Текст книги "Синий кобальт: Возможная история жизни маркиза Саргаделоса"

Автор книги: Альфредо Конде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 27 страниц)

Антонио Кора, судья Сан-Сибрао, был первым, кто понял это и написал, поглаживая мочку правого уха, растирая ее кончиками указательного и большого пальцев левой руки, что «Антонио Ибаньес получил приказ отливать все виды боеприпасов для королевских войск, и во исполнение и руководство оным самой верховной властью был назначен инженер-полковник дон Сантос Антиа, капитан Королевского артиллерийского корпуса, скончавшийся вскоре по приезде на завод с несколькими рабочими», как бы невзначай намекая на скрытую причинно-следственную связь или даже на иную, еще более сокрытую, в которой были задействованы древнейшие могущественные силы, которыми Ибаньес якобы всегда обладал способностью управлять. Судья писал свою реляцию, умирая от смеха в предвкушении эффекта, который, как он полагал, должны были вызвать его слова. Это был первый камень, брошенный, чтобы всколыхнуть болотистую поверхность концентрическими волнами, которые тут же распространились по всему побережью Луго. За ним последовали многие и многие, пока наконец болото не стало походить на разбушевавшееся море. Способствовал этому и священник прихода Саргаделос, описавший кончину «того, кто прибыл производить опыты с боеприпасами на чугунном заводе, принадлежащем Антонио Ибаньесу и расположенном в пределах нашего прихода», делая вид, будто его это вовсе и не касается, но прекрасно понимая, что бросает новый камень. Ни один из двоих не выразил явного подозрения, что полковник был кем-то отравлен вскоре по прибытии; на это они только намекали. Тот же священник, хозяин дома и усадьбы, где проживал дон Сантос Антиа, умолчал о том, что в качестве хранителя имущества покойного он потребовал от Ибаньеса исполнения права луктуосы[94]94
  Луктуоса – закон, согласно которому феодал имел право взимать подать с родственников покойного, проживавшего в его владениях.


[Закрыть], а тот отказался оплатить ее своим лучшим конем, нарушив тем самым древнюю традицию – столь же древнюю, как и та, к коей взывал Антонио, требуя осуществления перевозок с находившейся в совместной собственности каменистой горы, заросшей деревьями и кустарником, где местные жители запасались дровами и древесиной для различных надобностей и где они имели обыкновение пасти скот. Ведь Ибаньес, уважая привычное положение вещей, не делал попыток захватить гладкую пологую гору, где крестьяне по очереди возделывали землю. Но об этом священники и идальго тоже предпочитали молчать. Об этом лучше было вообще никогда не вспоминать. Они лишь воспользовались тем обстоятельством, что производство оружия для королевских войск предполагало отказ местных жителей от привычных занятий и приводило к тому, что часть перевозки дров для отлива требовавшихся его величеству боеприпасов оказывалась бесплатной и принудительной. Этот патриотический вклад, не получавший вознаграждения, вызывал раздражение в уже возбужденных крестьянских душах.

«Они не хотели иметь меньше значения, чем я!» – громко сказал самому себе Ибаньес, шаркая каблуками своих сапог по мху скалы, такому мягкому и ярко-зеленому, что он, непонятно почему, вдруг устремил свой взгляд ввысь, дабы сравнить яркий цвет мха с бледной голубизной неба, проглянувшей среди наполненных дождем туч.

Антонио улыбнулся, охваченный пронзительной горечью. В этом, вне всякого сомнения, и состояла первопричина всего того, о чем он будет помнить всю оставшуюся жизнь. Клерикалы и идальго прекрасно воспользовались обстоятельствами. Ибаньес тут же догадался об опасности и уже через пять месяцев после подписания контракта о поставках боеприпасов государству, 4 мая 1796 года, добился от генерал-интенданта Галисии Хавьера де Аспироса, чтобы тот предпринял попытку примирения сторон, указав, что «жители, имеющие упряжку волов, должны чередоваться между собой, предоставляя таким образом необходимый отдых людям и скотине, а также время, необходимое для работы в поле, кое бы использовалось без особого насилия над собой, делающего невыносимым и ненавистным любой труд». Но все было бесполезно. И безнадежно. Крестьяне отказывались работать бесплатно. Один ссылался на то, что он единственный мужчина в доме, а для перевозок нужно по меньшей мере двое мужчин, другие отнекивались тем, что у них родственник в рекрутах или что они «освобождены от любых муниципальных и частных обязанностей по причине титулов и преимуществ, которыми они пользуются».

– Привилегии существуют не для того, чтобы пользоваться ими во времена напастей, когда следует забыть о своих принципах, чтобы позаботиться о совместной безопасности, – вновь вслух стал рассуждать Антонио.

Он продолжал впустую рассуждать сам с собой. Вспомнил, что когда речь шла об оплачиваемых перевозках, то среди местных селян что-то не оказывалось такого количества знатных людей или таких, у кого родственник ходит в рекрутах, работает на таможне или служит в войсках, или обладателей гербовой бумаги, ибо таковы были основные предлоги увиливания от обязанностей, – те самые доводы, которые все они, один за другим, стали приводить с радостного согласия и, кто знает, не при гнусном ли подстрекательстве судьи Антонио Коры.

Антонио понял, что его обошли. Королевский суд настаивал на том, чтобы он производил боеприпасы, а местные жители отказывались доставлять ему дрова, в результате чего завод начал часто останавливаться по причине нехватки дров, и вскоре потери стали весьма значительными. Тем временем тот же Королевский суд через всяких там зятьев и кумовьев, дрожавших за свои посты, поддерживал действия селян, которых, таким образом, подталкивало на эти действия не только их положение в обществе, но и поощрение со стороны судей, среди чьих родственников было немало идальго и попадались священники, а некоторые сдавали в аренду земли, и их весьма тревожил новый уровень жизни, возникший на полуострове благодаря первым доменным печам. И вот теперь он сидит здесь, на скалистом берегу, и тянет время, не решаясь наконец вернуться в свой дворец в Саргаделосе.

Приехал брат Венансио, чтобы помочь ему составить донесение в адрес судей, где он нападал на местное правосудие, взывая к патриотическим чувствам, ибо «вместо того, чтобы обеспечить исполнение приказов его благородия королевского интенданта, они не выполнили сего, демонстрируя мятежность духа, упрямство и непослушание судебным предписаниям, а также полное пренебрежение общественным благом, выражающееся, в частности, в настоятельной критике ведущейся войны, высказанной под прикрытием ложных предлогов и уловок, демонстрирующих ненависть, мстительность и двуличие по отношению к тому, как ваша милость смотрит на предприятие».

Это правда, что реляция была подписана, в частности, Франсиско Асеведо, но верно и то, что речь шла о его родственнике и управляющем. Не пощадил он и судей Бурелы и Портосело. Борьба шла не на жизнь, а на смерть. И он ее проиграл. Еще чего, проиграл! Теперь он вознамерился все это восстановить. Он не мог позволить сломить себя и теперь был готов извлечь из всего происшедшего уроки, какими бы они ни были. Уж он покажет, на что способен, этой кучке злопыхателей. Ведь он – почетный комиссар флота с 1794 года, и теперь именно он в один прекрасный день выдаст разрешение на дрова с горы.

Вязальщицы сетей будут нуждаться в нем, чтобы красить сети с помощью ивовой коры; бондари – чтобы использовать орешник, из которого они делают обручи для бочек; корзиночники – чтобы добывать ивовый прут; он разрешит им брать в горах дрова, но нужно будет помогать производить там лесные посадки и бесплатно возить дрова на завод; не всегда, конечно, но иногда все же придется; и придется распределять между собой обязанности и подчиняться власти короля, ведь если он, Антонио Ибаньес, подчиняется ей и работает бесплатно, то так должны поступать и другие, а если не хотят, то пусть берегутся. Недаром же ходили разговоры о том, что он не раз заключал непослушных в колодки на два дня и больше, оставляя без хлеба и воды, надевая колодки не только на ноги, но и на шею. Ну а теперь он даст подтверждение этим слухам, пусть готовятся, он уже здесь и пойдет на все в намерении восстановить свою империю, чего бы это ни стоило.

В нем стал нарастать глухой гнев. Эти его решения меняли все. Местная знать, вместо того чтобы поддерживать его, свою ровню, подстрекала крестьян, чтобы они свергли его; впрочем, не стоит беспокоиться: потихоньку вода снова вернется в свое русло. Уж об этом он позаботится.

8

Он увидел, что по дороге к нему спускается его сын Шосе, юноша двадцати двух лет от роду, и на лице у него страх или беспокойство – он не знает, как встретит его отец, – а также, возможно, и радость оттого, что он наконец-то увидел его сидящего на камне и погруженного в мысли, как самый обычный человек, и это его отец, бог-создатель, почти всемогущий.

При виде сына у Антонио Ибаньеса сжимается сердце. Этот юноша, легко спускающийся по горной тропе, его первенец. Он вспомнил о нем в час, когда покидал Саргаделос, в самый разгар мятежа, и подумал, какое мнение может сложиться у сына по поводу его бегства. Сейчас Антонио не помнил, велел ли он ему оставаться здесь в ожидании его или же распорядился, чтобы он уехал с матерью и другими братьями и сестрами в Риа-де-Ароуса, чтобы найти приют в гостеприимном доме Шосе Андреса Гарсии, его компаньона по Саргаделосу до девяносто пятого года, когда Ибаньес выплатил ему триста пятьдесят тысяч реалов, чтобы остаться полновластным владельцем, в один из самых ужасных моментов кризиса, которые ему когда-либо довелось пережить вплоть до недавней катастрофы, до страшной катастрофы тридцатого апреля девяносто восьмого.

Первая стычка произошла в девяносто первом (вспоминал Антонио, глядя, как сын направляется к нему), когда завод еще только строился; тогда подожгли лес на близлежащих горах. Подстрекателем второй был Антонио Кора, она произошла на общем собрании по поводу перевозок на следующий, девяносто второй год, как раз накануне Рождества, двадцать второго числа. Боже, как нелегко давалось это ему, человеку, которого все всегда считали триумфатором! Позднее, вновь в месяц Рождества, пятнадцатого декабря девяносто седьмого, уже после соглашения, достигнутого с жителями окрестных сел, вновь подняли шум, теперь в Ригейре и на этот раз против уполномоченного писаря и солдат, которые помогали ему передавать покупателям имущество судьи Портосело Франсиско Санчеса, выставленное на торги военным трибуналом интендантства за то, что вышеупомянутый судья пребывал в бездействии, проявляя полное безразличие, не обязывая жителей заниматься бесплатными перевозками. Было и еще одно мятежное выступление одиннадцатого апреля девяносто восьмого против уполномоченных, ходивших по домам с предупреждениями, что необходимо выполнить неосуществленные вовремя поставки угля и руды. Одного из уполномоченных ударили по голове, проломив ему череп. Это уже было действительно серьезно. Судья, направленный главным интендантом королевства, дон Сальвадор Ламас, доводил до сведения постановления суда, и ему в этом помогал писарь из Вилы-Ваамонде, который отправился к прокурору Трасбара в сопровождении полудюжины солдат. Дело в том, что, как рассказывали, он весьма нервничал, поскольку ходили слухи, что собираются убить какого-нибудь писаря, посланника или представителя правосудия, который попытается принудить людей совершать бесплатные перевозки. И боялся он не зря. Теперь-то Ибаньес понимал это, как никто. На крики одной из женщин, заметившей их появление, сбежалось более ста человек, вооруженных серпами, которые кричали, что всех посланных надо поубивать, да здравствует свобода и прочее; а потом принялись бросать в них камни и ранили писаря, а солдаты ничего не сделали, чтобы предотвратить это, ибо они не имели ни оружия, ни приказаний, ни какого-либо желания действовать.

Глядя, как сын продолжает спускаться по тропе к скале, Ибаньес продолжает вспоминать те события, и его гнев растет. Он считал себя человеком порядка, исполнителем действующих законов, какими бы они ни были. Он мог нарушить их только ради дела, поправил он сам себя не без едкой иронии, как в первое время, когда он занимался контрабандой вина и водки, а также льна с Балтики, да, это так, но все его действия были направлены на высшее общее благо, о котором остальные, и думать не думали.

– Закон надо выполнять и заставлять других выполнять его всегда, – процедил он сквозь зубы.

Первыми, кто созвал комиссию по расследованию преступления, были как раз призванные следить за соблюдением законности. Именно они создали такое положение вещей, которое одному Богу известно, чем могло закончиться; Ибаньес был твердо убежден, что конфликт с французами еще только начинается и что война на этом не закончится, какой бы далекой она ни казалась, ибо, вне всякого сомнения, страна находилась в состоянии войны. Ферроль и Корунья были гнездами, заполненными шпионами и находившимися под сильным иностранным влиянием, Компостела – очагом самой ярой католической реакции. Прочие галисийские города являлись тогда скорее крохотными городишками, все еще вздыхавшими по барочному величию, расцветшему в семнадцатом веке, не ощущая упадка, к которому они приближались, совершенно не отдавая себе в этом отчета, – хотя, по существу, он уже для них наступил, – почивая на лаврах, которые всегда в изобилии размножаются на почве, удобренной далекими расстояниями и тишиной уединения.

Антонио Ибаньес смотрел на приближавшегося сына, не переставая спрашивать себя, в каком же состоянии он оставит ему все это в наследство, и содрогался от ужаса, когда всерьез размышлял или даже просто слегка задумывался о том, что произошло менее двух месяцев тому назад. Галисия была котлом, в котором в очередной раз бурлило варево испанской истории, хотя никто не желал этого признавать, то ли не понимая, то ли попросту презирая истинное положение вещей.

И теперь здесь тоже кое-что репетировали. Просвещение и Реакция слились в созидательной спирали, предваряющей все и вся; Свет столкнулся с Тьмой, и вот вновь, на этот раз опять в Саргаделосе, делалась, возможно, еще одна бесплодная попытка связать воедино традицию и современность. По крайней мере, так понимал все это Антонио Ибаньес, и таково было стремление, которое двигало им вопреки всем терзавшим его противоречиям. Он был человеком Просвещения, считал себя таковым, но не в меньшей степени он был человеком веры и безупречной религиозности, от которых никогда не открещивался, а также человеком порядка, для которого король был воплощением права Создателя. Другие просвещенные люди действовали заодно с ним, но с некоторой оглядкой, ибо его предназначением было делать деньги, одни лишь деньги, а никак не теории или светские отношения: этим занимались Венансио и Бернардо. Только деньги, предприятия и деньги, деньги и предприятия, богатство, которое освобождает людей от векового гнета, но при этом меняя образ жизни людей, он никогда не принимал в расчет их мнение. Вот поэтому-то его и свергли представители Бога, в которого он верил, и люди его сословия. Вместе они подняли против него народ. Он был один.

Пока к нему не подошел сын, он думал все о том же. К первой сотне восставших присоединились жители Кастело и Шове, Портосело и Виладесусо, и их стало уже четыреста, то есть много, очень много; их было столько, и они чувствовали такую силу, что даже стали угрожать жителям Сенры за то, что те не примкнули к ним, предупреждая, что подожгут их дома и сараи, если в следующий раз те не пойдут вместе с ними. Они уже тогда знали, что будут следующие разы. Это происходило менее чем за две недели, ровно за одиннадцать дней, до великого бунта тридцатого числа, а они уже знали это. Это была репетиция. Совершенно очевидно, что уже вынашивались планы того, что случилось потом.

Шосе покинул дворец и пошел прогуляться, вновь осматривая близлежащую территорию и проверяя, как идут восстановительные работы, но, заметив людей, в которых он признал обычных спутников отца, подошел к ним, чтобы спросить, что с его родителем. Ему сообщили, что тот сидит на скале, на берегу реки, и, застыв на мгновение в нерешительности, сын тут же бросился бежать, издав счастливый крик, когда обнаружил отца там, где ему сказали, и потом уже не спеша подошел к нему, а подойдя, заключил в объятия с горячностью человека, пережившего кораблекрушение; Антонио ответил ему с не меньшим пылом.

– Но разве ты не должен был находиться подле матери, негодник! – тут же нарушил молчание отец, пытаясь таким образом бежать от чувств, которые грозили охватить все его существо, перехватывая горло и лишая дара речи.

Шосе был ошеломлен, он не привык видеть отца подавленным и теперь, встретив его в таком состоянии, испытывал противоречивые чувства; поэтому, не зная толком, что ответить (ведь он оставался в Саргаделосе именно по приказанию отца), он избрал половинчатое решение:

– Мне лучше быть здесь, я помогаю приводить все в порядок, – ответил Шосе, начиная уже сомневаться, неужели действительно ему было приказано ехать с матерью, а он неправильно все понял и остался здесь вопреки отцовским указаниям.

Антонио взглянул на него сверху вниз и вновь уселся на скалу. Это был его старший сын. Перед ним стоял мужчина почти такого же возраста, в каком он женился на его матери; теперь это было очевидно. Настоящий мужчина. Как это он раньше не замечал этого?

– Сядь рядом со мной… я вспоминал о людях из Ригейры и о тех, кто подстроил беспорядки одиннадцатого числа, – объяснил он сыну.

– Не знаю, известно ли тебе, что дон Сальвадор написал своему начальству, главному интенданту королевства и галисийских войск, двадцать восьмого числа, после того как были установлены личности мятежников, спрашивая его совета, что делать, – поведал ему Шосе.

Шосе был выше Антонио. Широкий в плечах, руки его, большие, словно лопаты, мирно покоились на коленях, словно он боялся, что любое их движение может обеспокоить отца.

– И что сделал интендант? – спросил тот.

– Интендант передал донесение военному аудитору, который посоветовал ему сообщить об этом регенту Королевского суда и капитан-генералу, чтобы тот приказал командующему войсками Вивейро оказать Ламасу всю необходимую помощь; но все увязло в бюрократических сетях и оказалось впустую, – сказал юноша и посмотрел на отца в ожидании реакции хозяина Саргаделоса на эти слова.

– Что ты мне говоришь, Шосе, что ты говоришь! Как это возможно? – разволновался тот.

Шосе помолчал немного, не решаясь рассказывать отцу все, что ему было известно. Он целыми днями по собственному усмотрению занимался расследованием, прибегнув к помощи друзей, установив с ними доверительные отношения. Информация, которую поставлял отцу брат Венансио, была обширной, но не полной, и Шосе это знал. И еще он знал, что следует воспользоваться всем, что ему удалось разузнать.

На самом деле все гораздо хуже. Видя, как все складывается, дон Сальвадор написал командующему Вивейро, начальнику третьего африканского батальона, прося его отдать приказ расположенным в непосредственной близости от фабрики гарнизонам, чтобы в случае необходимости они защитили ее, но тот ответил, что военный аудитор посоветовал ему направлять войска лишь в том случае, если уполномоченный Ламас подтвердит, что предполагаемое восстание действительно началось, ни минутой ранее, и только с предварительным уведомлением капитан-генерала.

После дождливого утра день выдался великолепный, и в этот уже далеко не ранний час дрозды начинали выводить свои трели, сообщая обо всех лесных новостях. Они считали себя его вечными сторожами и улетели, лишь когда его охватил огонь, а теперь понемногу начали возвращаться сюда, неспешно и осторожно.

– Это невозможно! – пробормотал Антонио, впервые упав духом.

Королевские войска, которым он служил верой и правдой, преднамеренно бросили его, и это придавало действиям, которые он уже предпринял, новый поворот.

– Очень даже возможно! Все было так, как я тебе рассказываю, да еще изложено таким витиеватым бюрократическим стилем, что, когда читаешь, начинаешь во всем сомневаться, ибо больше похоже, что этот дерьмовый документ составил какой-нибудь клерикал, а никак не военный.

Антонио посмотрел на своего первенца и счел, что давно уже пора было ждать от него подобных выражений. Было ясно, что идальго сумели сплести густую сеть интриг, родственных отношений и взаимных интересов, чтобы остаться тем, чем были всегда и чем намеревались оставаться впредь.

– Что тебе еще известно, Шосе? – потребовал он ответа.

Сын почувствовал свою значительность. Отец проявлял к нему интерес, как никогда ранее. Он слушал его и принимал во внимание не только излагаемую информацию, но и его мнение. Вдохновленный этим, Шосе продолжил:

– Так вот, тридцатого числа, в полдвенадцатого ночи, когда дом уже вовсю полыхал, а завод был разрушен, прибыл командующий Бернардино Техадо и увидел своими глазами, что все, кто там оставался, вдребезги пьяны после того, как опустошили все, что только было возможно. – Шосе начал говорить так медленно, словно его слова были зернами, одно за другим выпадавшими из кукурузного початка. – И этот негодяй совершенно невозмутимо заговорил с ними необыкновенно мягко, словно с детьми, и принялся убеждать их, что капитан-генерал всех накажет по заслугам за угнетение, которому они подвергались по твоей милости в твоих владениях, поместьях и на принудительных работах, так что все эти люди принялись кричать: «Да здравствует Испания! Смерть Ибаньесу!»

– Эскилаче![95]95
  Эскилаче Леопольде де Грегорио (1700–1785) – маркиз, итальянский и испанский государственный деятель (в период правления Карла III). В 1766 году в Мадриде начался так называемый мятеж Эскилаче, вследствие которого маркиз был смещен со всех своих постов.


[Закрыть] – в свою очередь крикнул Ибаньес.

– Что? – спросил сын, не понимая, что хочет сказать отец.

– Мне это напоминает мятеж Эскилаче, сынок, когда мне было семнадцать лет и в столице вспыхнул бунт, о котором лучше не вспоминать. Но здесь-то нет иезуитов, так что это совсем другое дело. Иезуиты, как и францисканцы, знают толк в прогрессе и в просвещении, – ответил Антонио, прежде чем вновь погрузиться в задумчивость.

В лесу что-то продолжал насвистывать дрозд, а с реки доносился шум воды, каскадом падавшей с плотины водохранилища. Река неслась стремительно среди круглых камней и плит, в немалой степени способствовавших нарастанию шума. А на далекое море у них за спиной, на севере, уже начали опускаться первые тени окрестных гор. Антонио продолжал говорить вслух:

– Даже в Гвадалахаре[96]96
  Гвадалахара – город в центральной части Испании.


[Закрыть] год назад, когда ткачи подняли мятеж, жалуясь на то, что плохое качество сырья не позволяет им хорошо зарабатывать, не было таких козней, как здесь. Священники и идальго тогда держались в стороне. Ткачи не работали четыре дня, пока туда не послали три тысячи солдат из Мадрида, чтобы восстановить порядок.

– И? – нетерпеливо спросил Шосе.

– Ну и восстановили. Так что подумай, здесь мы тоже либо приведем все в порядок с помощью солдат, либо ничего у нас не получится, – ответил Антонио, и лицо у него вдруг осунулось, словно он наконец-то окончательно осознал, что всеми брошен и его ждет полное одиночество и ничего с этим не поделаешь.

Шосе понял это и решил подняться со скалы, предлагая Антонио сделать то же самое, и тот машинально повиновался. Он был удручен. Все, что до этого момента позволяло ему держаться на плаву, вся твердость и сила духа в конце концов покинули его. Видя его незащищенность, Шосе смотрел на отца, охваченный нежностью, какую никогда не испытывал ранее, и вдруг ощутил порыв, который не стал сдерживать. Он поднес руку к его причинному месту и сжал его, приказывая с напускным выражением радости, которой вовсе не испытывал:

– Смейся, папа, смейся!

Одновременно он щекотал его свободной рукой и защищал свою собственную мошонку, сгибая ногу всякий раз, как отец пытался добраться до нее. Игра продолжалась до тех пор, пока старший не рассмеялся, и тогда все изменилось. Выскочила старая пружина, и все снова встало на свое место. Прошло всего несколько секунд, но их оказалось достаточно для того, чтобы отец и сын впервые в жизни почувствовали себя единым целым.

– Вот негодяй! – сказал Антонио своему первенцу, когда почувствовал, что освобожден, и оба засмеялись, словно дети.

После того как Шосе отпустил свою добычу, они отправились вверх по дороге, забыв о возобновлении разговора и о людях, что могли ожидать их. На этот раз Антонио решил взять сына под руку, давая понять, что он видит в нем опору и верит в его силы, чтобы начать все сначала. Забыв об остальных, они направились к разрушенным цехам с намерением обойти их. У Шосе была своя собственная версия событий, и он излагал ее отцу, пока они обозревали последствия катастрофы, сровнявшей с лицом земли империю, которую сумел воздвигнуть Ибаньес. Шосе теперь откровенно обращался к отцу на «ты»; он уже и раньше робко пытался делать это, и Антонио позволял ему. Он был горд сыном, в котором только что открыл уже не мальчика, но мужа.

– Четыре или пять тысяч крестьян пришли на завод и разрушили его, – сказал сын, – уже сейчас по этому делу около восьмисот обвиняемых. – Он остановился, будто ему нужно было перевести дыхание, и продолжил: – Пять тысяч жителей из многих приходов не сбегаются так вдруг, отец, их надо было созвать. Я не верю, что они пришли просить у тебя плату, которую ты им должен, или смягчения суровости в отношении к ним, как скорее всего заявит генеральный представитель, испрашивая для них помилования.

– Значит, это священники их созвали, quod eran demostrandum[97]97
  Что и следовало доказать (лат.).


[Закрыть], – ответил Антонио, довольный тем, что может ввернуть латинское выражение.

– А кто же еще? Они сходились в предварительно оговоренных местах и оттуда направлялись сюда – часть с ярмарки Кордидо, а остальные с того места, где всегда собираются, когда устраивают облаву на волков, – добавил Шосе, довольный тем, что владеет информацией.

– Как ты об этом узнал? – спросил его Антонио.

– Спрашивая здесь и отправляя людей послушать там. Дело в том, что прокурор спросил священника из Лиейро, посылали ли письма он и его товарищи для того, чтобы организовать облаву, и он ответил, что посылали, хотя облава-то была не на волка, а на тебя, – ответил Шосе.

– И это сделал Антонио Мартинес Варела?

– Вот именно.

– Ну и сукин сын!

Они уже созерцали последствия разгрома. Антонио наконец-то мог разглядеть все спокойно. Картина была неутешительная. Трудовой день к тому времени уже закончился, и люди начинали собирать инструменты, проработав несколько часов. Антонио взглянул на трубу доменной печи и мысленно порадовался, что она продолжает возвышаться надо всем, будто бросая вызов. Больше он не захотел ничего рассматривать и перевел взгляд на Шосе, ожидавшего от отца какого-нибудь замечания, но ничего не сказал, побуждая сына продолжить свой отчет.

– И еще он имел дерзость утверждать, что его прихожане были освобождены от транспортировки грузов, поскольку они моряки и он никогда не стал бы их подстрекать к нападению; но матросики-то его напали. И мало этого, он и еще писарь Дос Сантос многих созывали на сходку и уговаривали больше не заниматься бесплатными перевозками. Это все они. Они даже сумели убедить кузнеца Антонио Эйшо, который занимается заточкой серпов, чтобы тот тоже явился.

Антонио слушал очень внимательно, а Шосе, как никогда, ощущал свою значимость. Он начинал ощущать себя частью промышленного комплекса, незаменимым участником авантюры, которую в свое время предпринял его отец и которую он намерен был продолжить, заручившись его незаменимой поддержкой.

Облава на волков была обычным делом еще со времен Средневековья. Священники и идальго даже угрожали старшим егерям штрафами в четыре дуката, если они не устроят ее, нарушив обычай, отводивший облаве обязательный каждый первый понедельник месяца. Если бы данное предписание было выполнено, то днем облавы никак не мог бы стать понедельник тридцатого апреля; это был бы первый понедельник мая. Созванные люди двинулись к заводу с ярмарки Валадоуро, из Трасбара, от источника, где они обычно омывали свои болячки; они кричали, что сожгут завод, а если будут неприятности, то их вызволят те, кто их во все это втянул. Итак, они пошли на штурм завода в два часа дня, после того как начали трезвонить церковные колокола.

– Конечно, звонили колокола церквей в Серво, Кастело, Сан-Романе и Буреле. В Буреле в колокола бил Мануэль Басанта, я тебе потом расскажу, кто это такой. Он задержан за то, что бил в набат.

– О, церковные колокола! – ответил на это Антонио Ибаньес, вновь впадая в подавленное состояние. В них били во время тотанского мятежа[98]98
  …во время тотанского мятежа… – Тотана – город в провинции Мурсия (юг Испании).


[Закрыть] в Мурсии в семьдесят шестом. А в Овьедо во время похорон коррехидора[99]99
  Коррехидор – административная и судебная должность в Испании. Коррехидор назначался испанским королем и осуществлял функции надзора над местной администрацией и судьями. Должность коррехидора была упразднена в 1835 году.


[Закрыть] в них не стали бить из страха, что это может быть неправильно истолковано. Когда же они послужат тому, чтобы успокоить народ? Бедняга его величество, его осаждают со всех сторон то те, то другие, то священнослужители, то французы, его со всех сторон обвевает гнусный ветер, порождаемый столкновением противоречивых сил, вечно замышляющих что-то!

Он действительно был подавлен, Антонио Ибаньес. Тем не менее Шосе решил, что лучше продолжить и рассказать все до конца, чтобы уже не возвращаться к этому.

– В этот раз им было мало колоколов, они еще и в барабаны стали бить и в морские раковины дуть, как будто это трубы, – сказал он спокойно, словно его это не касалось, – и первое, что они сделали, подожгли мехи домны; потом отправились к мастерским, где находился дядя Пако с лейтенантом Руисом Кортасаром и еще тридцать человек из полка Принцесса. Когда дядя Франсиско увидел их, он велел отцу Томасу Морланду начать с ними переговоры, но они набросились на того и палками разбили ему голову.

– Звери! Отцу Морланду? Бедный святой отец, француз, отчаянно сопротивлявшийся изменениям, которые принесла Революция! Кто бы сказал епископу Мондоньедо, просившему меня, чтобы я приютил этого священника, как и многих других, в обмен на то, что он подпишет разрешение на возведение доменных печей, что одному из его протеже раскроят голову, надеюсь, не нашим огнеупорным кирпичом.

Шосе наконец улыбнулся: глина Саргаделоса позволяла производить огнеупорный кирпич высочайшего качества, срок службы которого вчетверо превосходил кирпичи, вышедшие из любой британской или французской печи.

9

Новая встреча с Саргаделосом была ужасна. Созерцая последствия бедствия, Ибаньес испытал потрясение, которого даже представить себе не мог во время безмятежных дней в Оскосе, когда он предавался воспоминаниям, восстанавливая в памяти все то, что крепко спало в нем столько долгих лет, и с юношеской, обновляющей радостью бросался в водоворот своей поздней страсти к Лусинде.

Он вспоминал сейчас девушку, ощущая ее, словно бальзам, умастивший грудь, чтобы успокоить судорожное дыхание, сделать его более размеренным, и он знал, что никогда ранее не испытывал душевной потребности в отношениях такого рода, его вполне устраивали шлюшки из заведения Николы де Сеттаро, он всегда предпочитал заниматься умножением богатства и развитием общественного прогресса, нежели внимать биению сердца или требованиям крови; он всегда старался удовлетворить их посредством чисто торговой сделки, никогда не допуская эмоциональной привязанности, этой непостижимой ценности, которая существовала для него только в семье. Теперь же получалось, что Лусинда, ее кожа, аромат ее тела, возникшие в его памяти на фоне этого дымящегося пожарища, являли собой бальзам, умиротворявший его душу, тогда как тело его жаждало взреветь и наполнить горные тропы громовыми раскатами его гневного голоса.