Старый Франсиско Ломбан подозревал, лучше сказать, боялся, что один из снарядов, выпущенных неподалеку от Фигераса, угодил во дворец маркиза Саргаделоса и ранил кого-нибудь. И еще он боялся, что люди из местных воспользуются случаем, чтобы предъявить маркизу старые счета, которые уже давно передали им его враги, дабы другие вместо них потребовали расплаты.

Когда он приблизился ко дворцу и вошел в него, он обнаружил, что его сват собирается пообедать, воспользовавшись тем, что он назвал временной передышкой в обстреле. Он был спокоен и даже, казалось, чувствовал себя счастливым в ситуации, которую следовало бы расценивать как весьма суровую. Когда Ибаньес пригласил гостя сесть с ним за стол, тот тут же согласился, и в ожидании обеда они обсудили то, что произошло этим утром.

– Кажется, наконец-то они наступают, – заметил Франсиско.

– Давно пора. Нам удалось бы избежать многих неприятностей, если бы они пришли раньше, – ответил ему Ибаньес.

– А почему же они этого не сделали? – спросил Франсиско Ломбан в надежде вызнать таким образом самые сокровенные мысли маркиза.

– Ну, видно, твой сын, который, возможно, является приспешником этого пройдохи Ла Романы, не слишком-то проявлял себя сторонником подобных действий, а Ворстер к нему весьма прислушивается.

– Ужасно думать, что это наши стреляют по нам, – сказал в ответ Ломбан, дабы изменить направление, которое принимала беседа.

– Еще ужаснее ждать этого и понимать, что они не решаются. Когда я увидел, что они устанавливают батарею в Сан-Романе, мне даже показалось, что у меня стало радостно на душе.

– Как?

– Когда я увидел, что…

– Нет, это я понял. Но как это ты увидел? – спросил Ломбан.

– Так я был в своей башенке, разглядывая в подзорную трубу все, что происходит вокруг. Я провел там все утро. Это поистине впечатляющее зрелище.

– Будто тебя это и не касается? – сказал ему в ответ сват с оттенком горечи, иронии и удивления в голосе, что не прошло незамеченным для маркиза Саргаделоса.

– Как это может не касаться меня! Это войска, верные королю. Это имеет самое непосредственное отношение к моей жизни. На карту поставлено наше достоинство, – изрек Антонио Ибаньес, исполненный величавого и несколько не свойственного ему пафоса.

– Так ты не помогаешь французам?

– Я? Да… с какой стати я вдруг буду им помогать! Да ты, может, с ума сошел! – отрезал Антонио Ибаньес.

– Но они прошли мимо литейного завода и не тронули его.

– Ну так его трону я, как только увижу, что французы собираются стрелять в меня моими же собственными снарядами. А ты что думал? – удивился Ибаньес. – Разве я не поступил таким образом с Орбайсетой? – Теперь он возмутился, заметив выражение лица своего родственника.

Тогда Франсиско Ломбан счел своей обязанностью вселить в свата тревогу по поводу сложившейся ситуации.

– Пушечные снаряды, боеприпасы для королевской армии, и все даром – ты хорошо слышишь? – даром! Вот что отливают в Саргаделосе! Цепи?! Цепи для моих сыновей и зятьев? Ну, тут уж надо быть сукиным сыном, самым настоящим сукиным сыном! – возмущенно изрек Ибаньес.

Вновь послышался грохот пушек. Ибаньес повернулся к своему свату и убедился в том, что лицо его выражает истинную озабоченность; истинно было все то, что он ему рассказывал, очевидна была и подстерегавшая его опасность: ведь десять лет назад его едва не линчевали за гораздо меньшее преступление.

Они серьезно поговорили, и Антонио догадался, что в его доме все слуги были в курсе этих сплетен, но никто не осмелился сказать ему ничего или из страха, или потому, что полагали, что ему и так все известно. Когда они сочли тему закрытой и Ломбан решил, что он полностью исполнил свой долг, уже близилась ночь. Момент для бегства был неподходящий. Нужно дать французам время освободить дороги, это позволит ему укрыться в Саргаделосе или же лучше снова в Оскосе, ибо в первом случае он подвергал себя очевидному риску попасть из огня да в полымя. Следовало дождаться следующего дня и выехать так рано, как только будет возможно. Когда Ломбан покинул особняк Ибаньеса, вновь раздалась канонада.

Едва только Франсиско Ломбан вышел из дома, Ибаньес позвал Шосефу и предупредил ее о серьезной опасности, которой они подвергались, сказав, что она напрасно вернулась из Саргаделоса, но он убежден, что ее все это не затронет, он договорился со сватом Франсиско и тот придет к ним завтра рано утром, чтобы в случае необходимости защитить ее, как только получит известие, что Антонио уже покинул особняк. Пусть она ничего не говорит, сохраняет спокойствие, а он сейчас отправится в подземелье, чтобы распорядиться своим имуществом, и обеспечит его охрану. Она все приняла как есть, не выказав никаких проявлений слабости. Столько лет, проведенных рядом с этим человеком, которого она всегда считала выше себя, заставили ее не только принимать как должное все его планы, незамедлительно приступая к их выполнению, но и выработать сходный характер, проявляя и твердость, и мужество в принятии решений и умение достойно вести себя в трудных ситуациях. Она вызвала к себе младших дочерей и позаботилась о том, чтобы они все время были подле нее, не вдаваясь в пространные объяснения, но сообщив им только, что приближаются войска Ворстера и может произойти любое несчастье.

Антонио спустился в подземелье и разместил в нужных местах пороховые заряды, чтобы они, взорвавшись, могли завалить проход. Он упорно трудился над этим в полном одиночестве, без чьей-либо помощи. Убедившись, что вход в колодец перекрыт, он таким же образом устроил все и на последнем отрезке подземного хода, выходившем в погреб Лусинды, чтобы предохранить его от любых попыток кражи со стороны войск Ворстера, которым в этом случае отрежет путь другой взрыв пороха, также надлежащим образом размещенного.

Генерал, под командованием которого служил зять Антонио, был представлен Ломбаном как человек невежественный и жестокий. «Кадровый военный, бездарь», – сказал Ломбан. Ворстер был весьма в малой степени одарен добродетелями, которые в те времена, как, впрочем, и в иные, считались неотъемлемой чертой военного и, несомненно, украшали многих военных, но при этом полностью отсутствовали у некоторых из них. Честь и бесстыдство всегда распределялись более или менее поровну. Ворстер был человеком оголтелым, и Ибаньес боялся, что он будет разыскивать его богатства, чтобы захватить их как военный трофей. Их нужно было защитить от посягательств, чтобы, как только все закончится, вновь воспользоваться ими.

Изнуренный непривычными усилиями, Ибаньес наконец открыл дверь, выходившую в погреб Лусинды, и медленно стал подниматься по ступенькам, которые вели на кухню. Пока он шел, он постепенно убеждался в том, что чего-чего, а продовольствия в этом доме было в достатке, и это наблюдение его успокоило. Лусинда вышла к нему, едва заслышав его шаги, и, увидев его таким усталым и грязным, молча бросилась в его объятия. Она поняла, что теперь уже сможет говорить, не боясь ранить того, кто и так не скрывает причиненной ему боли. На некоторое время они застыли, а когда оторвались друг от друга, то продолжали держаться за руки. Затем Антонио сел на каменную скамью возле очага и положил свой камзол цвета синего кобальта на стоявшее поблизости корыто. Он взглянул на Лусинду и увидел, что она готовит ужин, который они тут же с жадностью съели. Антонио был голоден. Душевное волнение никогда не вызывало у него аппетита, скорее наоборот, а вот физические усилия – несомненно, и, после того как он перекопал столько земли, перетащил с места на место такое количество пороховых бочек, испытывая постоянный страх, что от искры, вылетевшей из факелов, порох может воспламениться, положив конец всему, в том числе и его собственному существованию, у него появился зверский голод, заставивший его жадно поглощать пищу, так что по завершении трапезы у него появилось неприятное ощущение пресыщенности, вынуждавшее дышать неровно, прерывисто, словно он взбежал по ступенькам лестницы с неподобающей его возрасту живостью. Заметив это, Лусинда поспешила приготовить травяной чай из ромашки с анисом, уверенная, что это поможет ему избавиться от вздутия живота.

Когда она подала напиток, Антонио не торопясь выпил его, стараясь не обжечься, быстрыми, легкими движениями прикасаясь губами к краю чашки из фаянса цвета синего кобальта, произведенного в Саргаделосе некоторое время назад, когда они еще делали первые, далеко не всем понравившиеся пробы. Затем он поведал девушке обо всем, что ему было известно, и сообщил ей о принятых решениях. Она постаралась не задавать ему никаких вопросов, лишь попросила, чтобы он берег себя, остерегался и тех и других и чтобы ехал в Оскос, ибо там люди его любят и уважают, это его люди, не то что галисийцы из Рибадео или астурийские идальго; это люди из Оскоса, живущие между двумя странами и взявшие лучшее от каждой из них. Еще она попросила взять ее с собой и, когда он отказался из страха, что с ней может что-нибудь случиться, попросила, чтобы он по крайней мере прислал ей весточку, как только прибудет в Оскос, и она тут же отправится туда, чтобы заботиться о нем.

Антонио подумал обо всем, что накоплено у него в подземных кладовых, о том, что Саргаделос может быть вновь разрушен, если старые идальго и клерикалы или же он сам решится на это; подумал он и о том, что случайная буря в любой момент может унести его корабль в море, и еще о том, что в самый последний час единственным, что бесспорно принадлежит ему, остается лишь эта деревенская девушка, которая ни о чем его не просит и лишь тихонько плачет по нему. Как бы там ни было, она вернется в Оскос.

Они проговорили большую часть ночи, вспоминая, как увидели друг друга впервые, восстанавливая в памяти незаурядные личности Ломбардеро, картины природы в Оскосе, охоту на медведей и любовное токование горных тетеревов, которое Антонио припомнил с удивительной точностью. И в таких подробностях, что вдруг встал с каменной скамьи, на которую вновь уселся после ужина, опустился на корточки и, вытянув назад распахнутые руки, будто собираясь взлететь, стал изображать любовный танец тетеревов, издавая, как и они, страстное клокотание, а потом вдруг обнял Лусинду, да так крепко, как хватается потерпевший кораблекрушение за спасительную доску посреди бурного, бушующего моря.

Около четырех часов утра Антонио решил проститься с Лусиндой. Он постарался успокоить ее, заверив, что пошлет весточку, как только окажется в Оскосе, пообещав беречь себя и заставив ее пообещать, что она будет делать то же самое. Он подумал, что ему следует еще провести какое-то время с Шосефой, рассказать ей о том, как он всем распорядился, предостеречь ее, чтобы вход в подземелье ни в коем случае не открывали до его возвращения, и предупредить, чтобы ни за что на свете она никому не говорила о существовании подземного убежища. Он собирался просветить ее на этот и другой счет, ибо никто не знал, сколько может продлиться война с французами и безумство, овладевшее душами людей. То, что начиналось как война, призванная изгнать из Испании англичан и португальцев, в конце концов превратилось в противостояние армии Наполеона и вполне могло вылиться в братоубийственную войну.

Покинув погреб Лусинды, он как следует запер дверь, ведущую в него из подземного хода. Затем взял факел, соединенный с теми, с помощью которых предполагалось поджечь пороховые бочки, размещенные в западной части туннеля, и медленно пошел по нему, гася по пути все освещавшие подземелье светильники. Подойдя к колодцу, он взял другой факел, который заготовил заранее, и, держа в руках оба факела, медленно, не торопясь поднялся вверх по лесенке, словно это действо, которому суждено было погрести под собой плод важнейшей части усилий всей его жизни, не имело к нему никакого отношения. Он решил бежать из своего дома. В какой-то момент он подумал было отправиться в бегство из дома Лусинды, чтобы его никто не заметил, но вовремя вспомнил, что должен постараться защитить ее, а также свои сокровища, почему и взял с собой оба факела. Добравшись до закраины колодца, он оставил возле него факелы и поднялся в супружескую спальню.

К этому времени, должно быть, уже пробило пять. Он разбудил Шосефу и, сидя рядом с ней на кровати, объяснил ей все, что сделал к этому времени и как ей следует вести себя, когда он уедет. Она молча кивнула, но он понял, что она действительно сильно испугана. Память обо всем, что когда-то произошло в Саргаделосе, ожила в ней вместе с грохотом пушек несколько часов назад, и она горько заплакала, всхлипывая, как ребенок; потом она долго молилась, чем вывела из терпения Антонио, которому передалась нервозность жены.

Еще не было шести часов, и на дворе стояла ночь, когда вновь загрохотали пушки.

10

Едва заслышав пушечные залпы, Антонио поднялся в свою башенку на крыше, захватив с собой подзорную трубу. Ночь была лунная, и он вновь смог разглядеть полет чаек, их изумительные силуэты, застывшие в высоком полете, который обрывался при каждом раскате. Тогда чайки пикировали вниз, а затем вновь набирали высоту, и так после каждого залпа они вновь возносились вверх и продолжали свой путь, ведущий в никуда, разве что в открытое море, подальше от этого ужасного внезапного грома.

Когда чайки были уже далеко, Антонио направил свой взор к противоположному берегу. С батарей, расположенных в Сан-Романе, неподалеку от Фигераса, возобновили беглый огонь по городу, но теперь он был подкреплен еще пальбой с кораблей, стоявших у другого берега лимана. По морской глади переправлялись на лодках люди в гражданской одежде, но также и в военной форме. Когда они достигли западного берега, навстречу им вышло немало жителей Рибадео, и тогда Антонио открыл одно из окошечек своего наблюдательного пункта и расслышал голоса тех, кто только что пристал к берегу, смешавшиеся с криками тех, кто пришел приветствовать их. Кричали, что разобьют французов, и называли предателями его и остальных членов шунты. Было очевидно, что самые ужасные проклятия выкрикивались именно в его адрес.

К тому же он единственный из них еще оставался здесь. Хотя у него все уже было давно готово, лишь теперь, услышав, что его называют предателем и требуют его смерти, он убедился, что лучше было бы бежать накануне, оставив все как есть. Но еще вчера он отказывался принять горькую действительность, которую ему столь ясно описал сват. У него все было готово, и оставалось лишь замуровать колодец и бежать. Но ему еще хватило твердости признать бесполезность дальнейшего пребывания в своей обсерватории и спуститься в столовую, чтобы перекусить в ожидании рассвета.

Так он и сделал. Оказавшись в столовой, он открыл балконное окно и оттуда с подзорной трубой в руке стал следить за перемещением войск, за залпами с батарей на противоположном берегу, убеждаясь, что некоторые снаряды падали слишком близко от дворца, так что можно было ожидать, что вскоре могут серьезно повредить его. Тогда он наконец решил, что пора бежать. Его положение почетного генерала артиллерии позволяло ему иметь в своем распоряжении солдат. Он надел генеральскую форму и позвал своего адъютанта, полковника артиллерии Марьано Бресона, приказав ему вызвать внушавших наибольшее доверие солдат, чтобы они приготовили кобылу для него и коня для полковника.

Антонио Ибаньес попросил, чтобы его оставили одного, и, пока шла подготовка к отъезду, спустился во двор. Он изучил последовательность пушечных залпов, рассчитал время, которое потребуется для полного сгорания фитилей, поджег их и вновь поднялся на второй этаж дома. Поцеловал Шосефу и младших дочерей и при свете наступившего дня покинул свой дворец.

Еще не доехав до перекрестка Четырех улиц, он услышал глухой звук взрыва и легкое содрогание земли и понял, что колодец и подземный ход завалены. Это успокоило его. Кроме того, похоже было, что и дальнейшее могло пройти без особых неожиданностей. Когда он подъехал к дому Пабло Суареса, путь ему преградил отряд астурийцев из тех, что пересекли лиман вместе с солдатами, они попытались задержать его. Он отказался подчиниться. Суровым жестом он заставил их принять во внимание его чин генерала королевских войск, который подтверждала военная форма и присутствие полковника. Сопровождавшие его солдаты дали понять, что они применят против астурийцев оружие, и те, видя, что рядом с ними нет никакого властного лица, которое могло бы оказать им поддержку, вынуждены были отступить, и Антонио Ибаньес смог продолжить свой путь; ему вслед неслись крики возбужденной толпы. Это событие весьма обеспокоило его, хотя то, что ему удалось выйти из столкновения целым и невредимым, несколько его ободрило. Он еще обладал некоторой властью.

День опять оказался солнечным, но город вновь имел тот же безлюдный вид, что и накануне. Французов уже не было, но по-прежнему слышались пушечные залпы и громкие, пронзительные голоса, отзывавшиеся эхом на выстрелы, адресованные неизвестно какому воображаемому врагу. Что же это было за освобождение, скорее напоминавшее производимую по всем правилам оккупацию? Ибаньес пришпорил лошадь, и сопровождавший его полковник тоже пришпорил своего коня. Солдаты последовали их примеру, и маленький отряд понесся почти во весь опор. Кобыла поскакала рысью, скорее даже полугалопом, тем легким и почти что веселым аллюром, каким обычно бегут верховые лошади, когда чувствуют хорошего наездника, ловкого, бесстрашного и дружелюбного. Антонио Ибаньес решил вытащить из-под седельной луки пистолет, чтобы в случае необходимости защитить себя, – иными словами, чтобы иметь его под рукой с взведенным курком, если вдруг такой случай наступит.

Отряд астурийцев ехал за ними, не осмеливаясь напасть, но все же оказывая влияние на маршрут их следования: им пришлось отклониться от пути, ведшего прямо в Оскос, и выехать в сторону Саргаделоса. Таким образом, они вынуждены будут сделать значительный крюк, но, возможно, это даже послужит на пользу, ибо им удастся скрыть истинную цель своего путешествия. Они даже не догадывались, что астурийцы направляли их к месту встречи с другим, более многочисленным отрядом.

Они послали донесение о том, что маркиз Саргаделос бежит, переодетый генералом, в сопровождении полковника армии и полудюжины солдат, и просили воинского подкрепления, чтобы устроить засаду, не доезжая Вейгас-де-Домпиньора, в четверти лиги от Рибадео. Там-то и преградил им путь еще один отряд. Это были солдаты войск Ворстера, они прибыли верхом, возбужденные после долгой скачки галопом. Их кони были взмылены, покрыты потом, а лица всадников обвевал холодный северный ветер и согревали пары поглощенной ими водки. Радость обуревала их. Перед ними великий предатель. Не будет больше цепей, чтобы заковать их и отправить в далекую Францию. На этот раз не было никаких разговоров. Послышались выстрелы, и Ибаньес попытался вытащить из-под седельной луки свой пистолет. Но не успел. На него набросились и сбили с лошади ударами ружейных прикладов. Когда он, тяжело раненный, оказался на земле, с него сорвали одежду.

Полковника Бресона и его солдат тоже сбросили с коней и крепко связали веревками, чтобы они бессильно взирали на то, что им предстояло увидеть. Астурийцы продолжал избивать ружейными прикладами истерзанное тело Ибаньеса, изрыгая проклятия и покрывая раненого плевками. В какой-то момент одному из них надоело все это, и он проткнул тело штыком. Тогда другой привязал веревку к мошонке несчастного и, вскочив на коня, поволок тело по земле, волоча его за собой. Тело маркиза, перепачканное землей и кровью, вскоре было лишено гениталий, мошонки, которую в свое время сжимали Шосеф и Бернардо Фелипе и еще множество мальчишек, с хохотом хватавших когда-то друг друга во время детских игр в Оскосе. Стоны, срывавшиеся с его губ, становились все менее слышными. Он агонизировал.

Между тем кто-то свалил на землю кобылу, на которой ехал маркиз, и коня полковника, возможно, чтобы подтолкнуть солдат к расправе над последним, но кто-то другой предупредил эти действия. Двое солдат стали развлекаться тем, что под взрывы непристойного хохота стали четвертовать кобылу, а двое других отрезать гениталии у коня. Те, что разделывали кобылу, умудрились отделить заднюю часть, и это действо совпало с последними предсмертными хрипами коня; в это время измученное тело Антонио Ибаньеса подтащили к каменной плите и прислонили спиной. Потом солдаты взяли его тело, в котором едва теплилась жизнь, и усадили на перекрестке дорог, а чтобы оно держалось, вонзили ему в грудную клетку штыки и воткнули их концы в землю, образовав угол, поддерживавший в вертикальном положении то, что уже по всем признакам было трупом. Усадив его таким образом, они водрузили заднюю часть кобылы верхом ему на плечи и вставили гениталии Ибаньеса в ее влагалище. А ему в рот засунули конский член.

Полковник Бресон, вне себя от пережитого страха, попросил пощады для своих солдат и скорой смерти для себя. Но оба отряда астурийцев уже схватили добычу, на которую были натравлены, а посему их отпустили. Не так уж долго длилось это зверство.

Тем временем войска Ворстера разграбили особняк Ибаньеса и арестовали его жену и двух его младших дочерей, дону Шуану и дону Селестину, увезя их под стражей в Фигерас. Шосефа умерла пятого февраля, через три дня после своего мужа, и никто так и не знает, как и почему она скончалась, то ли от ужаса, то ли обезумев при вести о страшном конце ее мужа, то ли по причине пыток, то ли она попросту была казнена. В разграбленном и подожженном дворце никто так и не нашел спрятанных сокровищ, как их ни искали. Но были уничтожены архивы и коммерческие документы, все перевернуто вверх дном, и уже негде было ничего искать. Не удалось обнаружить и драгоценности, в которых блистала Шосефа, вызывая удивление и зависть всех дам ее круга. У Ибаньеса с собой не было ничего, за исключением нескольких унций[150]150
  Унция – здесь: золотая монета, имевшая хождение в Испании до середины XIX века.


[Закрыть], которые разделили между собой астурийские солдаты генерала Ворстера.