Текст книги "Синий кобальт: Возможная история жизни маркиза Саргаделоса"

Автор книги: Альфредо Конде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)

Когда он вновь поднимает глаза, то обнаруживает, что снова карабкается на вершину Бобиа, удаляясь от моря, опять направляясь в Оскос, и он вновь бросает взгляд на большой дом Вишанде. В другую дверь теперь выглядывает девушка, знаками показывающая ему, чтобы он возвращался к морю, снова к морю. И он ее слушается. Поворачивает и направляется в сторону Рибадео. Теперь он идет с опущенным взглядом, спрашивая себя, почему ему грустно, если весна опять в разгаре, до тех пор, пока внутренний голос не говорит ему, что над крышей уже нет никакой ночи, но чтобы он продолжал смотреть вниз, потому что на дороге он найдет камень, который будет служить ему талисманом. И во сне Антонио понимает, что талисман необходим ему и что он должен сохранить его, даже если он будет грязный и черный, а не отшлифованный и блестящий, ибо талисман – это гагат[35]35
  Гагат – каменный уголь глубокого черного цвета.


[Закрыть]. Тогда он оборачивается и громко кричит:

– Как тебя зовут?

Девушка просовывает белокурую головку в дверь и отвечает ему:

– Меня зовут Лусинда.

И во сне Ибаньес спрашивает себя, действительно ли таково имя спящей рядом с ним девушки, потому что он не помнит, чтобы спрашивал ее об этом. Быть может, она сама назвала его, а он и не заметил, как оно проскользнуло под дверью его чувств.

9

Когда Антонио просыпается, девушки уже нет в постели. Ибаньес догадывается, что уже не очень-то рано: сквозь неплотно прикрытые ставни бьет солнечный свет. Луч проникает через щель между створками, извещая своим ярким светом, что солнце уже, должно быть, высоко. Антонио Ибаньес встает с постели и, завернувшись в простыню, чтобы не замерзнуть, подходит к окну отодвинуть задвижку, которая закрывает ставни. Солнце светит, но оно стоит не так высоко, как он предполагал. По-прежнему завернувшись в простыню, он покидает спальню и проходит на кухню. Там гораздо теплее. На одной из кадок он видит приготовленную посуду и берет чашку, чтобы налить себе немного овощной похлебки. Когда он был ребенком, он нередко завтракал вареной картошкой с солью и иногда съедал немного похлебки, сдобренной жиром. Он отрезает огромный, толстый ломоть от ковриги ржаного хлеба и, взяв из глиняного горшка сливки, намазывает на хлеб, а сверху посыпает сахаром. Присев у огня, он начинает поглощать хлеб. И тут появляется девушка, свежая, словно только что сорванное с дерева яблочко.

– Как тебя зовут?

– Меня зовут Лусинда, сеньор.

– Подойди сюда, Лусинда.

Девушка подходит к нему, и Ибаньес сажает ее на левое колено, прижимая к себе. Какое-то время он обнимает ее, раздумывая, поблагодарить ли ее за вчерашнее или не говорить ничего: в конце концов, речь идет всего лишь о служанке и следует соблюдать дистанцию.

Съев хлеб, он слегка отталкивает Лусинду и берет чашку с похлебкой, которая уже остыла. Пьет ее, и всякий раз, как на поверхность всплывают нарезанные овощи, он вооружается ложкой и разминает их, чтобы все опять стало жидким… В конце концов он допивает уже едва теплый остаток. Пока он занимался поглощением похлебки, Лусинда вошла в комнату с кувшином горячей воды и поставила ее рядом с лоханью; Антонио после завтрака обмывает тело, а после неторопливо вытирается теплым влажным полотенцем. Потом он одевается.

Когда он спускается и входит в дом двоюродного брата, который давно уже ждет его, тот встает, здороваясь, на его губах играет заговорщическая улыбка.

– Ну что, отдохнула твоя голова за счет того, что хорошенько потрудилось тело? – говорит он слегка насмешливо.

Антонио Ибаньес многообещающе улыбается и, приблизившись к нему, протягивает руку и хватает за яйца, крепко сжав их.

– Ай-ай-ай! – кричит Шосеф. – Отпусти, негодяй, отпусти немедленно!

Но Антонио Ибаньес-и-Гастон де Исаба Вальдес не собирается этого делать и лишь все сильнее сжимает их, одновременно выкручивая.

– Повторяй: «В следующий раз я сначала спрошу…»

Шосеф ничего не повторяет, но кричит все громче и жалобнее.

– Повторяй: «В следующий раз…»

Скорчившись от боли, Шосеф упорствует:

– А что, тебе было плохо, мой повелитель?

– Очень хорошо, спасибо; но повторяй за мной: «В следующий раз…»

Боль такая сильная, что Шосеф начинает мешать смех со слезами, жалобные стоны с приступами хохота, и оба, спотыкаясь, движутся по комнате, но Антонио не отступает, пока Шосеф не начинает твердить как молитву:

– В… сле-ду-ющий… раз… по-про-шу… разрешения…

Тогда Антонио Ибаньес выпускает свою добычу и слушает, как, все еще корчась от боли, брат говорит ему:

– Да, но, если я это сделаю, ты же не проснешься таким настоящим мужиком, каким проснулся сегодня.

Антонио внутренне соглашается и спрашивает его:

– В обмен на что ты мне ее уступаешь?

Он уже почти что готов был спросить, сколько он за нее хочет, но тут решил, что это может оказаться оскорбительным для Лусинды, и он передумал; но даже и в таком виде вопрос кажется ему не подобающим достоинству девушки. Шосеф смотрит на брата и видит в его глазах твердую решимость забрать ее с собой.

– Ты же знаешь, все, что есть в этом доме, – твое. Если она захочет, забирай ее с собой; у меня есть все, что мне нужно, а если мне будет не хватать второй служанки, найду другую.

Шосеф сказал это совершенно естественно, особенно не задумываясь, позволив чувствам говорить за него. Так происходит довольно часто, и мы вдруг открываем наши собственные мысли по мере того, как высказываем их; хотя на самом деле это почти никогда не является для нас неожиданностью, и единственное, что нас удивляет, – это беглость речи, быстрота, с какой мы не задумываясь выражаем чувства, которые легко и беспрепятственно выплескиваются наружу. Шосеф искренне любил Антонио Ибаньеса, и он никогда не отказал бы ему ни в чем. А потому он позволил прорваться наружу чувствам, размышляя при этом, что совершенно не может понять того восторженного состояния, в которое, как он заметил, успел всего за какие-то несколько часов погрузиться его родственник, ибо в конце концов Лусинда всегда казалась ему пресной, не очень искусной и даже слегка ленивой в постели. Любовные дела чрезвычайно запутаны, снова впопыхах подумал закоренелый холостяк и уже готов был отметить это, схватив своего брата за яйца. Но ему показалось, что это будет уже чересчур, и он воздержался, правда не без некоторого сожаления.

После столь удачно заключенной сделки Антонио Ибаньес, весьма удовлетворенный тем, каким боком поворачивается к нему жизнь, послал в Саргаделос двух своих людей, во-первых, с сообщением для семьи, что с ним все благополучно, и, во-вторых, с приказом, чтобы в случае, если на литейном производстве еще не восстановлен порядок, они немедленно возвращались с известиями. Впрочем, если все в порядке – тоже. Но что в любом случае жена и младшие дети должны отправиться в Карриль, расположенный неподалеку от Вилагарсии-де-Ароуса, дабы разместиться там в доме его компаньона Андреса Гарсии, пока не забудется все, что им довелось пережить, а сам он вернется, когда поймет, что все под контролем, и будет ждать их в особняке, который он построил в Рибадео, рядом с ярмарочной площадью, немного выше дворца Гимаран, где начался тот бег с препятствиями, что вновь привел его в Феррейрелу; или же он будет ждать их прямо в Саргаделосе, который до тех пор останется на попечении старшего сына, а также его свояка. Он отдал приказ почти наспех, но решил уже ничего не исправлять и не давать никаких дополнительных разъяснений.

Часть своего третьего утра в Оскосе он провел на площади Кинта, на каменной скамье, которая некогда принадлежала его отцу, а теперь перешла к нему, беседуя с мужчинами из домов Брихиде и Пенафонте, а также с главой дома Манильо, который прибыл немного позднее, будто боясь упустить возможность на равных поговорить с хозяином дома Феррейрелы; еще он побеседовал с хозяином Нового дома, что переехал жить сюда, чтобы, как говорили, поддерживать жилым (как будто Шосеф этим не занимался) дом своего двоюродного брата, сына Антонии, которую многие продолжали называть Каетаной; это очень удивило Антонио и навело его на мысли о том, что, видимо, поскольку Шосеф вступил уже в преклонный возраст, приближающий его к концу жизненного пути, стервятники поспешили воспользоваться наследством, которое он оставит.

Они все говорили и говорили, а Антонио тем временем размышлял, следует ли ему оставить картину в погребе, в укромном закоулке, где, упаковав должным образом, ее можно будет уберечь от мышей и прочих напастей. Скорее всего тепло от очага изгонит оттуда сырость, и потом, если схоронить ее там, это будет своего рода символический акт, который напомнит ему о том, что – он уже знал это наверняка – из этого дома он выйдет другим человеком. Он не ошибался, и единственное, что ему еще нужно было узнать, так это в чем именно будет состоять новизна: в укреплении или в смягчении тех склонностей, которые он развивал в себе до сих пор.

Беседуя с соседями, Антонио мысленно изучал расположение погреба и представлял себе тот укромный уголок, пока наконец не решил вновь увезти с собой творение Гойи, чтобы выставить его сначала в парадной зале дворца в Рибадео, а потом, кто знает, может быть, опять в Саргаделосе, если воплотятся в жизнь все те планы, что он замыслил с самого момента своего бегства из Серво.

Когда настал час обеда, все встали и направились в дом Шосефа. Лусинда обслуживала их, не давая своим поведением ни малейшего намека на то, что произошло этой ночью, и Антонио уже было подумывал о том, чтобы позвать ее к себе, когда наступит время сиесты, но предпочел подождать.

Во время десерта он сообщил Шосефу, что ему очень хотелось бы назавтра пригласить на обед главных членов муниципального совета, но он боится, что ни его дом, ни дом Шосефа не смогут всех их вместить, а потому лучше было бы сделать это в Новом доме Феррейрелы.

– Что, прямо так скоро? – спросил его Шосеф.

– И завтра же я хочу отправиться в Рибадео.

– Завтра, да ты с ума сошел! – упорствовал Шосеф, обеспокоенный близостью отъезда, который ему бы хотелось отсрочить.

Антонио подумал, прежде чем ответить. Действительно, это было уже слишком: приготовить еду на такое количество человек за один день да еще и уехать сразу после обеда.

– Ты прав, послезавтра.

– Послезавтра? Да ты совсем голову потерял! – не унимался Шосеф.

– Ну хорошо, уеду, когда хочешь ты, идет?

– Идет, – согласился Шосеф, теперь он был доволен.

Антонио начинал терять терпение. Поначалу ему вовсе не казалось чем-то особенно сложным приготовить обед на столько-то персон за один день, но в конце концов он решил подчиниться тайным желаниям Шосефа.

– Знаешь, Шосеф, будь у тебя коровы, я бы сегодня после обеда отправился их пасти.

Он думал удивить брата, сообщив ему о своем искреннем желании. Совершенно неожиданно его охватило желание даже не столько отправиться пасти коров, сколько вновь открыть для себя свежесть лугов, свет, опустившийся на землю под каштанами, на которых уже, должно быть, появляются первые свечи соцветий, что покроют ветви в июне, а также нежный шум журчащей в ручьях воды.

– Ты определенно утратил разум, разве ты не знаешь, что есть вещи, которые для тебя теперь запретны? – прервал его мечты брат.

– Но не все же, не все. Только некоторые, – изрек наконец хозяин Саргаделоса.

Антонио смирился с отсрочкой своего отъезда с гораздо большей легкостью, нежели он мирился со свидетельством неумолимого течения времени. Сердце его было исполнено благодарности, и в те мгновения, как и во многие другие, для него была приемлема любая мысль брата, за исключением утверждения, что некоторые виды деятельности в этом мире уже для него невозможны и никогда более не будут возможны. И тогда он решил отправиться в луга один, и он понял, что ему очень хочется отправиться туда с Лусиндой, хотя он уже начал подозревать, что и это тоже вряд ли будет возможно.

10

В этот вечер Антонио оставил Лусинде достаточно времени, чтобы сделать первый шаг к близости, предупредив Шосефа, причем весьма настоятельно, чтобы тот ее ни к чему не принуждал. Когда он наконец решил отправиться в постель, девушки уже давно ушли из кухни и нигде не было слышно никакого шума. Устав от долгого напряженного ожидания, Антонио поднялся, исполненный волнения, и пожелал своему двоюродному брату спокойной ночи.

В глубине души, хоть он и не противился желанию Шосефа задержать его дома, в глубине своего существа он уже знал, что, не вмешайся Лусинда, он скорее всего, устав от бездеятельности, уже отправился бы обратно и что идея пригласить в гости наиболее знатных земляков была не чем иным, как бесхитростным способом задержаться в Феррейреле, предоставив девушке возможность обдумать и самой решить то, что они с Шосефом уже решили за нее; что-то внутри него, возможно осмотрительность, которая не покидала его на протяжении всей жизни, говорило, что так будет лучше. Когда он оставил Шосефа и пришел к себе на кухню, Лусинда уже сидела там на табурете у двери и, как он радостно отметил, ждала его. Увидев его, девушка встала, а он спросил ее:

– Ты не заходишь? Вчера ты это сделала.

– Вчера было другое дело, – ответила Лусинда. – Мне заходить сегодня?

Она не хотела говорить ему, что видела, как он выкручивает яйца своему брату, требуя от него обещаний, что в следующий раз тот будет спрашивать разрешения, и еще меньше ей хотелось признаться, как страстно она ждала его приказа войти.

– Только если ты сама этого хочешь, – сказал он.

Когда она это услышала, сердце ее беспокойно забилось, хотя она и не осмелилась объяснить себе причину этого трепета; но что бы это ни было, она успокоилась и почти готова была признаться себе, что ей нравится, как ведет себя этот мужчина, обладающий страшной силой, такой огромной, что в любой момент может вырваться из подчинения.

Девушка вошла в спальню, и он дал ей время раздеться, прежде чем вошел и разделся сам.

Когда он проснулся, ее опять не было рядом; но след, оставленный на постели ее телом, был еще теплым, и Антонио понял, что встала она недавно. Ночь была щедра, жизнь была щедра к нему. Ему не понадобилось никакой помощи, он с самого начала ощутил силу своего тела и почувствовал немедленный призыв овладеть ею, но она сумела отсрочить соитие, сначала лаская его, потом отстраняясь, пока желание не стало таким неудержимым, на какое Антонио даже не считал себя способным. Потом они заснули. Теперь он вспоминал, как ее ладони гладили его тело, скользя по нему, будто пытаясь вылепить по-новому, заставляя его содрогаться не то от нежности, не то от наслаждения, возбуждая в нем чувства, воспоминания о которых относили его к далекому прошлому, к первому опыту, пережитому благодаря щедрости Пепоны Беттонеки, или тем услугам, что так ловко оказывал Николо де Сеттаро; но теперешние его чувства обрели некий новый, неведомый прежде оттенок такой нежности, в какой он даже не осмеливался себе признаться.

Ибаньес закрыл глаза и какое-то время лежал так, восстанавливая в памяти прошедшую ночь и сравнивая ее с последними ночами, проведенными с Шосефой Лопес де ла Прада, матерью его десяти детей, пока в спальню на цыпочках не вошла девушка в поисках кувшина. Тогда он что-то пробормотал и притянул ее к себе. Она не сопротивлялась. Он собрался было раздеть ее, но тут вспомнил, что, несмотря на десятерых рожденных от него детей, ему так ни разу и не довелось увидеть Шосефу Лопес де ла Прада обнаженной; тогда он сказал себе, что и теперь вполне можно сделать так же, и овладел Лусиндой поспешно и торопливо. Когда все закончилось, она приласкала его и сказала:

– Было хорошо, но не наспех приятнее.

И тогда он понял, что сможет полюбить ее, что кроме нежности и ладоней, что опускаются ему на плечи, словно голубки, возможно, тут будет большое чувство, какого до этого самого времени на протяжении всей своей жизни он еще не испытывал, и его охватила какая-то неизведанная тревога, ощущение беззащитности и грусти.

Когда он встал, было еще раннее утро, и он собрался поохотиться на какую-нибудь дичь. На самом деле это был лишь повод свободно побродить по горам, вспоминая места детства, которые он собирался вновь покинуть через пару дней, может быть, навсегда, места, где он еще не был в предыдущие дни, где в детстве пас коров; но теперь он непременно навестит их, ибо охота – это занятие не для мальчика, но для мужа.

Он бродил и бродил по горам, сколько душе было угодно, но так ничего и не подстрелил. Когда кто-то попадал ему на прицел, он находил предлог избежать выстрела, словно в то утро он каким-то необъяснимым образом решил щадить жизнь. Он бродил по горным тропам и дорогам, по которым гоняли скот, и наконец направился к церкви, где вновь увидел деревянный крест, стоявший у входа и напомнивший ему о мессе, которую нескончаемо и нудно служили здесь в дни его детства, тянувшейся медленно и ужасно, что оставило на всю жизнь отметину в его душе.

В долгих странствиях по горам прошел почти весь день. Когда он вернулся домой, он был усталым и голодным и чувствовал во всем теле боль, которая назавтра отзовется ломотой. Время обеда уже давно прошло, но, зная об этом, он все же предпочел эти несколько часов свободы, чтобы беззаботно побродить там, где хочется, вдали от нежелательных встреч, неприятных людей и недоверчивых взглядов; он знал, что здесь, в горах, никто не будет ни о чем его просить и ни в чем упрекать. Когда он вернулся домой, Шосеф уже ждал его.

– Где тебя носило целый день? Я даже стал беспокоиться, – сказал он Антонио.

– Я ходил там, где обычно…

– Ты гуляешь, а я тебе готовлю праздничный обед.

Антонио так ни разу и не вспомнил об этом обеде и пробормотал, запинаясь, в ответ:

– Дружище, и не говори… большое спасибо.

– Да, но нам надо поговорить; лучше бы ты не прибегал к моим услугам. Придет совсем немного народу, многих не будет.

Антонио Ибаньесу не пришлось делать особых усилий, чтобы скрыть свое удивление: он давно привык не выдавать своих чувств. Он не спросил о причинах и не стал раздумывать о том, что это могло означать.

– Мне нужен список тех, кто отказался.

Шосеф знал, чем это может обернуться для отказавшихся, когда настанет другое время и им что-нибудь понадобится.

– У тебя он будет, – тем не менее ответил он.

– И еще мне нужен список тех, кто придет по принуждению, – настаивал Ибаньес.

Шосеф выжидательно посмотрел на него:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Что я хочу знать, кого тебе пришлось уговаривать.

– Таких очень мало.

– Вот я и хочу знать, кто это.

– Ты будешь знать.

– И на тот случай, если мне изменит память, я хочу также иметь список тех, кто придет по собственному желанию.

– Он у тебя тоже будет.

– Ведь только из-за них мы не посылаем этот обед к черту.

– Как будто от тебя можно было ожидать чего-то другого, – ответил ему Шосеф, считая вопрос закрытым.

В глубине души Антонио Ибаньес, насколько смог, смирился с оскорблением. Для такого короткого времени этого было более чем достаточно для оскорбления его гордости: сначала бунт на литейном заводе, теперь презрение земляков; презрение после того, как там, возле церкви, он почувствовал, что его любят и уважают, и после того, как он познал любовь Лусинды. Именно поэтому теперь потребовалось двойное усилие, чтобы принять это унижение. То, что произошло на заводе, можно было отнести на счет производственных вопросов, методов ведения работ, такое может случиться с любым предпринимателем, который занимается производством, требуя определенных усилий от своих рабочих, привыкших работать спустя рукава; можно было воспринимать это как столкновение поставленных на кон интересов многих людей: сельских идальго, церковников, тех же крестьян, которые пока получали за поставки то, что считали справедливым, ничего больше и не требовали. Но здесь это было проявлением ненависти, родившейся скорее всего из зависти, презрением, питаемым предполагаемой слабостью земляка, которого они наконец-то видели побежденным, вновь поставленным на свое место, вновь оказавшимся на их уровне.

– Скажи ему, что я приглашаю его к себе, когда ему будет угодно.

Так говорили многие из приглашенных, обуреваемые гордыней и высокомерием, долгие годы дремавшими в них, и Шосеф знал, что это касалось также и его, ибо он влез туда, куда его никто не звал.

Ему нужно было бы послать обойти дома земляков слуг из Нового дома, дабы самому не подвергаться этим столько лет ждавшим своего часа обидным выпадам в адрес представителей его племени, племени Ломбардеро, превратившихся из крестьян в часовщиков и заимодателей. Поэтому он нисколько не сомневался, когда Антонио попросил его составить списки. На всякий случай он уже сделал это в своей «амбарной книге», дабы сохранить память о полученном оскорблении.

В Оскосе существовал обычай регистрировать в специальной книге все, начиная от продажи и покупки земли до расходов на продовольствие, сведений о выданных и взятых для чтения книгах, о ценах на одежду, о заключенных браках, о стоимости семян и полученных урожаев, равно как и о погоде во время сева. В каждом доме была своя книга, и в его обязанности входило заполнение книги в Новом доме, а также в маленьком домике, что он построил рядом с домом своего двоюродного брата. Именно в последней он и сделал запись с точным указанием всех сведений, касающихся нанесенного оскорбления, но сегодня вечером он составит еще один список.

Перед ужином Антонио позвал еще двоих из сопровождавших его и велел им отправиться в Рибадео и заняться там подготовкой домика, что стоял рядом с его дворцом, ближе к ярмарочной площади, неподалеку от городских ворот, как раз между площадью, домами идальго и его дворцом. Он хотел, чтобы дом подготовили, с тем чтобы в нем можно было должным образом разместиться. Он уже предусмотрел, кто будет там жить.

– Вы выйдете завтра на рассвете, и никому об этом ни слова.

Затем они с Шосефом поужинали, снова вдвоем, и выпили во здравие всего того, что до этого времени их связывало. Шосеф продолжал видеть в Антонио все того же ребенка, который вызывал у него чувства, что всегда пробуждаются в старшем брате при появлении младшего, и он с гордостью наблюдал склонность своего родственника к обильной пище, к задушевным беседам без обиняков, без каких-либо тайн, и ему было приятно чувствовать, что его любит этот человек, которого он считал как бы плодом своего воспитания, хотя ему никогда не доводилось задумываться, в чем же оно, собственно, состояло. Все же на этот раз они вели разговоры не слишком долго; в глубине души оба уже устали, ведь долгая разлука сделала свое дело, оставив им, как и всем, кто не видится годами, совсем немного тем для беседы; как бы это ни связывало людей, они вскоре исчерпываются, порождая затем невыносимую тишину. Братья встали и попрощались до следующего утра.

Поднявшись со своей скамьи, Антонио знал, что Лусинда уже ждет его в доме, и направился к ней, забыв о горечи, которую принес ему сегодняшний день. Ночью в какой-то миг она признается ему, что знает об отказе некоторых из приглашенных, и он, сам не зная как, вдруг начнет оправдываться перед Лусиндой в различных злоупотреблениях, которые он, вполне возможно, до этого совершил. Но, признаваясь в них, он начинал отдавать себе отчет в том, что не раскаивается, а, напротив, лишь утверждается в необходимости всего того, что привело его сюда. И в этом он ей тоже признался. Тогда она принялась ласкать его.

В какое-то мгновение он ждал, чтобы она попросила увезти ее с собой, но этого не произошло. Тогда он не смог больше терпеть, чтобы все развивалось само по себе.

– Поехали со мной, – вдруг сказал он ей.

Тогда она крепко прижалась к нему и ничего не ответила, но он понял, что она приняла предложение.

В конце обеда он встал и объявил о своих дальнейших планах. Пока он говорил, он постепенно обнаруживал, что все мысли, что до сих пор были сокрыты, теперь выстраивались с обычной непринужденностью и последовательностью. Так уже случалось и раньше, когда он устроил школу и ему приходилось учиться самому, уча других, объясняя другим, что было поразительно для такого молчаливого человека, как он. Теперь происходило то же самое, и, произнося речь, он решал, какие действия предпримет, дабы добиться полного восстановления и даже расширения всего, что было разрушено. Новые планы у него в голове приобретали реальные очертания, и одновременно он восстанавливал в памяти старые проекты, которые вскоре собирался претворить в действительность. Для этого он и вернулся в Оскос, чтобы вновь почерпнуть здесь ту силу, что двигала им на протяжении всей жизни. Он понимал это теперь, говоря перед своими земляками. То, что он считал бегством, по-настоящему оказалось путешествием внутрь самого себя. И теперь он уже прибыл к месту назначения. Теперь он мог возвращаться и вновь обрести свое место в мире. Он испытал такой восторг, что, не сомневаясь, приписал своей интуиции тот факт, что перенес отъезд со вчерашнего дня, словно что-то подсказало ему, что именно по завершении обеда, перед собранием именитых граждан, перед патриархами его племени, свершится катарсис, в поисках которого, движимый интуицией, он и прибыл сюда, дабы вновь вернуться в мир, пройдя через сей возрождающий ритуал.

Когда обед был закончен, он выехал в сторону Вилановы, намереваясь переночевать в монастыре. Весна была в самом разгаре, день длился долго, а посему он надеялся прибыть туда еще засветло. Перед отъездом он обнял Шосефа после того, как по очереди попрощался с каждым из сотрапезников, пообещав внимательно отнестись ко всем их просьбам и нуждам и уверив их, что Саргаделос будет процветать, как никогда раньше. Он чувствовал себя сильным, был уверен в себе и знал, что сможет все восстановить.

Лусинда ехала с ним. За ними в повозке, в специальном футляре, сделанном ex professo[36]36
  Со знанием дела, обстоятельно (лат.).


[Закрыть], упакованная в парусину из Неды, следовала картина, принадлежащая Антонио Раймундо Ибаньесу Гастону де Исаба-и-Вальдесу. Человек, запечатленный на ней, больше не пытался отыскать себя в своем портрете с того самого момента, когда решил не оставлять его спрятанным в укромном уголке за очагом.