Текст книги "Синий кобальт: Возможная история жизни маркиза Саргаделоса"

Автор книги: Альфредо Конде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 27 страниц)

Пока он шагал по подземному коридору, его вдруг охватил глухой гнев. Он содрогнулся, подумав о мести, о сведении счетов с теми, кто осмелился выступить против столь удачных свершений, превративших его в бога-творца на всем пространстве, где полностью царила его воля. И он снова поклялся отомстить, а потом вернулся к воспоминаниям.

В 1776 году Адам Смит опубликовал свою книгу An inquiry into the nature and causes of the wealth of Nations[84]84
  «Исследования о природе и причинах богатства народов» (англ.).


[Закрыть]. Антонио залпом прочел его, едва этот труд попал в его руки. До этого он старался следовать теориям физиократов в той степени, в какой ему подсказывал его собственный здравый смысл. Смит утвердил его в его собственных заключениях, и Антонио изумлялся, насколько его интуиция соответствовала действительности. В глубине души, будучи человеком действия, он презирал интеллектуалов. Даже сам отец Фейхоо никоим образом не был предметом его поклонения, он восхищался скорее отцом Сармьенто, человеком, крепко стоявшим испачканными грязью ногами на земле и постоянно соприкасавшимся с реальной действительностью. Физиократы же казались ему людьми малопрактичными.

– Ошибаются те, кто презирает торговлю, считая ее делом прибыльным лишь для коммерсантов и бесполезным для остальных! – кричал он брату Венансио, более расположенному к теориям Кенэ[85]85
  Кенэ Франсуа (1694–1774) – французский экономист, основоположник школы физиократов.


[Закрыть] и преданному поклоннику Фейхоо.

– Сойдемся на том, что торговля – это необходимое зло, – отвечал ему тот с цистерцианской мягкостью.

– Торговля – это не веревка, – протестовал в том же тоне Антонио, – которая впитывает или разбрызгивает воду из ведра, и это даже не необходимое зло; это очень важный, крайне нужный нерв, которому весьма обязаны и цивилизация, и прогресс, – подводил он итог спора, возникшего под влиянием книги Адама Смита.

Тогда брат Венансио принял этот довод. И принял настолько, что, помогая Антонио писать Представления, которые тот собирался послать его католическому величеству в семьдесят седьмом году, счел возможным высказаться в защиту целесообразности наращивать богатство страны путем использования ее природных ресурсов посредством развития добывающей промышленности, сельского хозяйства, горной промышленности и рыбной ловли, а также текстильной мануфактуры и черной металлургии, то есть посредством всего того, что стало путеводной нитью всех его действий. Всего понемножку. Производить и торговать. От перемены мест слагаемых сумма не меняется, важно было достичь богатства, к которому он стремился с детства, и теперь он уже начинал понимать для чего.

В глубине души он всегда презирал экономистов-теоретиков, ведь сам он всегда был экономистом-практиком, человеком, воплощавшим в жизнь идеи, которые он черпал у других; как правило, последние боялись риска, иногда это были просто откровенные болтуны, и, высказывая те или иные идеи, сами они прикрывались тысячью и одной интеллектуальной уловкой, мысль о которых нагоняла на Антонио неодолимую скуку. Вот так, воплощая в жизнь свои и чужие идеи, и провел он годы напряженной работы, о которых вспоминал теперь, укрывшись в своем подземном переходе. Отчего темнота, тишина заточения, тесные пространства возбуждают желание предаться воспоминаниям, причем самым старательным и подробным образом? В подобных обстоятельствах другие готовы обратиться в бегство. А он нет. И если прежде он испытывал желание пройтись в этот ранний час по пустынным улицам, то теперь Антонио Ибаньес чувствует потребность сначала спокойно постоять, опершись спиной о каменную стену, а потом усесться на землю, согнув ноги и упершись подбородком в колени: он вспоминает обо всем, что принесли ему те чудесные годы.

Его отец составил завещание в семьдесят седьмом году, незадолго до своей смерти, и с того самого момента события, казалось, понеслись во всю прыть, совершенно безумным образом увлекая его за собой. К тому времени относится решение маркиза Флоридабланка[86]86
  Флоридабланка Хосе Моньино (1727–1808) – граф, испанский государственный деятель. В 1777–1792 годах – премьер-министр Испании.


[Закрыть] подписать распоряжение о начале строительства проезжего тракта, не завершенного до сей поры, между Коруньей и Мадридом. Тогда же подводную часть корпуса судов стали обшивать медью, и фабрика в Шубии приступила к работам, с тем чтобы как можно быстрее перенять эту практику, впервые примененную англичанами. За короткое время столько достижений. И он был их внимательным свидетелем. Мир менялся, и как это было хорошо. В восемьдесят третьем году Карлос III в королевском указе, датированном мартом, объявил о том, что знатные люди без всякого для себя уничижения могут заниматься любыми профессиями – всеми, в том числе и наименее почтенными; иными словами, это означало, что отныне, с этой счастливой даты, в соответствии с законом работа никогда более ни для кого не будет служить бесчестием.

Эта мера вселила в него новые надежды, и теперь, по прошествии стольких лет, он может по-настоящему оценить ее. Он считал себя идальго, он был идальго, но он привык работать, верил в труд и верил в торговлю, а также в промышленность, и это убеждение было главным, что он почерпнул из чтения. Остальное представляло собой неприступный бастион, возведенный на основе истин, которые он считал основополагающими: христианская, римско-католическая, апостольская вера; божественное право монархии; уважение к королю, ибо именно от него должны исходить все реформы, в которых, вне всякого сомнения, нуждалось общество. Но не более того. Он считал себя просвещенным человеком, но просвещение заканчивалось для него там, где начиналась Французская революция.

Что касается Бернардо Фелипе, то у него мера, упразднившая легальное бесчестие труда, напротив, вызвала скептическую улыбку, причем такую широкую, что Антонио Раймундо на протяжении своей жизни старался ни на мгновение не обращать на нее внимания. И, даже вспоминая, он пытался не придавать ей значения, изгоняя из памяти ее четко оформленные контуры, развеивая, даже стирая ее из своей памяти, игнорируя ее, хотя ему так никогда и не удалось полностью этого добиться. Он часто спорил с Бернардо по поводу новых времен. Лишь Мария Луиза, дочь дона Бернардо, иногда присутствовавшая при этих страстных дискуссиях, лишь она, истинная наследница всех кадисских владений, всегда готовая пожертвовать всем ради капризов своего любимого брата, признавала правоту Антонио, хотя и делала это весьма лаконично, не слишком-то вступая в споры со своим братом и попечителем всего наследства, в том числе и духовного.

Тогдашнее общество лихорадило, все еще лихорадило. Из Франции доходило множество идей, которые кто-то принимал, не особенно подвергая анализу и никоим образом не пытаясь приспособить к собственной жизни; другие точно так же отвергали их, но по причинам диаметрально противоположным. Слишком долгие годы весь народ, все королевство приучали слепо верить, вместо того чтобы научить думать. А он хотел думать. Но при этом он не хотел отказываться от истин, воспринятых от матери. Он не отдавал себе отчета в том, что если живешь в определенной среде, то рано или поздно она поглотит тебя.

Разорившиеся идальго, смирившиеся или свыкшиеся со своей судьбой, становились матросами или кузнецами, а те, что сохранили унаследованные богатства, жили за счет земельных угодий, читали брошюры и монографии, в обилии издаваемые клерикалами и учившие их наращивать богатства и улучшать производство; все они вместе и каждый в отдельности паразитировали на чужом труде, взимая плату за аренду своих земель, и лишь некоторые наиболее отчаянные отваживались рискнуть частью излишнего капитала, вкладывая его в сделки, могущие принести прибыль, но только в сделки, а никак не в промышленность. Одновременно они распределяли своих вторых и третьих отпрысков между местными и провинциальными церковными и судейскими должностями, всячески способствуя сохранению общества, зиждившегося на взаимной заинтересованности и поддержке. И между теми и другими находился он, кто, будучи сыном бедного писаря, должен был бы работать кузнецом, но вместо этого стал предпринимателем, организатором металлургического производства; ему следовало бы пользоваться чужим трудом на собственных земельных угодьях, приобретенных в результате удачных сделок, а он занимался торговлей, стараясь полностью овладеть всеми ее тайнами, поспеть и там и сям, не обращая внимания на то, что осмотрительно советовали ему другие идальго, стремившиеся обуздать его головокружительный взлет, а прибыль от торговли пускал на создание промышленных предприятий. Ибаньес хотел всего и не отказывался ни от чего. Он подозревал, что остальные примут его созидательный порыв за проявление амбиций; ибо он действительно желал находиться на вершине, но лишь для того, чтобы вести людское сообщество к прогрессу и благосостоянию. Для этого он и жаждал власти: чтобы изменить жизнь. Он был демиургом.

Антонио вдруг удивился, обнаружив, что мыслит так. Ведь всегда одни каким-то образом оказывались наверху, а другие внизу. Кто он такой, чтобы изменять этот порядок вещей? Одни наверху, другие внизу; не намереваясь ничего кардинально менять, он вполне мог бы слегка все это поправить, производя или создавая богатства, занимаясь торговлей, добиваясь счастья для народа, поднимая уровень его жизни, пусть даже и насильно, дабы, достигнув изобилия, приблизиться к самым возвышенным духовным интересам – тем самым, от которых народ так далек из-за бедности, вечно порождающей нищету и отчаяние.

Бедняк, лишенный защиты Фортуны и Просвещения, занятый лишь поисками пропитания в нищенской среде, не имеет времени для других занятий. По крайней мере для занятий, подобных тем, которые признавал сам Антонио, готовый сделать для народа все, но никоим образом на этот народ не рассчитывавший; он мог рассчитывать лишь на помощь Бога, Который, несомненно, осветит путь воплощения его честолюбивых замыслов. Народ был грубым и невежественным, неотесанным и легко поддающимся любому влиянию. Антонио Ибаньес должен был стать или его должны были считать чудотворцем. Но катастрофа показала, что это не так. Теперь следовало ухватиться за другую идею и сделать это наперекор всем клеветникам. Зависть порождает в душах людей совершенно разные выводы. Таким образом, Ибаньес утвердился в своих старых убеждениях. И сделал это в ситуации, малоподходящей для переоценки жизненных ценностей. Но именно так неожиданно приходят в голову мысли тем, кто ищет во тьме, среди теней.

Он покинул подземный ход и поднялся в свое жилище. Уже наступил день. Он выглянул в одно из окон и посмотрел на бульвар, пролегающий между скитами Святого Роке и Странствующей Девы. Скит был сооружен в восемьдесят шестом году на его великодушное пожертвование в шесть тысяч шестьсот реалов. Он был очень благодарен Святому Роке, к которому часто обращал мольбы, дабы тот избавил его от чумы и прочих бед. Как и Странствующей Деве. Тот 1768 год оказался совсем неплохим: его сделали синдиком, а корабли водоизмещением пятьдесят тонн, построенные на верфях Порсильяна и снаряженные для транспортировки кукурузы из нижних галисийских земель, с тем чтобы распределить ее среди наиболее обездоленных, принесли заметную прибыль. Это были не очень большие суда, но благодаря своей грузоподъемности и скорости они позволили ему снизить цены на кукурузу и при этом потопить мелких импортеров, одновременно утолив голод неимущих; сие удачное дельце вновь вызвало благодарность и ненависть одновременно. К этому сводилась вся его жизнь: ублажать одних, вызывая тем самым неудовольствие других, получая прибыль, выражавшуюся не только в реалах, но и в людских симпатиях, – что уж говорить об антипатиях.

Он обошел весь дом. Ему не хватало шума, характерного для больших семей, и он понял, что скучает и по самой семье, даже по Шосефе. Ему напомнил о ней пустой дом. В это мгновение ощущение неверности, вновь совершенной той ночью, вдруг обрело размеры, которых оно было лишено ранее. Раздумывая об этом, он подошел к лестнице, ведшей на башенку, расположенную на крыше, с которой ему так нравилось созерцать море и наблюдать за прибытием своих долгожданных судов, и поднялся по ней.

Оказавшись наверху, он сел, намереваясь предаться созерцанию океана и размышляя о том значении, которое за столь короткое время обрела в его жизни Лусинда. С тех пор как он увидел ее в доме Шосефа, он действовал по воле чувств, необдуманно, чем никогда ранее не страдал. Ему взбрело в голову взять ее с собой, и он увез ее, затем ему вздумалось отправить ее вперед, а самому ехать следом, и он сделал это; потом он стал раздумывать о пользе подземного хода, и тот был построен за одну неделю; и вот теперь он впервые прошел по нему туда и обратно путем супружеской измены, пытаясь воссоздать в памяти свою разбитую жизнь; но Бог, должно быть, не будет к нему слишком строг. Бог находился внутри него и досконально знал его сердце. Если вся его жизнь состояла в том, чтобы работать не покладая рук ради всеобщего блага, то теперь, очевидно, пришло время позаботиться о собственном благе. Тот, кто не обладает имуществом, не может раздавать его. Это так или, по крайней мере, должно быть так; но для того, чтобы было возможно осчастливить остальных людей, чего дано достичь лишь избранным, почему бы Богу не позволить ему эту связь, наполнившую его благодатной энергией как раз тогда, когда он уже стал терять надежду, что сможет вновь обрести ее теперь, когда более всего в ней нуждается? Лусинда даст ему силы, необходимые для того, чтобы перестроить мир, ибо только в этом и заключается смысл любви, с тех самых пор как существует Вселенная.

Он поднялся и вновь спустился в колодец, открыл дверцу в длинный темный коридор и направился к дому Лусинды. Когда он пришел туда, девушка убирала постель, в которой они спали, и нисколько не испугалась, увидев его, может быть, потому, что узнала его шаги в погребе или слышала, как он поднимается по лестнице своей твердой, невеселой поступью.

– Что случилось? – спросила она, поднимая взгляд.

Она стояла склонившись над кроватью, расстилая одеяло, и посмотрела на него, широко раскрыв глаза, которые, как показалось Антонио, излучали свет.

– Я пришел проститься с тобой.

– Вы должны уехать?

Узнав, что он вновь возвращается к своим делам, Лусинда не сумела или не захотела преодолеть свой страх и сказать ему «ты» и обратилась к нему как к господину, как в бытность свою служанкой, что было еще так недавно – настолько недавно, что она не успела отвыкнуть. Антонио подумал, нет ли тут молчаливого упрека за то, что он заговорил с ней об отъезде так внезапно, без каких-либо колебаний, не посоветовавшись и не предупредив ее заранее, но предпочел сделать вид, что ничего не заметил; поэтому он не поправил ее, а сразу же подтвердил:

– Да. Я должен ехать в Саргаделос. Нужно снова запустить все это.

Лусинда, видимо, поняла поведение того, кто никогда не был ее хозяином, и бесхитростно спросила:

– А мне что делать?

Антонио посмотрел в ее глаза, миндалевидные и нежные.

– Ждать меня, – сказал он.

Лусинда улыбнулась в ответ.

6

Более семи лиг, что отделяют Рибадео от Саргаделоса, пролегают по равнине, возвышающейся над морем, по исхлестанным ветрами осадочным породам, что позволяет путешественнику преодолеть это пространство с относительным удобством как пешком, так и верхом, равно как и в дилижансе; и при этом можно постоянно видеть прямо перед собой бескрайний морской горизонт. Иными словами, на большей части пути север расположен практически прямо по правую руку от путника, а запад почти всегда как раз впереди, поскольку береговая линия повторяет наиболее обычную для этих прибрежных низменных земель траекторию ветра, упорно дующего здесь с юго-запада, теплого и напоенного влагой, предвестницей дождя. Если это и не в точности так, то по крайней мере именно такое впечатление создается у путешественника в начале пути, пока он направляется в сторону Соборного, или Пещерного, взморья, не доходя до устья красивого маленького лимана. Затем берег резко поднимается в северо-западном направлении в сторону Бурелы, чтобы за ней вновь повернуть почти так же резко, как после Фоса, и дать возможность путнику преодолеть последние три лиги, которые остаются до Вивейро, если только он желает следовать через этот городок, а не свернуть к Серво. Но если он все же намерен прибыть в Вивейро, что совсем нелишне, ибо городок того сто́ит, ему придется вновь свернуть на юго-запад как раз там, где начинается проселок; вот оттуда-то и остается ровно три лиги, если следовать через Портосело по дороге, спускающейся на юг параллельно той, что ведет из Серво в Саргаделос по самому берегу горной реки, и об этом скажет вам любой житель этого края.

На эту-то развилку и прибыл Антонио Ибаньес, которому уже было известно обо всем, что предшествовало роковому дню 30 апреля и сделало возможным все свершившееся. Сейчас он сидит на том самом месте, где, как рассказывают, к нему пришло озарение, породившее Саргаделос. Только что закончился дождь, и пахнет мокрой землей: характерный запах белой глины, когда ты увлажняешь ее своим дыханием. Этот аромат земли заставляет некоторых полагать, что в глиняных кувшинах живет душа, дыхание всех укрытых землей умерших, обласканное ловкими безмолвными руками гончаров. Белый фаянс, наделенный дыханием жизни. Гораздо белее того, что делается из глины Бурелы, как говорят, самой чистой в мире.

Было бы очень красиво, если бы идея Антонио родилась действительно таким вот образом, но он обсуждал ее со множеством людей после того, как ему внушил ее покойный Сестер. Фаянсовый завод как дополнение к промышленному комплексу Саргаделоса. На литейном производстве котелки и другая металлическая посуда, мотыги и серпы, красивые чугунные решетки, могучие львы, огромные вазы для галисийских садов, корабельные гвозди, снаряжение для армии, пушки, оружие – все, что необходимо; а на фаянсовом – красивая посуда, блюда и тарелки, которые превзойдут бристольские; или белые фаянсовые изделия, на которых будет стоять марка, пометившая не одно дерево возле дома в Феррейреле, например тот дуб, к коему он, читая, прислонялся спиной, когда ствол был еще слаб и содрогался от порывов, исходивших от его молодого тела, в котором бурлила жизнь.

Несколько дней назад он вновь увидел его, этот дуб, который пометил, будучи отроком. Он пошел взглянуть на него после того, как провел ночь с Лусиндой, сам толком не зная зачем. Он вышел к ульям, к тому месту, где начинается дорога, ведущая из дома в Санталью. И был тронут, увидев отметину. Этот знак, крестовина, слегка напоминавшая древний кельтский символ, неровный х, как будто вернул его к тем временам, которые он вскоре стал восстанавливать в памяти и продолжает вспоминать и сейчас, сидя прислонившись спиной к той же каменной плите, к которой он прислонялся так часто, что люди даже стали утверждать, будто именно там хозяин Саргаделоса обдумывает свои финансовые авантюры, свои коммерческие штурмы и что именно здесь возникла мечта о фаянсовом заводе, которую он теперь более, чем когда-либо, готов воплотить в жизнь.

«Желаете похлебки? Так вот вам, чтоб вы объелись, семь чашек… да еще из моего фаянса», – говорит он в задумчивости сам себе, утвердительно кивая в ответ на свой же вопрос.

Сколько раз он останавливался в этом месте, занимаясь в точности тем, чем занят сейчас? Когда он во второй раз отправился в Ферроль, уже по суше, он тоже остановился здесь. Шел месяц поминовения, который в Испании называют ноябрем, а в Галисии месяцем Всех Святых. Было холодно. Он поднял плащ, чтобы укутаться им с головой, и остановился с явным намерением немного посидеть так, как сейчас, предварительно приказав сопровождавшим его отойти в сторону, чтобы он мог в течение нескольких долгих минут насладиться не только одиночеством, но и окутывавшей его тишиной. Они подчинились ему. Они всегда так делали. И теперь тоже. Он очень скоро привык превращать свои желания в приказы, и никто не осмеливался ему перечить. И тогда спутники отошли в сторону от дороги, и он смог предаться мечтам о промышленном обустройстве Саргаделоса; сначала о заводе по производству чугуна, ибо он сам был чугунным. И лишь позднее, он не помнил уже – в этот или в какой-то другой раз, Антонио начал мечтать о керамической фабрике.

В тот раз, когда он остановился по дороге в Ферроль, он никак не предполагал, что в столице морского департамента ему предстоит встретиться с Джоном Адамсом, упорным человеком, которому впоследствии суждено было стать вторым президентом Соединенных Штатов; он разместился в пансионе Пепполы Беттонеки, а Антонио остановился на улице Магдалены, в доме Исабель, вдовы Агустина Саломона, том самом, где он жил во время своего первого приезда в Ферроль в 1767 году. Познакомившись совершенно случайно, как бывает, когда люди ненароком, но весьма кстати сталкиваются лицом к лицу на тротуаре, они вскоре сделались добрыми друзьями.

Джон Адамс[87]87
  Адамс Джон (1735–1826) – президент США в 1797–1801 годах.


[Закрыть] устал оттого, что ни слова не понимал ни по-испански, ни по-галисийски, а также от постоянного общения с военными и политиками, так что знакомство с Ибаньесом, готовым говорить с ним на темы, которые более всего его занимали, произвело на него сильное впечатление. Они встретились в заведении Пепполы, куда Антонио зашел не столько для того, чтобы приветствовать ее, сколько затем, чтобы дать знать о своем приезде, поскольку надеялся, что у него начнут возникать связи, которые следует заводить любому коммерсанту. Адамс приветствовал его на идеальном английском языке колоний, Декларацию о независимости которых он отстаивал в конгрессе, и Ибаньес ответил ему с такой же естественностью, и даже создалось впечатление, что ему, как и Адамсу, чужд язык, на котором говорят все вокруг. Когда оба преодолели первоначальное удивление, минуты радостного изумления, когда неожиданно выясняется, что люди владеют одним и тем же языком, узнав о социальном положении друг друга в обществе, они тут же почувствовали взаимную симпатию, что позволило Смиту немедленно и от души пожаловаться.

– В городе есть два постоялых двора, – объяснил он Ибаньесу, едва их представили друг другу, – капитан Шавань и все офицеры фрегата Приметный располагаются в одном из них. С них берут шесть фунтов в день. Второй принадлежит выходцу из Америки, который говорит на английском и французском языках так же хорошо, как на испанском, и, кроме того, он в высшей степени приятный человек. Он взял бы с меня столько же, а я, однако, поселился здесь, о чем весьма сожалею, – признался ему Смит, открыто намекая на недостатки заведения Пепполы Беттонеки.

– Да, неудачно получилось, – ответил Антонио лишь для того, чтобы доставить тому удовольствие. В действительности он не знал, что сказать. Для него все было предельно ясно: он сменил бы пансион и все остальное, разве не из собственного кармана оплачивает он свое пребывание?

– Нам следовало бы разместиться в гостинице американца за шесть фунтов в день, вместо того чтобы платить сто двадцать девять долларов здесь; это просто грабеж, поскольку нам, кроме всего прочего, приходится оплачивать услуги цирюльника, не говоря о прочих мелких расходах, о которых не стоило бы упоминать, если бы не беспокойство, которое нам доставляет весьма неприятная хозяйка этого пансиона, – признался Джон Адамс вновь пришедшему, как будто тот мог ему чем-нибудь помочь.

Антонио молчал, пообещав себе замолвить словечко за североамериканца. Тот ему понравился, и он с уважением относился к его труду, о котором имел исчерпывающую информацию, но тогда он и предположить не мог, что Смит станет впоследствии, в 1797-м, вторым президентом Соединенных Штатов. Теперь он был им уже более года и останется по крайней мере до 1801-го. А тогда Антонио не подозревал, что сын его нового знакомого Джон Куинси Адамс[88]88
  Адамс Джон Куинси (1767–1848) – президент США в 1825–1829 годах.


[Закрыть], которому в то время было всего одиннадцать лет, станет писателем и тоже президентом Соединенных Штатов, шестым. Впрочем, об этом Антонио Раймундо Ибаньесу так никогда и не суждено будет узнать.

Оба они, Джон и Джон Куинси, а также Чарльз, другой сын Джона, которому в ту пору было девять лет, были вынуждены зайти в гавань Ферроля из-за пробоины в корпусе французского фрегата Приметный, на котором уже второй раз в этом году (первое путешествие Адамс совершил совсем недавно в сопровождении Франклина[89]89
  Франклин Бенджамен (1706–1790) – американский просветитель, государственный деятель, ученый.


[Закрыть]) они направлялись во Францию в надежде снискать поддержку своему делу. С ними прибыли Фрэнсис Дана в качестве секретаря делегации и Джон Тэкстер, который был помощником Джона в его адвокатской конторе в Бостоне, а теперь служил наставником детей и личным секретарем сего выдающегося общественного деятеля. Джереми Аллен выполнял обязанности слуги, обслуживая их всех, включая одиннадцатилетнего Самюэля Купера Джоннота, мальчика, следовавшего под присмотром Джона и собиравшегося остаться учиться в Европе.

Они быстро подружились. Антонио привело в Ферроль не какое-либо срочное дело, а всего лишь стремление разузнать обстановку, людей посмотреть и себя показать, а также нанести визит девицам в театр Николо Сеттаро; ему хотелось немного отвлечься от привычной монотонности брака с Шосефой. В конце концов он посетил оперу и комнаты в верхних этажах вместе с Джоном Адамсом, и тот пришел в изумление, увидав, как много морских офицеров являются поклонниками тамошнего бельканто и как мало дам присутствует на представлениях; удивило его и то, что феррольский оперный театр впервые распахнул перед зрителями свои двери девятью годами раньше миланского Ла Скала.

Поскольку в Ферроле Антонио ничем особенно не занимался, он смог посвятить Джону Адамсу достаточно времени, что в конечном итоге оказалось для него весьма полезным. В течение приблизительно двадцати дней они общались ежедневно, говоря обо всем, что представляло интерес для них обоих. Несмотря на свой крайне серьезный вид, Адамс был человеком любезным и вовсе не таким сухим, как можно было судить по его слегка высокомерной и весьма строгой манере держаться. У этого политика из Новой Англии был такой высокий лоб, что его можно было принять за начинавшуюся лысину, и он носил длинные волосы, спадавшие по обе стороны от лица, но это не придавало ему странного вида, как можно было бы ожидать при такой несколько нелепой прическе. Непременная улыбка, не то скептическая, не то насмешливая, постоянно играла на его мясистых губах, сжатых в легкую ироническую гримасу, которая несколько кривила их влево; эта гримаса часто отталкивала от него людей, боявшихся резких выпадов, которые могли выплеснуться через края этих губ. Его веки всегда находились как бы на полпути, будучи постоянно то ли полуоткрыты, то ли полузакрыты, и это придавало ему сонный и рассеянный вид, что еще более смущало собеседников. Надбровные дуги описывали полукружья, словно стремясь сомкнуться с мочками ушей, что подчеркивало непокорную чувственность этого человека, который уже достаточно способствовал тому, чтобы мир стал весьма отличным от того, чем он был ранее.

Их первый же совместный обед позволил Адамсу воздать хвалу достоинствам местной свинины и рыбы, но при этом похвастаться, что качество устриц в Массачусетсе гораздо лучше. Эти высказывания также произвели на Антонио положительное впечатление, ибо они свидетельствовали о том, что Адамс – человек объективный и знает во всем толк. Он все брал на заметку: от цвета камня, из которого построены дома в Ферроле и который напоминал ему тот, что использовался в Бэйнтри, его родном городке (гранит из Саус-Коммон-оф-Бэйнтри, если говорить точнее), до законных предписаний и принятых обычаев; и при этом он по любому поводу высказывал свои соображения, ограничиваясь в комментариях лишь тем, что диктовали ему хорошее воспитание и элементарная вежливость. От внимания Адамса не укрылись ни суровость монастыря капуцинок в Корунье, который они посетили вместе, ни деятельность суда, для ознакомления с которым ему пришлось присутствовать на двух его заседаниях; он испытал также вполне понятное любопытство, заставившее его познакомиться с представителями французской власти, нанести им всем по очереди визиты, что, впрочем, не помешало ему сделать то же и с испанскими.

Благодаря этой расположенности Адамса к общению с людьми Ибаньес познакомился с французским консулом в Корунье, с вице-консулом в Ферроле и со всеми остальными людьми, могущими представлять для него интерес, на поиски повода познакомиться с которыми у него ушла бы уйма времени, не случись этой счастливой встречи в пансионе Пепполы Беттонеки. Вышло так, что Антонио в те дни провел много времени в обществе янки и на него серьезно повлияли его речи, спокойные внешне, но удивительно страстные по сути своей.

Намерения испанцев в те времена были ориентированы на поддержание добрых отношений с французами и ирландцами, а следовательно, и с североамериканцами и разлад с англичанами. Губернатор Коруньи был ирландцем, и в городе стояли ирландские войска. Начальник порта тоже был ирландского происхождения, а представитель Соединенных Штатов, некий мистер Лэгоанеер, занимался в основном торговлей оружием, ему было поручено наиболее быстрым и надежным путем переправлять его в Новый Орлеан. Галисия вновь подвергалась мирному вторжению, единственной форме вторжения, которую она была согласна выдержать на протяжении всей своей истории, добиваясь перерождения пришельцев путем уподобления их себе; все остальные нашествия тут же получали отпор. Так случалось всякий раз, когда главари этих нашествий отваживались проникнуть на территорию далекого Галисийского королевства на краю земли, надеясь на силу оружия, а не на обычаи мирной торговли.

В те дни Галисия уже представляла собой тот бурлящий поток, что приведет в конце концов к войне за независимость[90]90
  Война за независимость – война, начавшаяся 2 мая 1808 года восстанием в Мадриде и завершившаяся в мае 1814 года изгнанием французов с территории Испании.


[Закрыть], Полуостровной войне, как назовут ее англичане, которая опять же начнется с Галисии, как начинались и другие войны на протяжении всей истории. Ферроль и Корунья кишели тогда английскими шпионами, как в другие времена они кишели французскими; это зависело от восприятия тех или других как друзей или врагов, что происходило в порядке чередования: в такие-то годы так, в другие наоборот. Такое уж было время. Эта поездка Ибаньеса в Ферроль оказалась, таким образом, просто фантастической и необыкновенно значительной.

Вильям Далримпл был еще одним человеком, с которым он познакомился во время этого путешествия, и лишь много позже Ибаньес узнал, что речь шла об английском шпионе, понявшем значение арсенала и береговых укреплений, по поводу которых Адамс также высказал ему ряд весьма уместных наблюдений, научив его созерцать и познавать свою страну глазами, которыми он никогда бы ее не увидел, не услышь он острых замечаний янки. Например, то, что открыло ему глаза на мнимую неприступность Ферроля, от которой, как объяснил ему Джон, не останется и следа, стоит только врагу осадить его с суши, со стороны окружающих его гор.