Текст книги "Синий кобальт: Возможная история жизни маркиза Саргаделоса"

Автор книги: Альфредо Конде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)

Воспоминание об этом перенесло Антонио в счастливые времена. Известие о прибытии огромного количества масла и вина, продаваемого по ценам, которые опрокидывали весь тогдашний рынок, доставило многим немалое удовольствие, хотя немало было и таких, кто в тот год полностью лишился дохода, а некоторые даже полностью разорились. Отдавая себе отчет в возможной опасности, Антонио приложил усилия, чтобы смягчить ее, продав все, что было возможно, оптовикам за пределами Рибадео и постаравшись таким образом не слишком затрагивать чьи-либо интересы в своем непосредственном окружении; на этих людей он рассчитывал в будущем, а гордость их осталась бы уязвленной на всю оставшуюся жизнь. Однако ему не удалось в полной мере справиться с этим. И все же большинство жителей Рибадео воспользовались случаем закупить масло по ценам, о которых никто и мечтать не мог еще за несколько часов до прибытия чудесного фрегата. Благодаря этому Антонио Раймундо Ибаньес превратился в популярного человека, выдающегося коммерсанта, живое воплощение всех достоинств теории меркантилизма, которую он отстаивал с самого своего приезда из Оскоса и которую, несмотря на возмущение немалого числа частных лиц, решил применить на практике. Таким образом, все то, что он читал в книгах и что так восхвалял брат Венансио, получило свое самое простое, обычное и благодарное объяснение. С тех пор в Рибадео знали, что в городке появился новый влиятельный человек. Жители были ему благодарны, но немало было тех, кто возненавидел его.

Полученная прибыль позволила Антонио более чем удвоить вложенную сумму, вернуть двенадцать тысяч песо хозяину Гимарана, оставить себе столько же, щедро вознаградить капитана Пидре, сделать кое-кому подарки и в течение целой недели во всех кабачках бесплатно угощать вином жителей города. Он приглашал их выпить своего вина, того, что он привез из Кадиса, и оно веселило сердца людей.

В тот год он закончил строительство дома, неоклассического особняка, в котором он теперь жил в Рибадео, женился на Шосефе и почувствовал себя настоящим мужчиной, успешным и счастливым. Ему было двадцать пять лет. Шел 1774 год. Сейчас Антонио Раймундо было приятно вспоминать об этом, ему хотелось найти повод, который позволил бы ему вновь отправиться к Лусинде, чтобы поведать ей обо всем этом. Но ему в голову не пришло ничего подходящего. Он был убежден, что ей не очень интересно то, что он ей расскажет, но что она будет слушать его, не мигая, пребывая все еще в ошеломлении оттого, что такой важный господин пришел поведать ей о своих делах. К тому же он понимал, что ищет единственно удовольствия, которое испытываешь, вслух предаваясь воспоминаниям, когда на тебя смотрят прекрасные, удивленные глаза и ты, зная, что твоим словам внемлют, ласкаешь юное тело, которое готово отдаться и настойчиво призывает тебя к себе вкрадчивыми, сладострастными и обольстительными движениями. Однако он не смог придумать причины, чтобы позвать ее к себе под предлогом отдать какое-нибудь распоряжение. В действительности же в каком-то уголке своей души, все еще терзаемой воспоминанием о недавних событиях в разрушенном Саргаделосе, он чувствовал, что ему никогда не следует встречаться с нею в доме, где проживают его супруга и все его дети.

Тогда он спустился по внутренней лестнице во двор, движимый стремлением посмотреть на строительство того, что было заявлено как колодец и что, возможно, таковым и будет в конечном счете (это зависело от того, обнаружится ли в глубине его вода), но что также служило началом подземного хода, ведущего в дом Лусинды. Он сам нарисовал, где следовало сделать отверстие, которое должно будет открываться на середине спуска к воде, рядом с лестницей из забитых в стену железных брусьев, – путь к свободе, как несколько дней тому назад, или к наслаждению, как этой ночью.

Он убедился в том, что работы уже начались. Приехавшие из Оскоса каменщики упорно рыли глубокий колодец, в котором не было никаких признаков воды. Они еще несколько дней будут заниматься этим, поскольку приблизительно на глубине шести метров им будет легче прорыть параллельный поверхности земли ход в направлении, указанном Ибаньесом; они отложат на время поиски воды, а позднее в конце концов обнаружат ее на глубине восьми метров, когда проход будет уже готов, и неожиданное появление воды окажется праздником, который они как следует отметят.

Антонио велел им, чтобы они все время рыли на норд-норд-вест, ни на градус не отклоняясь от того, что показывал врученный им компас, и чтобы раскидывали землю по двору, а также сбрасывали ее в выходивший к морю овраг, расположенный немного ниже каменной ограды, защищавшей дом с северной стороны, самой светлой. Они ни в коем случае не должны были рыть со стороны дома Лусинды, а лишь в направлении к нему, дабы предпринятое строительство никоим образом не стало известно и не дало повода для всякого рода догадок. Все каменщики были надежными людьми. Людьми его родственников Ломбардеро.

4

Чертежи Форстейна для установки подпорок в шахтах вновь оказались весьма кстати, на этот раз при строительстве подземного хода. Когда Ибаньес впервые прошел по нему, откликаясь на зов если не любви, то насущных потребностей, к удовлетворению которых настойчиво взывало тело, то смог убедиться в прочности, в надежности, исходившей от всего сооружения, он мог пройти там во весь рост, не испытывая никакой необходимости нагибаться. Это был превосходный подземный коридор.

Он прошествовал по нему весьма довольный, используя в качестве факела березовую и кленовую кору, ибо этих деревьев, особенно кленов, росло очень много в отрогах Шистраля, и ему доставляло истинное наслаждение освещать себе путь именно древесной корой, а не масляными лампадами или керосиновыми лампами, а также спермацетовыми свечами и прочими нововведениями; он освещал свой путь точно так же, как в детстве, когда ему приходилось покидать ночью дом в Феррейреле, чтобы дойти до дома Ломбардеро или просто спуститься в хлев и помочь матери принять роды у коровы и при прочих подобных событиях, в которых его отец обычно не принимал никакого участия.

На некоторых участках строительства пятидесятиметрового туннеля пришлось пробивать скалу, разрушая ее с помощью ударов камнедробильного молота и долота. Когда теперь он созерцал все это при свете факела, в нем росло чувство уверенности, возникшее сразу же, как только он открыл люк колодца и вошел в длинный проход, ведший к дому Лусинды, как будто по мере приближения к ней мир начинал обретать более внушительную плотность.

В течение всего времени, пока велись работы, Ибаньес зачастую отказывался спускаться, чтобы самому проверить ход работ. Он полностью возложил всю ответственность по сооружению туннеля на людей из Оскоса. Но было в этом и нечто еще. Он отказывался спускаться под воздействием некоего странного зуда, который он не отваживался подвергнуть анализу, стараясь и вовсе не размышлять о нем, будто не желая признавать за ним большую важность, чем на самом деле, а была она немалой, судя хотя бы по тому, какое значение он сам придавал этому.

Он отказывался спускаться в простодушном стремлении отрицать очевидность. Ту очевидность, что застигла его врасплох сейчас, когда он спустился по вбитым в стены железным скобам и открыл люк; она заставила его подумать, что вся его жизнь на протяжении почти пятидесяти истекших лет была сплошным, непрерывным рядом широких и удобных подземных переходов, по которым он двигался навстречу свету, будь то свет Просвещения или какой-то иной, более соответствующий элементарным желаниям человеческого существа.

Из света во мрак. И из мрака к свету. Словно тень. Проходы всегда были кратчайшим путем, и ему хватало благоразумия согласиться на то, чтобы другие шли впереди, открывая ему их. И в этом состоял его недюжинный талант. Его первый груз масла и вина принес ему более двенадцати тысяч песо прибыли, двенадцать тысяч дублонов, если вспомнить другое название этой монеты. Приблизительно девятьсот шестьдесят тысяч реалов. Годовой заработок двухсот сорока врачей. Это не означает, что труд врачей очень хорошо оплачивался, но такие деньги были более чем достаточными для того, чтобы с их помощью начать новую жизнь, не рассчитывая, однако, только на них.

Средства, которыми он воспользовался в своем восхождении от безвестности к славе, составляли капитал человека, чьими делами он управлял. Он действительно сумел снабдить свою первую коммерческую операцию всеми необходимыми атрибутами легальности. Да разве не стоило провернуть все именно так, если это позволило ему сохранить в тайне другие схожие авантюры, в которых он умножил свою прибыль путем укрывательства от налогов? Он всегда проявлял осмотрительность, и лишь в некоторых случаях его подводил характер. Характер, сокрытый в самых потаенных уголках его души, который, возможно, гораздо чаще, чем ему того хотелось, проявлялся в его взоре, извещая людей о том, какого рода дух заключен в его теле. Тот самый дух, что теперь влек его к ложу Лусинды. Он мог бы пройти к дому девушки по улице, и время от времени он, конечно, так и будет делать; не очень часто, чтобы не привлекать внимания, но и не слишком редко, чтобы люди особенно не задавались вопросом, с какой целью он привез ее в городок. Лишь поступая таким хорошо продуманным образом, он сможет отправляться туда всякий раз, как ему захочется: то проходя под землей, освещая себе путь факелом или керосиновой лампой, шагая из света во мрак, а оттуда снова к свету, то ступая по земле, по свежему воздуху, беззаботно, будто ему до нее и дела нет. Однако последним способом он почти не будет пользоваться, стараясь, чтобы его перемещения были сокрыты от посторонних глаз.

Короли пошли на то, чтобы разрешить судам заниматься каперством, это было одной из форм извлечения основанной на военном праве коммерческой выгоды, которую Ибаньес считал естественной для любого уважающего себя физиократа или приверженца меркантилизма, стремящегося идти в ногу со временем и поступать в соответствии с делами, к которым он призван. На войне как на войне, и так с самого начала. Все его торговые операции всегда тщательно планировались в соответствии с военной стратегией и точностью, равно как и военной дисциплиной. Разве не был он комиссаром флота?

Прибыль, полученную в результате своей первой кампании, он тут же вложил в схожие партии товара, которые он начал распределять по галисийским портам. Вскоре он понял, что, если хочет сократить траты и умножить прибыль, необходимо обзавестись собственным флотом, став судовладельцем и консигнантом своих собственных фрахтов. И тогда он приобрел его. Что это он вдруг, шагая по туннелю, вспомнил о своем штандарте? Он развевался, вернее, реял уже на первом его корабле, Проворном, шхуне водоизмещением сто тридцать кантабрийских тонн, то есть двести метрических тонн согласно недавно введенной десятичной системе, которая не имела особого успеха, ибо прежнее измерение с помощью больших кантабрийских бочек вполне соответствовало действительности.

На главной мачте Проворного был установлен марс, на котором и развевался на ветру его белый штандарт с красной каймой и вышитой в центре полотнища черным по белому греческой буквой Y его фамилии. Проворный мог взять на борт гораздо больше груза и двигался значительнее быстрее, чем любое другое из шестидесяти судов, приписанных флоту провинции Луго. Первыми, кто отдал дань его высоким достоинствам, были вице-консулы Франции, Швеции, Португалии и Англии, аккредитованные в Рибадео, люди, привыкшие созерцать, как корабли исчезают за горизонтом, и точно оценивать их. Поэтому он взял на себя заботу пригласить их на борт, дав им обед, который они, наверное, и теперь еще вспоминают, ибо он прекрасно знал, что они могут ему пригодиться в будущих делах. Ведь недаром же ежегодно в порт Рибадео входило более четырехсот иностранных судов, доставляя товары, среди которых нередко были и те, что предназначались лично ему.

Эта бригантина появилась еще до того, как совместно с Хосе Андресом Гарсиа он основал в Карриле Королевскую морскую компанию, дав в залог сто тысяч реалов. С тех пор он всегда старался держать свое собственное судовое предприятие. Королевская компания была создана во многом благодаря его убеждению, что всегда нужно иметь в постоянном распоряжении пару судов, занимающихся каперством, потом какой-нибудь невольничий корабль, а еще те, что занимаются вполне легальными и законно зарегистрированными делами, да сверх того несколько скрывающихся под чужими флагами. Укромная нора и свет, свет и снова нора. Откуда же еще было взяться этому изобилию звонких дублонов? Вот и сейчас, когда ему приходится заново отстраивать Саргаделос, как он смог бы сделать это иначе? Строительные работы зиждутся на его огромном капитале, приобретенном долгими годами забот и усилий – годами, что привели его сюда, в этот его новый, только что отрытый тайный проход, ведущий его теперь к Лусинде, единственному отдохновению за столько бесконечных лет.

По мере того как он шел к ней, этому своему лучику света, он вспоминал прошлое. Он размышлял над тем, как целыми днями, с тех самых пор как бежал из Саргаделоса, он неустанно занимался тем, что целиком посвятил себя задаче, которая, он сам толком не знал, то ли была совершенно напрасной, то ли таила в себе хоть какую-то пользу. Но что-то в ней все-таки было. Начать хотя бы с того, что уединение, которому он предавался добровольно, имело следствием желанное размягчение души, приятное душевное волнение, стремление заново прожить жизнь, которой он, по крайней мере так казалось ему до этого времени, собственно, и не жил в полном, надлежащем и точном значении этого слова. До сих пор смысл его жизни состоял исключительно в том, чтобы получать наслаждение, занимаясь одними только делами; иными словами, он не прожигал жизнь, как это всегда делал Бернардо Фелипе, не раз пытавшийся научить тому же и его, начиная с той первой, теперь уже далекой поездки в Ферроль. Временами Антонио предавался подобной жизни, в этом не было сомнений. Иногда в Мадриде, а также во время своих последующих поездок в Ферроль и походов в оперу; но это было не столько для того, чтобы действительно жить, извлекая из жизни все, сколько для того, чтобы немного передохнуть от предельной занятости деланием денег и строительством своего собственного мира. Мира, принесшего процветание этому краю, который он так сильно любил; ведь не все сводилось к тому, чтобы делать деньги.

Он далеко не сразу нашел Саргаделос и реку Шункос, полноводную и как раз отвечавшую его тогдашним экономическим возможностям. Река Эо была для него слишком большой, как, впрочем, и Масма, на такое он тогда не осмеливался. Нужно было уметь соизмерять свои возможности, и он все хорошо просчитал. Там были леса, необходимые для выработки древесного угля, с помощью которого плавили железную руду; там были также залежи каменного угля; была там и белая глина, чтобы наконец воплотились его мечты о фаянсовой фабрике; а неподалеку располагался причал Сан-Сибрао, и он даже построил проезжую дорогу с двухсторонним движением, по которой продукция доставлялась прямо к причалу, правда, ему пришлось проложить этот путь прямо под носом у этого чванливого Мануэля Педросы, горделиво восседавшего в своем дворце.

На Эо или на Масме, как, впрочем, и на Оуро, он никогда не смог бы построить водохранилище, которое он приказал соорудить на реке Шункос, и использовать воды этих рек так, как он использовал воды Кобо. Он быстро окупил строительство проезжей дороги, взимая плату с местных жителей, использовавших ее для своей собственной выгоды, чего никогда не простит ему Мануэль Педроса, которого он тоже заставил платить. И все-таки не все сводилось к тому, чтобы делать деньги, к этому страстному желанию, осуществить которое удается лишь немногим. Бернардо не захотел строить свой мир, отказался от этого, довольствуясь тем, чтобы жить в свое удовольствие в том мире, который достался ему по наследству; а вот Ибаньесу, которому ничего не досталось в наследство, пришлось строить этот мир самостоятельно. Бернардо решил, что лучшее его создание – это он сам, и жил для себя, ублажая свое тело, а вот ему, Антонио Ибаньесу, понадобилось целых полвека, чтобы во всей полноте открыть свое с помощью юного тела Лусинды. В чем-то его жизнь и жизнь Бернардо оказались весьма сходными между собой. Мысль об этом заставила его улыбнуться.

Если бы его спросили, он бы наверняка сказал, что за его жаждой денег скрывается не что иное, как горячее желание построить мир и управлять им в соответствии с воспринятыми принципами. И он действительно построил этот мир. Тот мир, который только что разрушили в Саргаделосе. Хорошо еще, что у него оставалось достаточно сбережений и много самых различных дел на ходу, чтобы он смог все восстановить. И он так и сделает, и чем быстрее, тем лучше. Никто даже не подозревает, какой огромный капитал он сколотил в свое время. Если бы они предполагали или если бы они только были в состоянии представить себе это, наверняка гонялись бы за ним, чтобы убить, но уже не шесть тысяч жителей, подстрекаемых священниками и идальго с согласия судей, а также вторых и третьих лиц при дворе, а многие тысячи людей, созванных звоном церковных колоколов. Однако время еще не было упущено, и он готов был показать себя хозяином и господином в умении радоваться жизни, пусть даже и таким вот образом.

Он облокотился о стену и подумал, что нелишне было бы сделать по всей длине прохода нечто вроде чуланов или стенных шкафов, в которых можно было бы прятать оружие и съестные припасы; а также двери, ведущие в тайные кладовые, где можно было бы хранить золото, которое поможет ему дожить до конца дней своих, вновь и вновь поддерживая Саргаделос, какие бы бедствия ни обрушились на него в будущем. А в том, что они обрушатся, он был уверен. Ему подсказывала это интуиция, а интуиция никогда его не подводила. Он прикажет, чтобы сделали потайные шкафы, а за ними кладовые, следует продолжать выстраивать свой теневой, подпольный мир, чтобы поддерживать другой, мир света, который станет светить всем вокруг: света Просвещения, что избавит его землю от невежества, в которое погружают ее идальго, держащиеся за свои привилегии и земельную ренту.

Он продолжил путь. Он действительно трудился не покладая рук. Его бригантина, первая из полудюжины последовавших за ней, помогла ему сделать явью мечты Хоакина Сестера, когда в том же 1774 году он приехал, чтобы возглавить Учебный фабричный дом в Рибадео, назначенный Карлосом III, который освободил его от обязанностей на керамическом заводе в Талавере[82]82
  Талавера – город близ Толедо.


[Закрыть]. Именно Хоакин Сестер обучил его секретам выделки льна и увлек красотой фаянса. Хоакин умер два года спустя, и Фабричный дом пришлось закрыть. Это был человек маленького роста, но высокой мечты, живший недолго и уединенно, но Антонио сумел воспользоваться трудом первопроходца, вдохновлявшего его мечтами и своей дружбой, за которую он и теперь был ему благодарен.

Он вновь улыбнулся, вспомнив, как все начиналось. Священник прихода Вила-Осенде, Антонио Мирамонтес, вступил с ним в открытую вражду из-за того, что он взял на работу сорок восемь девушек, ссылаясь сначала на страх родителей по поводу того, что, когда они пройдут обучение, их отправят далеко от дома, а затем, поскольку их никуда не отправили, на свой собственный страх, поскольку «самым плачевным было то, что их, дабы они не испытывали страха, все время сопровождали юноши» и они оставались «ночевать где попало, подвергаясь плотскому искушению». О, Церковь, она всегда думает лишь об одном!

Когда Сестер умер и фабрика закрылась, он воспользовался знаниями многих прошедших там обучение девушек, раздав им двести тринадцать ткацких станков, чтобы они на дому пряли лен, которым он снабжал их. Каждую неделю он распоряжался забирать у девушек плоды их труда, а также взимать плату за аренду примитивных механизмов и проценты за кредит, предоставленный им, с тем чтобы они могли закупать лен, который он же им и продавал. Розданные и используемые таким образом станки в конечном итоге стали производить триста вар ткани в год. Ибаньес довольно улыбнулся, вспомнив, что для того, чтобы выткать такое количество вар, требовалось пятнадцать тысяч кинталов[83]83
  Кинтал – мера веса, в Испании равная 46 килограммам.


[Закрыть] льна и столько же конопли, то есть семьсот пятьдесят тысяч килограммов того и другого, в целом полтора миллиона, которые он доставлял на своих собственных судах из России. В Мадриде эти полотна до сих пор называют «Корунья» или «Вивейро», такова была их слава.

И вот настал момент начать сооружение в туннеле тайных кладовых, где можно спрятать деньги, заработанные в тысяче торговых битв, таких как битва за лен и многие другие, чтобы уберечь себя от потрясений в будущем, обеспечить старость и быть уверенным в продолжении всего, когда его уже не будет в этом мире. Принимая это решение, Антонио Раймундо идет навстречу своей самой близкой судьбе – девушке из Оскоса с перламутровыми грудями и ласковой улыбкой.

В те далекие начальные времена, которые вспоминает Антонио, направляясь под землей к дому Лусинды, в Рибадео было построено шестьдесят новых домов, и восемьсот новых жителей пополнили городской список. И все благодаря ему. Это было неплохое, просто великолепное дело. Торговля породила богатство, богатство привело к прогрессу, который привлек новых людей, прибывавших, чтобы покупать необходимые товары, и в этой бесконечной цепи он, новое божество, поклоняясь Меркурию, превращал в золото почти все, чего касался. Однако он вовсе не был Мидасом, он был всего лишь создателем миров. И теперь он вновь продолжил путь. Ни клерикалы, ни идальго так и не простили его. Они и не ведали ни о чем, ну разве что, возможно, были в курсе акции, которую он со всем упорством начал проводить в жизнь; а он вызволял из их когтей владельцев отданной в залог земли, с чем идальго никак не смогли смириться. Антонио покинул подземный ход, осторожно открыл дверь и проник в дом бесшумно, как это бывает в тех случаях, когда люди имеют обыкновение говорить шепотом, хотя в этом нет никакой необходимости, если принять во внимание характер беседы и уединение, в коем пребывают собеседники.

Когда он вошел в кухню, Лусинда как раз начинала читать Символ веры возле очага. Она произносила молитву вслух, устремив взгляд в огонь, и Антонио не осмелился потревожить ее.

Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного, Иже от Отца рожденного прежде всех век. Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Им же вся быша. Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася. Распятого же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна. И воскресшаго в третий день по Писанием. И возшедшаго на небеса, и седяща одесную Отца. И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Его же Царствию не будет конца. И в Духа Святаго, Господа, Животворящаго, Иже от Отца и Сына исходящего, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и славима, глаголавшаго пророки. Во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь. Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых, и жизни будущего века.

– Аминь, – сказал Антонио, как только она закончила произносить это исповедание веры на священном языке, выученное наизусть по причине многократного повторения, застав ее тем самым врасплох.

Он вошел в дом, медленно приоткрыв дверь, ведущую в подвал жилища, служивший также погребом, где хранились бочонки с вином, один из них с мускателем, и еще картофель и окорока, связки лука, чеснока, фляги с вишней, настоянной на водке, и даже колбасы, предварительно надлежащим образом прокопченные, которые, по мнению Лусинды, лучше сохранялись именно там. Антонио мимоходом взглянул на них, продвигаясь при свете факела, прежде чем зажечь керосиновую лампу, стоявшую на деревянном корыте, служившем солильней. Красный цвет колбас казался более темным, если смотреть на них при свете лампы; Антонио тут же направил ее свет на потолок, с которого свисала доска, где на недосягаемой для крыс высоте были разложены сыры. Это полный достатка дом, сразу видно. Он поднялся по ступенькам каменной лестницы, ведущей на первый этаж, чтобы застыть в удивлении, внимая сей мольбе в устах Лусинды, изложенной на правильной, красиво произносимой латыни, с блаженством, которое вполне можно было бы назвать осознанным, хотя оно вовсе не было таковым, ибо отвечало отнюдь не религиозным намерениям: Лусинда варила яйца всмятку, а известно, что лучше всего они получаются, если оставить их кипеть ровно столько времени, сколько требуется для прочтения Символа веры.

– Боже святый! – произнесла в ответ Лусинда, делая вид, что напугана гораздо больше, чем это было в действительности.

Антонио подошел к ней и обнял, сделав это так, чтобы формы ее тела прильнули к его телу, левой рукой сначала надавив на бедро, потом скользнув к ягодицам, продолжая слегка надавливать на бедро; правая же рука в это время легла на спину и подталкивала торс девушки к его телу, пока он не ощутил на своей груди выпуклости двух горных серн и тела их не слились воедино. Тогда она тихонько вздохнула, высвобождаясь из его объятий.

– Хочешь яйца? Я готовила себе ужин, – предложила она; и он согласился.

Он был голоден. День ушел на отправление и получение посланий из Саргаделоса, визиты к властям, имевшим отношение к искам, которые он предъявлял в связи с катастрофой, а также на постоянно терзавшую его борьбу между необходимостью его немедленного присутствия в Серво и любопытством, выражавшимся в желании пройтись по только что завершенному проходу, ведущему в его новый рай. И вот он сделал это, он только что преодолел полсотни метров его длины и теперь чувствовал себя совершенно счастливым. Строительство завершилось с соблюдением всех мер предосторожности, гораздо раньше, чем он предполагал, полдюжины каменщиков из Оскоса работали без отдыха день и ночь. Он был счастлив. Теперь он мог ехать в Саргаделос.

На ужин был французский хлебный суп, жаркое из говяжьей грудинки в томатном соусе, овощная похлебка с салом, пара жареных голубей и цыпленок, яйца всмятку, ломти ветчины, а на десерт груши в сахарном сиропе. Потом они поднялись, и она направилась к лестнице, ведущей на второй этаж. Антонио последовал за ней. Когда он приблизился к ней, она поднесла руку к его мошонке и потянула, со смехом увлекая его к постели.

5

Он уже собрался было на обратном пути домой пройтись по улицам, все еще влажным из-за необычных заморозков, вдруг наступивших в июне. Ему хотелось насладиться свежестью утра, чистым прозрачным воздухом, принесенным северным ветром, первым светом наступавшего дня, запахом скошенной накануне травы и тонким ароматом цветущих садов; но потом решил, что лучше возвращаться той же дорогой, что привела его сюда. И он вновь прошел подземным ходом. Его охватило ощущение безопасности, на что он не преминул обратить внимание, вспомнив о другом подземном коридоре, которым он в свое время воспользовался, чтобы покинуть Саргаделос. Придется ли ему когда-либо пройти и по этому, новому, в подобных обстоятельствах? Ему не хотелось верить в это. Как бы там ни было, оба вели его к жизни. Как тот, что вел к свету на лугу Собрадело, так и этот, приводящий его в объятия Лусинды.

Со дня свадьбы и вплоть до недавнего горького апреля вся его жизнь представляла собой череду, непрестанную вереницу событий, целыми и невредимыми крепко запечатленных в памяти. У него не могла даже зародиться мысль о том, что когда-нибудь он окажется в этом море света, кое являла собой любовь на пороге пятидесятилетия. Он должен был признать, что его жизнь была нескончаемым чудом, неописуемым изумительным потрясением и что он сумел насладиться почти всем, за исключением как раз того, что вкусил лишь теперь благодаря юному девичьему телу и тем чувствам, что возникали в самой глубине его сердца. Было ли любовью то, что он испытывал сейчас? Он не мог утверждать это наверняка, ведь он всегда занимался иными делами, но пришло нечто, что неожиданно захватило его целиком, и он жил теперь словно в мире чудес.

В 1775 году Джеймс Уатт запатентовал паровую машину, изобретя параллелограмм двойного действия и присоединив его к конденсатору; тогда же был обнародован закон, запрещавший импорт скобяных изделий из-за границы, что тут же сделало очевидной выгоду всяческих работ, связанных с железом, начиная с тех, какие Антонио наблюдал в детстве в сельских кузницах. Но их следовало вести с применением новых технических достижений. Этим он и стал заниматься.

В те времена любовь составляла одну из супружеских обязанностей. Она лишь слегка отвлекала его от дел и не имела ничего общего с теми утехами, на которые были так щедры девицы из театра Николо Сеттаро. Но, возможно, дабы наградить его за самоотдачу, жизнь предоставила ему все, о чем он мечтал, сам того не подозревая, ибо, как известно, человек узнает о своих грезах, лишь пробуждаясь от них. Поэтому он никогда не пренебрегал ничем из того, что предлагала ему жизнь. И если для достижения поставленных целей ему пришлось в свое время наложить арест на имущество ткачих, которые оказались не в состоянии погасить заем, теперь он наложит арест на свою душу, дабы Саргаделос стал не просто тем, чем он был, но чем-то более грандиозным и прочным, воплощением всех тех страстных желаний, что посеял Сестер в его все еще мятущемся юном сердце. Лусинда не будет для него всем. Никогда. Он призван построить мир. И управлять им. А посему он вновь предался мечтам, чтобы в мечтах воздвигнуть его.

Рядом с казармой, по другую сторону от канала, вода которого будет вращать мельничное колесо, перемешивая массу из полевого шпата, кварца и белой глины, он возведет фаянсовый завод, ибо интуиция подсказывала ему, что рынок Бристоля может быть значительно превзойден продукцией Саргаделоса, как это уже произошло с котлами и инструментами. Сестер умер в семьдесят шестом году, оставив ему в наследство уже налаженную торговлю льном и мечту о производстве фаянса, передав Антонио все, что ему было известно на этот счет, а знал он, благодаря опыту управления керамической фабрикой в Талавере, совсем немало.

Именно с тех пор Антонио Ибаньес замыслил грандиозное будущее, к сооружению которого он приступил в Саргаделосе и которое совсем недавно потерпело крах. Теперь он замыслил реконструкцию и ощущал в себе достаточно сил, чтобы начать строительство керамического завода, используя галисийскую белую глину, исключительную, единственную в своем роде, если верить Сестеру. А он никогда в Сестере не сомневался.