Текст книги "Синий кобальт: Возможная история жизни маркиза Саргаделоса"

Автор книги: Альфредо Конде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)

Но, пожалуй, самым приятным из всего этого оказались визиты, которые уже с наступлением декабря, месяца Рождества по галисийскому календарю, они нанесли на французские корабли, стоявшие на якоре у феррольской пристани. Во время этих визитов он вместе с Джоном Адамсом и благодаря дружбе, зародившейся в доме Пепполы Беттонеки, познакомился с французским генералом мсье де Садом, командиром французской эскадры, на борту его оснащенного восьмьюдесятью пушками судна Триумф, а также с испанским мореплавателем доном Хосе Сан-Висенте, старым морским волком, отличавшимся необыкновенной любезностью и невозмутимой вежливостью, что полностью признал и Адамс.

Сейчас было очень приятно вспоминать о впечатлениях, которыми с ним поделился Джон Адамс. По мнению последнего, различия между выражением лица и манерой держаться испанских и французских офицеров были гораздо более заметными и вызывающими, чем те, что существовали между униформой тех и других. По его мнению, испанцы были суровы, серьезны и молчаливы; французов же он считал живыми, веселыми и очень разговорчивыми. Униформа испанцев была украшена широкими галунами, причем золотыми, а у французов – только одним волнистым. Он также не замедлил заметить, что парики и волосы у французов были заплетены в несколько косичек, которые ниспадали им на уши, а у испанцев была только одна косичка, и такая длинная, что иногда доходила до пояса. Сумки у французов были большими, а у испанцев маленькими. Но и у тех и у других, как у галлов, так и у испанцев, кокарда была двухцветная, белая с красным, как символ единства двух наций. Антонио приводили в необыкновенное изумление эти комментарии Джона Адамса, отражавшие его экзотический менталитет и произносимые с тягучим американским акцентом; возможно, кому-то они могли показаться в высшей степени фривольными.

Адамс был необыкновенным человеком! Он ужинал с Антонио на борту оснащенного семьюдесятью четырьмя пушками Суверена под командованием кавалера де Гландвезе и еще на борту Язона с сорока четырьмя пушками, которым командовал мсье де Ла Мартони; еще он побывал на Триумфаторе, который имел на борту восемьдесят пушек и подчинялся кавалеру де Грасс Превилю; и во всех этих случаях после обильных ужинов, как следует сдобренных французскими винами, когда они возвращались под тихий мирный кров пансиона Пепполы Беттонеки, Джон Адамс рассказывал об Эбигайл, матери своих сыновей Джона Куинси и Чарльза, – Эбигайл, своей далекой любимой и обожаемой супруге, остававшейся в ожидании их троих в Бостоне, так же как Шосефа, должно быть, ждала Антонио в Рибадео, в то время как оба друга посещали девиц Сеттаро. О времена!

Он не забыл ни одной подробности. В тот день, когда французские офицеры появились с кокардами в честь тройного союза – широкая полоса в честь Франции, другая, поменьше, красного цвета в честь Испании и еще одна, черная, в честь американцев, – они наблюдали два варварских ритуала, которые произвели необыкновенное впечатление на Джона, а Ибаньеса заставили размышлять о том, что, пусть даже только однажды, он должен признать справедливость слов отца Фейхоо, который из своего гостеприимного Овьедо возражал против первого ритуала, всегда казавшегося Антонио естественным и справедливым вплоть до того дня.

Первый обычай относился к казни отцеубийц: их бросали в море, заключив в бочку, куда помещали также жабу, змею, собаку и кошку. Во втором случае речь шла о выдворении из города женщин, ведущих развратную жизнь: они обнаженными, с обритыми головой и бровями, а также лобком, сидели верхом на лестнице, которую выносили несколько мужчин. Их выносили за городские стены под оскорбительные выкрики, наглый смех и непристойные комментарии толпы. Последний обычай Антонио одобрял уже гораздо в меньшей степени, ему это казалось варварским: разве эти девушки не выполняли неоценимую общественную функцию, особенно важную в таком крупном приморском городе, как этот, разве не сожительницы часто выступали в качестве самой твердой опоры, скрепы многих брачных союзов, находившихся на грани краха?

В тот день под влиянием какого-то странного побуждения, раздраженный критическими высказываниям Адамса, Антонио был уже готов поднести руку к его гениталиям с решительным намерением как можно сильнее сжать их, но в последний момент довольствовался тем, что разъяснил ему, что приговоренный в момент помещения в бочку был уже мертв и что собака, кошка, жаба и змея были не чем иным, как рисунками на круглом брюхе бочонка, сделанными в память о давно ушедших в прошлое временах. В любом случае вид процессии, спускавшейся по улице Забвения к морю, которое в те времена было совсем близко, производил сильное впечатление. В тот день вдоль обочин стояли сотни любопытных, толпившихся в предвкушении интересного зрелища. Относительно того, что делали с проститутками, Ибаньес ничего не сказал. Он лишь молчанием выразил свое согласие. Этот обычай ему тоже не нравился, но таким безмолвным способом он еще и подавил стремление сжать мошонку своего нового друга.

Он так рассердился, что в какой-то момент его стало раздражать стремление Адамса все подмечать, тут же подвергая критике, с которой Ибаньес не желал соглашаться, особенно в тот день, когда то ли вчерашний ужин не пошел ему на пользу, то ли он просто встал не с той ноги, но все, что до этого ему нравилось в бостонце, теперь представлялось вздорным. Адамс с неудовольствием отметил, что в Ферроле почти нет повозок, фаэтонов, кабриолетов или даже каких-либо крытых двуколок, а также лошадей, а те, что были, очень низкорослые; что ослы, мулы и прочие вьючные животные тоже казались крохотными, вне всякого сомнения, потому, что им давали пшеничную солому, а не сено, как в Массачусетсе. Ругал Адамс и этот мрачный день, и то, что мужчины, женщины и дети из народа, простолюдины, ходили по улицам голоногие и босые. Он критиковал все подряд, безжалостно и безостановочно, устав от пустого пребывания в Галисии, устав от дождя и сырости, устав от холода, как будто в Новой Англии никогда не шел снег и это был сущий рай. Но, несомненно, в большинстве своих оценок янки был совершенно прав, и вызываемое им неудовольствие сторицей компенсировалось для нашего героя возможностью присутствовать при беседах, которые Джон Адамс вел с теми, кому впоследствии суждено было стать личными друзьями Антонио, за что он остался навеки благодарен американцу.

Французский консул и мистер Линден, ирландец, открывший математическую школу, во время этих бесед не раз высказывали убеждение большинства жителей Ферроля относительно того, что американская революция служит для испанских колоний плохим примером и представляет опасность для интересов Испании в целом. Это, несомненно, был очень интересный разговор. Как они утверждали, феррольцы опасались, что Соединенные Штаты лелеют амбициозные мечты и, движимые духом завоевания, попытаются присоединить к своим владениям Мексику и Перу. Консул даже процитировал мнение Рейналя[91]91
  Рейналь Гиойм (1713–1796) – французский историк и философ.


[Закрыть] о том, что интересы европейских держав не должны допустить, чтобы Северная Америка обрела независимость.

– Мы, американцы, ненавидим войну, – ответил со всей горячностью Джон Адамс, – наши цели – это сельское хозяйство и торговля, и основной интерес Европы должен состоять в том, чтобы поддерживать с нами мир, по крайней мере до того, как наша страна будет полностью заселена.

Затем, под внимательным взглядом Антонио, он стал пространно излагать свои соображения по поводу того, что война и завоевание лежат вне сферы их интересов, ибо внимание североамериканцев направлено на источники процветания страны, на промышленность и накопление богатств, а также на торговлю. Слушая его, Антонио получил большое удовольствие.

Джон, с которым он с тех пор поддерживал интенсивную переписку, критиковал Рейналя – ссылаясь на тех, кто его цитировал, – за то, что тот высказывался против обретения независимости Соединенными Штатами, ибо легко можно было доказать, что это послужило бы на благо всем странам, разумеется за исключением Англии, и, вне всякого сомнения, благотворно сказалось бы и на всем сообществе. Ибаньес, однако, вынужден был признать, что он в значительной степени разделял мнения феррольцев, и нечто смутно предостерегало его относительно недавно завоевавших независимость стран.

– Господство Испании над ее колониями, – доказывал Джон уже более спокойным тоном, – всегда осуществлялось таким образом, что испанцы никогда не пытались и не будут пытаться навязывать те кардинальные нововведения, которыми Англия спровоцировала мятеж в своих владениях.

Антонио молча выслушивал эти утверждения, толком не понимая, имеет ли Адамс в виду технические или культурные усовершенствования или же собственно управление, то есть учредительные меры. Поэтому он не осмелился оспорить его и продолжал хранить молчание, вспоминая о том, что было сделано францисканцами в Техасе, и об университетах, открытых в Америке испанским правительством, пока в нем вновь не пробудилось внимание, вызванное любопытством, в тот момент, когда Адамс убеждал своих собеседников:

– Испанская конституция такова, что она позволит погасить первые же искры недовольства и подавить в зародыше любые народные выступления.

Антонио осознал, что сам он вполне согласен с такой конституцией и по крайней мере с подобной ее оценкой; однако он подумал при этом, что за первой искрой последуют другие, и спросил себя, что за секретный смысл несет в себе утверждение Джона Адамса.

О, Джон Адамс! Он поехал с ним в Корунью, и они поселились в Отель дю Гран Адмираль, куда приехал приветствовать их сам губернатор Галисии. В этом же отеле он присутствовал на ужине, который Адамс дал в честь губернатора и командующего французской флотилии графа де Сада. Главной темой длительной беседы за столом было морское могущество Соединенных Штатов и их торговые интересы. Де Сад был убежден, что ни одна страна в Европе не имеет столь выгодных предпосылок, как Северная Америка, чтобы стать морской державой. Адамс был с ним согласен. Антонио же ограничился тем, что стал размышлять над всем этим, пытаясь вывести причины процветания наций, связывая их с индивидуальными планами всех и каждого гражданина в отдельности, пока наконец все граждане и подданные не слились в его сознании, а затем стали так разниться, что он предпочел внимать речам Адамса, оставив обдумывание соответствующих выводов на потом.

Адамс говорил им, что у них в Америке древесина наилучшего качества и самых разнообразных пород, особенно дуб и красный кедр, более всего подходящих для корабельного дела. Что у них неисчерпаемые запасы железной руды, опытные рабочие и все оборудование, необходимое для выплавки чугуна, работы с ним и его очистки. Он также добавил, что на их землях произрастают лен и конопля высокого качества и что их фермеры умеют выращивать и обрабатывать их. Американцы обладают мощным морским флотом и твердой уверенностью в том, что с помощью древесины, льна, конопли и железа можно сделать все, что угодно. Несколькими днями позже, уже во время бесед в доме на улице Магдалены, Адамс признается Ибаньесу, что у него уже состоялся похожий разговор на корабле Восток с господином де Тевенаром и что там он привел гораздо больше подробностей, чем в беседе с губернатором. Адамс сказал также, что на том ужине у губернатора присутствовали люди, не знавшие английского языка, например граф де Сад; к тому же, поскольку его уши не очень-то приспособлены к французской речи и он был достаточно утомлен, он не смог изложить свои соображения более пространно, а посему теперь снова постарается разъяснить все это, убежденный в том, что Антонио запомнит его доводы навсегда. Из того разговора Антонио вынес немало мыслей, а также, если вдуматься, программу действий на всю оставшуюся жизнь: ведь не напрасно же они говорили о льне и железе, о промышленности и торговле, о свободе и страстном желании обустроить страну.

Завершив столь длительный экскурс, Ибаньес поднялся и позвал ожидавших его людей. Как кстати пришлась ему эта остановка, этот отдых, во время которого он смог предаться воспоминаниям, охраняемый щитом памяти; как полезно было раздумье перед последним подъемом на его пути, который вернет его в Саргаделос впервые после мятежа тридцатого апреля. Если хорошенько поразмыслить, то все последние годы он только этим и занимался: извлекал прибыль из железа, обрабатывал лен, добывал руду, снаряжал корабли и заполнял их трюмы товарами; ему оставалось лишь воспользоваться землей, которая, если увлажнить ее своим дыханием, источает запах белой глины. Быть может, грех его состоял в том, что он пытался делать в этом религиозном, отсталом краю то же, что в других, таких как страна Адамса, далекая и вместе с тем такая передовая, отдаленная и отрезанная от вековых обычаев и пороков, полная порыва и силы, достаточных для того, чтобы мир в ней словно бы рождался заново, вновь и вновь, как это происходит повсюду, за исключением краев, вечно погруженных в сумерки.

Стояла поздняя весна. Там, в Рибадео, в конце нового подземного хода Лусинда, должно быть, ждет его. А в Саргаделосе его ждет действительность и длинная тень Шосефы, переехавшей в Карриль, дабы укрыться под защитой Шосе Андреса Гарсии. Вновь пошел мелкий дождь.

7

И вот он снова в Саргаделосе. Десятого февраля исполнилось десять лет, как он получил разрешение жителей Руи на строительство литейного производства после хлопот, достаточно непростых и тягостных, но счастливо завершившихся благодаря его собственной напористости и помощи двух верных друзей: брата Венансио и Бернардо Фелипе.

Брат Венансио, помимо того что составил соответствующее Представление, в котором официально испрашивалось разрешение его величества составить план предприятия, внушил ему мысль о необходимости обратиться к жителям, прежде чем предпринимать какие-либо другие действия. Ибаньес хорошо сделал, что последовал его советам. Лишь действуя таким образом, он получил их разрешение, столь необходимое для его целей. Руа находится на пологой горе, спускающейся к равнине, переходящей в чудную просторную долину, расположенную среди весьма внушительных, хоть и невысоких гор – таких невысоких, что они кажутся округлыми. Это спокойная, ровная долина, в начале которой возвышается Пао-да-Велья, распятие, осеняющее все, что есть в этой местности, в том числе и земельный надел Кастро, где находится округлая каменная плита, омываемая стремительно бегущей речкой, придающей ей вид морской раковины; там любят сидеть местные жители, обсуждая свои дела. Они проводят так дни напролет, споря пока не придут к единому мнению. Именно на этой плите, похожей на морскую раковину, они собрались в свое время, чтобы поговорить о том, чего хочет от них человек, которому суждено было стать хозяином литейного производства Саргаделоса.

Бернардо Фелипе тоже помог ему, воспользовавшись своими связями, скорее дворцовыми, нежели мадридскими, более светскими, чем предпринимательскими или даже политическими, сплетая сеть интересов и симпатий, которые всегда необходимо возбуждать, если хочешь, чтобы твой проект был претворен в жизнь. Итак, заручась помощью и поддержкой своих двух друзей, Антонио начал вести переговоры с жителями Руи, теми, что были ближе всего к горам, откуда он собирался добывать топливо для доменных печей, а также с теми, кто хоть и не проживал в непосредственной близости от них, но все же неподалеку и имел там свои интересы; столичные же дела он полностью передал в руки господина Гимарана. Он не вел переговоров ни с кем из столицы, но зато убедил жителей Трасбара, владельцев часовни Святой Эуфемии, расположенной поблизости от источника, куда немощные приходят омывать свои больные места, развешивая затем на ветвях ивы тряпки, которыми они их обтирают. Еще он поговорил с епископом Мондоньедо, который был ее юридическим владельцем. Действуя таким образом, он добился, что надлежащее ходатайство было сопровождено двумя разрешениями. Венансио составил прошения, а Бернардо позаботился о том, чтобы поток был направлен в соответствующее русло, орошая то поле, которое нужно было оросить, и никакое другое.

День 15 февраля 1788 года все еще был жив в его памяти. Именно в этот день разрешения были наконец получены, и тогда же он направил королю прошение, которое удивительным образом совпало по времени с документацией, направленной в свою очередь Альваресом Браньей-и-Брабо относительно строительства двух литейных цехов в Оскосе, в горах, откуда он был родом. Он узнал об этом из письма, датированного 19 апреля, которое Франсиско Перес де Лема, помощник Флоридабланки по этим вопросам, направил Бернардо Фелипе, как только было принято решение о литейных производствах в Оскосе, а Бернардо Фелипе тут же написал ему, воспроизводя записку, которую Перес де Лема приложил в свое время к посланию, направленному Флорида-бланке, доводя до его сведения, что «хотя прошение Ибаньеса имеет поддержку в докладах города Мондоньедо и епископа оного, приходского священника и крестьян окрестных селений, и несмотря на то, что Ибаньес всячески избегает иметь дело с богатыми и могущественными гражданами страны, дабы не погрязнуть в тяжбах, при всем том мнение мое таково, что это Представление следует передать в Совет, дабы оный рассмотрел его в присутствии прокурора и дабы по представлении документации испросил бы мнения его величества относительно того, что он находит подобающим, избегая, насколько сие возможно для удачного завершения дела, любого нового вмешательства сторон; ибо нет надобности выслушивать заинтересованных лиц, коль скоро оные добровольно изъявили свое согласие».

Прочитав это послание, Антонио в свою очередь отправил его брату Венансио, признавшись, что от него ускользнул истинный смысл сего претенциозного и весьма замысловатого краснобайства, по его мнению уж слишком изысканного. По этой причине он сопроводил сию бумагу постскриптумом, в котором выражал свое недоумение по поводу столь замысловатого стиля, не лишенного высокопарности, весьма свойственной Пересу де Леме, а также свое беспокойство, ибо из чтения записки следовало, что при дворе уже было известно о его сложных отношениях с дворцовыми идальго, на которые неявно намекала записка, рекомендуя не придавать им значения, ибо он уже располагал разрешением жителей той горной местности, хотя и не всех, кто был в этом заинтересован. О, проклятая страна, в которой все постоянно надо читать и перечитывать по-новому, заключать соглашения и менять принятые решения, выслушивать бесконечные «ктокомучтосказал» и ожесточенные замысловатые перебранки, которые ни к чему не приводят! О, эта отвратительная писулька, в которой под прикрытием мнимой игры в его пользу представлена реальность, полностью противоречащая идее устройства фабрики! Никто не смог бы сказать о Пересе де Леме, что он не высказался в поддержку создания производства, но также никто никогда не смог бы заявить, что он не предупреждал о неудобствах и противодействии, которые могло принести это строительство.

Антонио вновь остановился и приказал, чтобы его спутники продолжали путь, а он вскоре их догонит. Он вновь хотел ненадолго остаться один, усевшись на этот раз на невысокой скале, возвышающейся над рекой Шункос, немного ниже того места, где он в свое время возвел запруду, и сразу за тем, где намеревался установить мельничный жернов, чтобы перемалывать полевой шпат, кварц и белую глину для получения силиката алюминия, необходимого для производства фаянса, который он будет метить тем же х, которое в детстве вырезал на стволе дуба в Феррейреле. Ему показалось, что это еще одна остановка на горестном пути мученика, которым он шел с 30 апреля, поглощенный восстановлением собственной жизни, отдавшись на волю воспоминаний, с тем чтобы воскреснуть из них в конце печального странствия.

Скала расположена как раз над большой мельницей, полукруглые арки которой возвышаются над водной поверхностью. Его спутники долго противились, прежде чем выполнили то, что он им велел, уверяя, что отнюдь не безопасно оставаться там одному, без охраны, когда еще так мало времени прошло после восстания. Но он не дрогнул. Распахнул кафтан и продемонстрировал два огромных пистолета с взведенными курками, способных вселить страх в кого угодно.

– Пусть только подойдут, я тут же кого-нибудь уложу, – только и сказал он. Затем уселся там, где и собирался. И вновь углубился в воспоминания.

19 марта того же года сто двадцать три жителя Серво, Лейро, Вилаэстрофе и Саргаделоса, многие из которых теперь бродят где-то поблизости от того места, где он присел, чтобы поговорить самому с собой, сто с небольшим человек, подстрекаемые идальго, подписали бумагу, противодействующую его металлургическому предприятию, ссылаясь на вред, который оно нанесет горе и напоминая о том, что произошло с кузницами Пескеры и Брабо, которые пришлось закрыть из-за нехватки топлива после того, как была полностью перерыта и изуродована расположенная поблизости гора. А ведь многие из них потом приходили к нему просить работу, когда фабрика стала производить весьма удачно продававшиеся котлы. Подписать протест их уговорили клерикалы и идальго. В этом не было никакого сомнения. И с тех пор все так и пошло. Священник прихода Бакой, дон Хосе Арамбуру, суетился больше других по этому поводу. Он даже осмелился заявить брату Венансио: «Те же самые люди, что отказывались тратить деньги на закупку льна, теперь тратятся снова, покупая его в долг с намерением покрыть таким образом свои долги и злоупотребляя едой и питьем… – Потом сей громоподобный святой отец поскреб в затылке, изображая мыслительный процесс, и добавил после паузы, которую он сделал, пребывая в убеждении, что таким образом его довод тут же обретет силу: – А также украшением своего тела, забывая о своем низком звании и не думая о том, что после придется заплатить и за то и за другое».

Когда Венансио передал Антонио сказанное священником, тот пробормотал, что всем понятно и давно известно, что священники остаются священниками даже в манере говорить и что этот Арамбуру типичный пустослов. Но позднее брат Венансио, эксперт в толковании текстов, разъяснил ему, что же хотел сказать этот пресвитер: за счет льна у Ибаньеса появилось немало должников малых сумм, в два реала или в двадцать пять мараведи[92]92
  Мараведи – медная испанская монета, имевшая в разное время разное достоинство.


[Закрыть], которым он простил долги в обмен на подписи. И приходский священник предчувствовал, что теперь он вновь схватит их, пардон, за одно место, дабы вытянуть из них все, что представляет для него интерес. А вот что скрыл от него этот хитрый клерикал, так это что он также прекрасно осознает, что с течением времени и благодаря деятельности Ибаньеса жизнь необратимо изменится и прежняя власть над крестьянами постепенно и неизбежно будет уходить из его рук. Священник покинул брата Венансио, продолжая разглагольствовать на свой манер и размышлять о будущем, о котором он не стал упоминать, но которое, прячась за запутанными фразами, витало над его догадливой и сообразительной, хоть и несколько туповатой на первый взгляд головой; аббат же с прежней мягкостью заметил ему на прощание:

– Да, дон Хосе, да; но горам будет нанесен вред, если на них не производить посадок, как указывает Ибаньес в одном из своих четырех Представлений королю, а он непременно намерен восстанавливать лес на тех горах, от которых будут зависеть его доменные печи. Или что же, скажете, разве дубильщики не губят сорок тысяч дубов в год только для того, чтобы использовать их кору? – тут же спросил он, глядя священнику прямо в глаза, будто исполненный удивления и даже пораженный.

Подобные доводы были совершенно напрасны. В действительности они только еще больше все усложняли. Алькальды и генеральные синдики Кастро и Валадоуро, комиссар флота и даже управляющий сельскими делами Вивейро послали жителям деревень и священникам их приходов опросный лист. Они рассчитывали таким образом объединить недовольных, которых сами же подстрекали на противодействие. Они не прекращали свою подрывную деятельность с тех пор, как были получены разрешения.

Люди, вторгшиеся в Саргаделос несколько недель назад, принадлежали, разумеется, к низшим слоям общества, но движущей силой были идальго и клерикалы, сумевшие воодушевить на выступления крестьян, сообща получавших от гор то, чего не давала им земля, которой у них было мало, а именно корм для скота, удобрение для земельных угодий, дрова, древесину для изготовления мебели и орудий, а также строительства домов, около трех кубометров на каждое хозяйство, всего около шестидесяти пяти деревьев в возрасте от десяти до двадцати пяти лет, каждое высотой примерно шесть метров.

Ремесленники тоже существовали за счет гор. И множество других людей тоже, ибо горы давали жизнь. Дубильщикам тоже нужны были деревья, и они сдирали с деревьев кору, причем нередко в неподходящее время, за что им полагалось сто ударов кнутом. Угольщики использовали ветки, плотники-строители – стволы, столяры – крупные ветви, с которыми работали также и корабельные плотники или те, что делали бочки или веретена. Крестьяне также употребляли каштаны или дубки от двух до трех метров высотой: они срубали их под корень и потом, связав ствол веревками, дабы придать ему изогнутую форму, держали над огнем и дымом, как следует высушивая, после чего использовали в качестве дуги, соединяющей оглобли запряженной волами повозки. Все крестьяне зависели от гор. А идальго и клерикалы зависели от крестьян, ибо они были их опорой на протяжении долгих веков в соответствии с тем, как, по их разумению, повелел Бог. Да и кому же, как не им, самой судьбой назначено толковать Божественные помыслы? И кто, как не посланник дьявола, может попрать их? Гора – это творение Божие, и следует использовать ее так, как это было всегда, и никак иначе.

Сидя на камне, поросшем мхом и лишайником, глядя в сторону не столь уж далекого моря, слыша, как воды реки нежно ласкают заросли папоротника, Антонио Ибаньес чувствовал, что мысли его обретают всю большую ясность. Он добился разрешения, потому что крестьяне узнали, что в обмен они получат заработок и что этот заработок будет им выплачиваться за перевозку древесины. Никто лучше его не знал, что в девяносто пятом году, всего три года назад, печь, первая во всей Испании доменная печь непрерывной разливки, за двадцать четыре часа потребляла от семидесяти до восьмидесяти карг[93]93
  Карга – мера сыпучих тел, равная 150–200 литрам.


[Закрыть], примерно тридцать тысяч карг в год, что составляло тридцать семь тысяч пятьсот кинталов, сто тысяч повозок дров, доставленных с горы к угольной топке завода, где дровам предстояло превратиться в древесный уголь благодаря труду преимущественно выходцев из Страны Басков. Сто двадцать шесть килограммов угля, чтобы получить сто килограммов литейного чугуна, из которого изготавливались боеприпасы, необходимые королю для оснащения его войск после того, как он объявил войну Франции 20 марта 1793 года. Тогда-то и начались все беды Антонио Ибаньеса. Именно тогда, но как помешать этому, если он был возлюбленным подданным его католического величества? Как отказаться от своих убеждений, пусть даже и ради его единственной истины, разрушенного ныне мира Саргаделоса?

До этого все протекало мирно. Десять тысяч поездок, разделенных между шестьюстами жителями, имевшими волов и повозки, составляло шестнадцать повозок дров в год, доставленных каждым из них. Но с девяносто четвертого года это количество выросло до двадцати четырех, и к тому же многие доставлялись в принудительном порядке и бесплатно; происходило это по договоренности или в соответствии с существовавшим обычаем, согласно которому если кто-то рубил деревья, чтобы построить дом или запасти дрова на зиму, и звал соседей, чтобы они помогли ему перевезти их, то владелец повозки должен был сделать это бесплатно, явившись с повозкой и волами, а хозяин платил ему лишь едой; то же самое происходило во время молотьбы и прочих работ. Так было всегда, так должно было быть и в этом случае, поскольку король тоже просил о помощи и сотрудничестве. И разве Антонио не построил для перевоза боеприпасов и другой заводской продукции дорогу, по которой триста его собственных волов доставляли все это в Сан-Сибрао, чтобы погрузить на корабли, хотя это не приносило его предприятиям никакой выгоды? Если он бесплатно работал на короля, то местные жители тоже должны были перевозить кое-что бесплатно. Все очень просто, и тот, кто не пойдет на это, будет подвергнут наказанию, оставшись без хлеба и даже подчас без воды.

Разумеется, он брал у местных жителей плату за использование построенного им тракта. И дорога действительно проходила по землям усадьбы Педросы, а хозяин дворца приходил в ярость всякий раз, когда ему приходилось пользоваться ею и оплачивать проезд. Но не менее верно и то, что Антонио платил за землю, занимаемую дорогой, тому же Мануэлю Педросе и остальным жителям, коих затронуло это строительство.

До того как король объявил войну, жители получали за свой труд и платили за пользование дорогой. На всем ее протяжении было два здания: Весовой дом и еще одно, в самом начале, где квартировали те, кто пас волов, и те, кто взимал плату за проезд. До этого идальго и клерикалы внимательно, хотя с некоторым недовольством, но внешне спокойно, следили за тем, как благодаря перевозке грузов и работам на заводе растет благосостояние их паствы; вместе с тем они не успокаивались, пытаясь посеять недовольство и вражду, питаемые ненавистью, которую всегда порождают зависть, страх и неуверенность, когда чего-то не желают допустить. Ибаньес попрал все нормы поведения, которые делали возможным существование избранных и удобно устроившихся хозяев земель и душ.

В те годы внешнего благополучия Саргаделос производил котелки для похлебки и различные скобяные изделия, чугунные ограды, корабельные гвозди и сельскохозяйственные орудия; но с девяносто четвертого года, после прибытия дона Франсиско Рихтера, бывшего прежде директором завода в Ла Каваде, хорошо знавшего технику изготовления боеприпасов и прибывшего в Саргаделос, чтобы разобраться в беспорядках, к которым привела неопытность доменщиков, привезенных из Орбайсеты, все стало меняться.

Военный министр, граф Кампо Аланхе, распорядился, чтобы Саргаделос начал производить боеприпасы, и помимо Рихтера, направленного самим министром, в Саргаделос прибыл также полковник Сантос Антиа де Сеника. Прибыл с миссией направить все производство на службу королю. Дон Сантос уже сделал это на заводах в Орбайсете и в Ла-Муге, разрушенных французами, как и завод в Эуги. Он приехал уполномоченный королем, дабы прибегнуть к помощи галисийского производства Ибаньеса, единственного оставшегося во всей Испании для удовлетворения нужд армии в состоянии войны. Только Саргаделос мог теперь производить оружие для войск короля. Тогда-то и начались сложности. До этого идальго и клерикалы ограничивались тем, что просто наблюдали за ходом времени, протекавшего, как казалось, без участия Ибаньеса. Теперь же ветру истории заблагорассудилось вновь подуть в его сторону, и вот тогда-то они и решили вмешаться. Они с полным основанием сделали вывод, что времена снова сделали крутой поворот, как это случалось не раз от самого сотворения мира.