Текст книги "Синий кобальт: Возможная история жизни маркиза Саргаделоса"

Автор книги: Альфредо Конде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)

Вид этого позора, этих уродливых жалких развалин, заставил его поклясться в вечной ненависти к подстрекателям. Он произнес про себя эту клятву сразу после того, как Шосе посоветовал ему в будущем несколько умерить свой пыл, дабы не давать виновным за все происшедшее лишних поводов для нападок, а с крестьянами быть более доброжелательным, не слишком часто прибегая к колодкам и не проявляя чрезмерной суровости. И он это понимал. Но тут же поклялся себе перерезать глотку любому, кто посмеет бранно произнести его имя, выколоть глаза всякому, кто осмелится недобро взглянуть на дело всей его жизни. Поэтому он возразил сыну:

– Доброжелательным, говоришь?

– Да. Доброжелательным, – не дрогнув, ответил ему Шосе, уже уверенно чувствуя себя в роли, которую он начал исполнять в семейной саге, ведущей свое начало от его прапрадеда, главного судьи княжества Астурийского.

– Каким был ты с девушкой, которой всадил пулю за то, что она болтала, будто спала с тобой? – с крайней суровостью вопросил отец.

Шосе замолчал. Действительно ходили слухи, что он убил одну девушку и потом велел бросить ее тело в горах, чтобы все знали, что может произойти с теми, кто распускает язык. «Берите ее, – якобы сказал он, – бросьте в горах, и пусть ее сожрут волки». Шосе выдержал взгляд отца и спустя некоторое время ответил ему:

– Нет, таким, как ты, когда, как говорят, держишь людей три дня в колодках на шее, не давая ни хлеба, ни воды.

Колодки действительно имели место, что правда, то правда, и то, что в Саргаделосе были ружья и два полка солдат, живших в казармах. Но только это и было правдой. Антонио знал, что его поведение привело к войне, к которой он не стремился, но которую принимал со всеми вытекавшими отсюда последствиями. А потому он знал, что начиная с этого мгновения его жизнь будет направлена на то, чтобы покончить с Корой и священником Варелой, а также с некоторыми другими, имена которых он постепенно узнает благодаря сообщениям Шосе, а также тем, что уже предоставил ему Венансио и, вне всякого сомнения, предоставит его свояк Франсиско или Антонио Лопес Вильяполь, его уполномоченный в Вивейро, как, впрочем, и тот же Бернардо, который по-прежнему будет заниматься этим делом, затрагивающим не столько его вольное сердце, сколько его вечно щедрую и расточительную натуру, равно как и чувство дружбы.

Антонио посмотрел на сына, протянул ему руку, и Шосе пожал ее; но Антонио вырвал руку и сделал вид, что хочет схватить сына за причинное место, отчего парень отскочил от него, но тут же рассмеялся, поняв, что маневр был обманным. Они оба разразились хохотом, а Шосе, обернувшись, заметил:

– Вон идет дядя Пако.

Он только что увидел, что брат его матери вышел из домика управляющего, расположенного почти у самого дворца, к которому они потихоньку приближались. Антонио подошел к шурину и обнял, вопросительно взирая на него, пораженный синяками вокруг его глаз.

– Это ничего, могло быть хуже, – ответил Франсиско Асеведо, – они пожелали говорить со мной уже после того, как проломили голову брату Морланду и убили Томаса де Винья, отчего ярости у них, судя по всему, поубавилось; мне досталось всего ничего, я к ним пошел, а что дальше было, и рассказывать не стоит: пустяки.

– Что они с тобой сделали? – Этот день был полон неожиданностей, и Ибаньес начинал уже привыкать к ним.

– Побили меня как следует, а после кто-то из них приставил мне к груди пистолет, который, к счастью, дал осечку.

– Мерзавцы! – только и сказал Антонио.

Франсиско был невысок ростом, но широк в плечах и имел чистый открытый лоб. Парик, который он всегда носил, был весь в пыли, поскольку его владелец весь день провел наблюдая за восстановительными работами, которыми руководил с самого первого дня. Асеведо пригладил растрепавшиеся локоны парика и спокойно ответил:

– Вот и я говорю. Хорошо еще, что подоспели наши люди и помогли мне убежать. – Он на мгновение замолчал, будто колеблясь, и добавил: – Потому что с помощью лейтенанта я бы уже давно червей кормил.

– Как это?

Антонио вновь чувствует, как его охватывает гнев. Он уже столько ломал себе голову, сводя концы с концами, столько раз вновь и вновь возвращался к рассказу о происшедшем, все более усугубляя вину участников событий или обнаруживая новых ответственных за них, что уже начинал чувствовать себя как бык на корриде, которую он посещал во время поездок в Мадрид: в заключительной части действа, когда шпага уже крепко сидит у него в спине, бык обреченно ждет конца, а перед его глазами, вот-вот готовыми закрыться миру и свету, безжалостно развеваясь, полощутся плащи тореро. Антонио ждет, что Асеведо продолжит свой рассказ, но тот не торопится, словно для того, чтобы сказать то, что он должен, ему не хватает воздуха.

Единственное, что он делал, так это бродил туда-сюда как ни в чем не бывало, и даже казалось, что его бездействие только еще больше подстегивает людей.

Неужели власть его врагов столь велика, что смогла обуздать вооруженную силу, направленную сюда как раз для того, чтобы охранять королевские боеприпасы и защищать от мятежей, подобных недавнему? Ибаньес бросает взгляд на сына и видит, что тот невозмутимо ждет ответа, который ему уже, без сомнения, известен. Но Ибаньесу еще неведом этот ответ, хотя он и догадывается о нем, а посему он спрашивает:

– И как же ты убежал?

– Я бросился бежать к дворцу Мануэля Педросы.

«Жизнь полна парадоксов», – думает Антонио, который наконец-то теперь, выслушав сына и шурина, окончательно понимает, что произошло на самом деле.

– И он тебя хорошо принял?

– Да, замечательно. И только благодаря ему я жив.

– Но ведь он был одним из главных интриганов, даже, возможно, главным подстрекателем.

– Это невозможно! – Франсиско несколько актерским и совершенно притворным жестом поднес руки к голове.

Мысль, что он попал прямо в пасть к волку, настолько испугала его, насколько он успокоился, когда прибегнул к помощи Педросы. И он понимает, что это не укладывается в его сознании.

– Это невозможно! – вновь восклицает он в надежде, что муж его сестры опровергнет сказанное, ибо страх подчас может оказаться созидательным и нужно питать его, чтобы в конечном итоге вызвать ненависть, этот столь необходимый иногда компонент защиты.

– Я тебе говорю, – подтверждает Антонио Ибаньес.

После этого трое потрясенных мужчин делятся впечатлениями. Они стоят на повороте перед подъемом, ведущим к дворцу; герб над его порталом расколот ударами один Бог знает каких молотов и покрыт копотью от огня, уничтожившего чердачные балки; к счастью, огонь не распространился на дом, который солдаты, возглавляемые лейтенантом Франсиско Руисом Кортасаром, не смогли или не захотели защитить; как не сумели они сохранить и архивы, которые теперь также были полностью уничтожены, возможно, дабы не оставалось никаких свидетельств о невозвращенных долгах, невыполненных обязательствах и неосуществленных перевозках, а быть может, поджег архива оказался символом или неким ритуальным действом, подвигшим подстрекателей на штурм и последующее разрушение. Не удалось спасти даже часовню. Посчастливилось вызволить из огня лишь потир и священное убранство. На другой день какая-то женщина подобрала их, чтобы вручить приходскому священнику Серво.

Не удалось спасти ни часовню, ни даже престол алтаря. Это священник Рамон Гарсиа позаботился о том, чтобы разрушить святой престол, без которого нельзя служить у алтаря Христова. Именно он, Рамон Гарсиа, после того как поджег часовню, призывал людей к штурму, обещая им отпущение грехов за все содеянное и сам же отпуская их во время совершения погрома.

Антонио понимает, что в течение нескольких часов мир вращался совершенно бесконтрольно и что весь установленный порядок в момент восстания был низвергнут в умопомрачительную бездну. Но будто мало было священника, разрушившего священные алтарные реликвии, оторопь вызывает и поведение Руиса Кортасара, его трусливое бездействие, а также поведение командующего батальоном африканского полка, расквартированного в Вивейро, дона Бернардино Техадо графа Сан-Романа, продемонстрировавшего такое же странное равнодушие в девяносто шестом году.

Тогда англичанам вздумалось высадиться в Буреле, чтобы разрушить заводы и напасть на склады в Сан-Сибрао. Когда Ибаньес получил известие о готовящейся атаке, он обратился с просьбой о помощи к графу Сан-Роману, а затем и к самому капитан-генералу. Антонио сделал это прежде, чем захватчики были выдворены самими жителями и рабочими. Тогда он попросил сначала графа Сан-Романа, а потом и капитан-генерала усилить охрану заводов и расположенных поблизости от берега сооружений. Ему было в этом отказано по предписанию графа Сан-Романа, сославшегося на гениальную отговорку капитан-генерала, согласно которой на протяжении трех лиг до самого Вивейро, семнадцати с чем-то километров, не было ни одного места, где можно было бы разместить войска, поскольку распихивать их по мелким селениям с тридцатью или сорока жителями в каждом было бы в высшей степени неудобно.

Сан-Роман – чудесное местечко, расположенное неподалеку от Виластрофе, возле гор Буйо, застроенное красивыми и добротными маленькими домиками, и теперь его граф, граф Сан-Роман, командующий королевскими войсками, будто мало ему позиции, которую он занял во время британского нашествия, лжет и уверяет, что он и понятия не имел ни о чем вплоть до тридцатого апреля, в то время как сам же он еще двадцать третьего числа сообщил о покушении на писаря судьи Ламаса и об обвинениях и доводах, которые приводили напавшие.

«Никто не хочет ни о чем договариваться, никто никогда не придет к согласию, – думает по этому поводу Антонио Раймундо Ибаньес. – Гражданские и военные власти действуют сами по себе, лишь изредка пересекаясь, создавая сеть взаимовыгодных интересов, которая всех их удовлетворяет и успокаивает».

Антонио Ибаньес ощущает свое одиночество. Он даже сомневается, что история когда-либо воздаст ему должное. Но он также сознает, что это его не сломит. Он бросает взгляд на сына и шурина и спрашивает о брате Венансио.

– А где монах? – интересуется он, и они прекрасно понимают, о ком он спрашивает.

– Брат Венансио отправился в Мондоньедо. Он поехал поговорить с епископом, – сообщает ему сын.

Приходский священник из Бурелы был задержан, когда прознали о его пребывании в Саргаделосе, и Венансио отправился поговорить об этом с прелатом. Священника арестовали после десятого мая, после того, как было доказано, что он исповедовал Томаса да Винья перед тем, как тот скончался от раны, которую сочли смертельной. Рана находилась в верхней левой части груди и была нанесена мелкокалиберной пулей, из тех, что используются во время охоты на волков, выпущенной то ли солдатами, что отрицали работники завода, то ли самими мятежниками, хотя последние утверждали, что это не они, что стреляли, дескать, рабочие завода, которые признались в этом, уверяя, что стреляли исключительно в целях защиты из собственных охотничьих ружей, заряженных мелкой дробью, крохотными дробинками, используемыми при охоте на кроликов или в самом крайнем случае на куропаток. Как бы там ни было, священник находился в тюрьме.

Оба хирурга, производившие вскрытие десятого числа, после того как судья распорядился эксгумировать труп, удостоверили: пуля прошла сквозь пищевод и застряла в спинном позвонке, что и повлекло за собой смерть. Арест был спровоцирован священником прихода Сан-Педро-де-Кангас-де-Вос, сделавшим запись о кончине в приходской книге. Брат Венансио Вальдес отправился к епископу с намерением обсудить также и этот вопрос. Был еще один убитый и, насколько известно, шестеро раненых, среди них Рита Фернандес, девушка, которой пуля попала в живот; но о них Венансио с господином епископом говорить не собирался.

Среди восьмисот тридцати девяти обвиняемых было сто девяносто три женщины; но и о них монах не собирался ничего говорить. Были и другие убитые, но их погребли в молчании. Однако это уже не беспокоило Ибаньеса.

– Сожгли архивы, а что еще они разгромили, Пако? – спросил хозяин Саргаделоса, обращаясь к шурину; разговор принимал уже несколько странную форму: он был каким-то бессвязным, вращался вокруг одной темы, представляя собой непрерывную череду вопросов, воспоминаний и пауз.

– Растащено двадцать две тысячи ружейных патронов и три тысячи кремневых замков к ним, а также формы для котлов и инструментов, для дверных молотков и решеток, и еще унесли двери и окна, петли к ним, замки; утащили все: серебро, что было в доме, постельное белье, восемьдесят тысяч реалов наличными, полсотни фунтов серебряных изделий, мебель, и если они не увели у тебя жену и детей, то лишь потому, что те вовремя спрятались, а может быть, они просто приходили не по их душу, кто знает. Да к тому же и у рабочих забрали все, что было: одежду и деньги, даже пеленки грудного ребенка, – ответил Франсиско Асеведо монотонным голосом, каким читают псалмы.

– А чертежи? Чертежи они тоже забрали? – спрашивает Ибаньес, глядя на своих двух родственников, а дрозды тем временем выводят свои последние дневные трели, возвещая о приближении волшебного мгновения, когда одни твари замещают других, пока солнце продолжает свой теперь уже сокрытый путь.

– И их тоже. Унесли триста книг, имеющих отношение к литейному производству, и чертежи, и формы всего, что мы делаем, – ответил отцу Шосе.

– Значит, здесь были не только священники, или же священники работали на французов.

– Не говори глупостей! Как это возможно? – удивился Асеведо.

– Ты что же, думаешь, англичанам не известно уже, какие снаряды мы отливаем? – настаивает Ибаньес.

Он замолкает, а остальные смотрят на него. И сейчас, спустя уже довольно много дней после катастрофы, некоторые рабочие еще копошатся среди обломков, но ничто не говорит о том, что активно ведутся восстановительные работы. Все парализовано. После некоторого молчания Ибаньес вновь настойчиво возвращается к своей главной мысли, не желая смириться с тем, что именно люди его сословия более всего портят ему жизнь.

– Это были священники. Священник всегда авторитет для своей паствы, прихожанин полагает, что тот не может давать ложных советов. Идет к нему посоветоваться обо всех общих и частных делах и ничего не делает без его согласия.

– Да как это могли быть священники! – осмелился высказаться Франсиско Асеведо. – Уж скорее военные вступили в сговор со своими родственниками из дворцов.

– А! Разве можно представить себе, пусть даже и отдаленно, что приходские священники ничего вообще не ведали о заговоре своих прихожан и о согласованных действиях шести тысяч душ на прибрежном пространстве в шесть лиг длиной и пять шириной?.. Ведь наверняка нашелся хоть один богобоязненный человек, которого совесть заставила все рассказать своему духовному отцу…

Антонио Ибаньес умолкает, заметив Авелино Мотина, родственника Рафаэля Мотина, того самого, который открыл стрельбу, положив тем самым начало беспорядкам; тот бежит к ним.

– Сюда идут военные, дон Антонио, военные!

И правда, на дороге, ведущей от Серво, той самой, по которой он только что прошел вместе с сыном, появляется отряд военных, возглавляемый Франсиско Биедмой, командующим артиллерийскими войсками Галисии и интендантом королевства, в сопровождении других артиллерийских и интендантских офицеров, которые направляются произвести инспекцию последствий катастрофы, обрушившейся на единственный завод боеприпасов, коим располагает его величество король. Вместе с ними – граф Сан-Роман, Бернардино Техадо, и лейтенант Руис Кортасар. Антонио Ибаньес чувствует, что им овладевает ярость.

Когда военные, приблизившись к ним, спешиваются, Ибаньес, Шосе и Франсиско Асеведо приветствуют командующего и сопровождающих его офицеров. Антонио прежде всего обращается к интенданту его величества, не обращая никакого внимания на командующего Вивейро, и когда видит, что его сын Шосе пусть сухо, но все же намерен приветствовать лейтенанта Руиса Кортасара, тут же пресекает это.

– Мой сын не подаст руки трусу! – кричит он, прекрасно владея голосом.

Наступает ужасающая тишина. Выкрик разнесся эхом по окрестным долинам и над развалинами завода, так что его услышали все. Бригадир Бернардино Техадо граф Сан-Роман вступается за своего подчиненного:

– Как вы смеете? Это офицер его величества!

Антонио Ибаньес внезапно замирает и пронзительно смотрит на командующего расположенными в Вивейро войсками; он оглядывает его с головы до ног, и взгляд его так жесток, что фраза, которую собирался произнести военный, застывает у того на губах; потом Ибаньес пренебрежительно сплевывает в сторону и обращается к интенданту его величества, прибывшему произвести инспекцию того, что некогда составляло гордость его жизни:

– Лейтенант Руис Кортасар – трус, обесчестивший своим поведением военный мундир, который он носит, будучи пьяным и встав на колени перед мятежниками, чтобы вступить с ними в преступный сговор, отказавшись от исполнения своих воинских обязанностей.

– Ради бога, Ибаньес, успокойтесь! – считает нужным вмешаться командующий артиллерией Франсиско Биедма.

– Успокоиться? Я совершенно спокоен, генерал! И возмущен! Цеха, производившие снаряды для королевских войск, были полностью разрушены, потому что офицеры, которым было поручено их охранять, не выполнили свой долг. Цеха были разрушены с их молчаливого согласия. Не было оказано никакой помощи. Они побратались с чернью и подстрекали кричать «Да здравствует король!» и «Смерть Ибаньесу!» в разгар погрома, как бы давая согласие на это. Да здравствует король и смерть одному из самых верных его слуг, а они тем временем невозмутимо наблюдают, как рушится единственная для короля возможность получать снаряды для войск? Я обвиняю их в предательстве.

Бернардино Техадо стоит в отдалении, за спинами нескольких офицеров, отрезающих ему путь к Ибаньесу или защищающих его на случай, если тот вознамерится к нему подойти, но Руис Кортасар стоит прямо перед взбешенным хозяином Саргаделоса и считает своим долгом поднять руку, чтобы ответить на оскорбление. Лучше бы он этого не делал. Антонио Ибаньес догадывается о намерении и предупреждает его. Звонкая пощечина валит лейтенанта на землю, а Ибаньес встряхивает костяшками пальцев, пострадавшими от крепкого столкновения с челюстью поверженного лейтенанта.

Действия Ибаньеса были столь быстрыми и решительными, что офицеры оказались не в состоянии помешать ему, и теперь они пытаются исправить ошибку. Ибаньес пытается вырваться, и, ко всеобщему удивлению, ему без особых усилий это удается. Лейтенант все еще не может прийти в себя после удара в челюсть и колеблется: то ли ему держаться достойно и невозмутимо, то ли гневно ответить на вызов оскорбившего его предпринимателя. В этот момент Ибаньес вонзает в него свой взгляд и предупреждает:

– Даже не вздумайте, я вас убью на месте.

И Руис Кортасар не осмеливается. Только что подошли рабочие завода, окружив военных, и их поведение не оставляет сомнения в том, что они больше не намерены им доверять. Тогда интендант его величества, генерал Биедма, отдает благоразумное распоряжение, состоящее в том, что дело на данный момент считается законченным и что теперь судьям надлежит определить характер сатисфакции, которую получит оскорбленный офицер, наказание, которому подвергнется его оскорбитель, а также то, коего заслужат действия его работников в случае, если они слишком далеко зайдут и предпримут что-либо против военных; о плевке, полетевшем к ногам бригадира графа Сан-Романа, не было сказано ни слова, возможно, потому, что генерал действительно о нем забыл, а может быть, чтобы не усложнять все это еще больше, а возможно полагая, что плевок этот минимум того, что заслуживает его подчиненный. Постепенно воцаряется спокойствие, а к инспекции можно приступать завтра же, после того как войско отдохнет в казармах и все вновь вернется в естественное русло, в русло самой неукротимой деятельности, которую Ибаньес когда-либо осуществлял в своей жизни.

10

В последующие дни то светило солнце, то лил дождь, и смену погоды не могли предсказать даже древние старики, привыкшие строить такого рода предположения, самым тесным образом связанные с их костями и болезнями, со светом и тенью, ложившимися на землю в эту пору поздней весны, когда покой и неуверенность, подобно изменениям погоды, чередовались в душе нападавших и подвергшихся нападению. И время, и погода были в полном соответствии с известным убеждением, что если март ведет себя подобно маю, то май в конце концов превращается в ветреный дождливый март, когда даже трава растет больше, чем хотелось бы. А что уж тогда говорить об июне? Травяной год – дрянной год, утверждали старики, а угольщики, приехавшие из Кантабрии, кузнецы из Страны Басков, надзиратели, следившие за работами на рудниках, смотрели на них, удивляясь столь категоричному высказыванию.

К вечеру обычно гремел гром, после того как в полдень солнце согревало души, которые спустя несколько часов умиротворял дождь. А с приходом дождя в воздухе повисал запах влажной земли, напоминавший Ибаньесу завод в Талавере и то, чему научил его Сестер; это источала аромат белая глина, заставляя его мечтать о рискованных делах, которые – теперь он в этом ничуть не сомневался – он предпримет в самом ближайшем будущем.

После того как была улажена ссора с Франсиско Руисом Кортасаром и в основном завершена инспекция нанесенного ущерба, Ибаньес приступил к восстановлению разрушенного. Он пообещал себе ввести завод в действие за несколько месяцев, и множество народу без устали трудилось на восстановлении цехов, в том числе и военные. Среди этого множества было немало и тех, кто участвовал в мятеже, но не был задержан или не сбежал в другие места страны, как в самые отдаленные, так и в близлежащие горы, в ожидании, пока все забудется, что вряд ли могло произойти. С самого дня второго мая стали поступать вести о том, что подстрекатели продолжают свою работу и что многие из мятежников теперь уже по собственной воле, не испытывая никакой необходимости в подстрекательстве со стороны клерикалов или идальго, замышляют враждебные действия. Став жертвами неумолимого хода истории, теперь они начали голодать, ибо у них уже не было заработков, а урожай выдался чрезвычайно скудным, вот они и кружили, подобно ястребам, над продовольственными складами, возведенными заводом в порту Сан-Сибрао.

Началась молчаливая война с листовками и различного рода угрозами, и Ибаньес следил за ней со своего наблюдательного пункта. Первая листовка появилась в церкви Феррейры, жителей Валадоуро уведомляли о том, что им следует явиться шестнадцатого числа для повторения мятежа, который на этот раз покончит с властью господина Саргаделоса. За ней последовала еще одна, появившаяся в следующее воскресенье на дверях церкви Руи, и в ней вопрошалось, как это жители не приходят в ужас оттого, что среди них живет человек, который из пастуха превратился в волка и привел к гибели свое стадо. Когда Антонио прочел эту листовку, он признал в ней руку брата Венансио, который таким образом отвечал на полученные им сообщения о деятельности священника этого прихода, пастыря, ставшего волком. Ибаньес улыбнулся, ничего не говоря. Немало порадовала его и третья листовка, приколотая на двери дома священника: его уведомляли о совершенном им грехе на тот случай, если сам он этого не заметил.

На дверях церкви в Буреле тоже появилась листовка, бывшая ответом на две предыдущие. Ее цель состояла в том, чтобы поддерживать жителей в состоянии войны с заводом, при этом предлагалось двести песо тому, кто покончит с Ибаньесом. Война не на жизнь, а на смерть, которую объявил Антонио, началась. Семнадцатого июня, когда уже наступило лето, сам Антонио Кора вышел навстречу перевозчикам Шоану Басанте и Антонио Фернандесу, доставлявшим королевские снаряды в порт Сан-Сибрао, и начал их всячески бранить, поносить и оскорблять, потом побил их палками и заставил сбросить с повозок двадцать бомб, а затем пуститься в бегство. То же самое сделал и Мануэль Педроса. Они определенно приступили к военным действиям, и никто этого не скрывал.

Но кое-что приятное все-таки тоже происходило. Листовка, появившаяся на доме Антонио Лопеса Вильяполя, уполномоченного представителя Ибаньеса в Вивейро, которую Вильяполь тут же отнес наряду со многими другими, переходившими из дома в дом, на счет Франсиско Пардо Кастельяноса, жителя Вивейро, друга Коры и Педросы и открытого врага завода, и призывавшая жителей покончить со всем в середине мая, не возымела никакого действия. Намерения подстрекателей провалились благодаря решительным действиям Ибаньеса и стараниям его друзей. Бернардо Фелипе и брат Венансио употребили все свои связи в защиту человека, снабжавшего оружием армию его величества. Быстрые совместные действия помешали полному осуществлению планов, ставивших целью повергнуть того, кто осмелился подняться над своим общественным положением и создать империю, мудро и своевременно поставленную им на службу его величеству королю. Это его и спасло.

Дни, последовавшие за возвращением Антонио Ибаньеса в Саргаделос, были очень напряженными, хотя наступившее наконец во всем своем блеске лето весьма благоприятствовало тому, чтобы заполнить их радостным светом, предоставлявшим также дополнительные часы, которые можно было использовать в первую очередь на ремонт доменных печей, а уже потом остальных цехов, работы в которых начнутся лишь после того, как будут восстановлены жилые дома и вся украденная утварь будет заменена новой благодаря щедрой помощи хозяина, выплатившего вперед деньги. Он был уверен, что в конце концов получит назначенное судьями возмещение убытков. Это был удобный случай проявить великодушие, как советовал Шосе, и Антонио намеревался сделать все возможное, чтобы покончить с образом хапуги-ростовщика и еврея, как его называли во всевозможных пасквилях, распространявшихся и в эту раннюю летнюю пору на деревьях возле церквей, словно предсмертные хрипы заморского чудовища, которое наконец-то билось в агонии. Никто никогда больше не напомнит ему об арестах имущества, мере, использованной им, чтобы возвратить займы, сделанные под залог тонкого льна людьми из округи. Некогда это помогло ему преуспеть, ибо, не будь этих займов, не было бы никогда и Саргаделоса.

Казалось, его беспокойство передалось и рабочим. Избитые разъяренной толпой, ограбленные ею, теперь они сплотились вокруг хозяина металлургического завода так, как раньше и представить себе никто не мог. Даже ужасная пощечина, которую Ибаньес залепил лейтенанту Руису Кортасару, помогла ему подтвердить свое положение промышленного лидера, способного не моргнув глазом поставить на место армию. Армию, находившуюся в руках местных дворцовых прихвостней, армию, которая имела обыкновение в момент мятежа пребывать в никому не известном месте и в большинстве случаев служила удовлетворению лишь личных интересов командиров и офицеров, которым случалось прострелить грудь какого-нибудь крестьянина пулей мелкого калибра.

Антонио Ибаньес был достаточно восприимчив, чтобы почувствовать окружавшую его атмосферу, и достаточно искушен, чтобы не воспользоваться ею. Но он не был низким человеком. Он сохранил верность своим убеждениям и продолжал линию поведения, обязывавшую его проявлять почтение к просвещенной монархии, в которую он всегда верил, прибегая к правосудию и уважая его решения, хотя он и постарался извлечь из них всю возможную пользу, чтобы возместить убытки. Он не хотел быть низким человеком и умел не быть им. Первое, что он привел в порядок, были жилища рабочих: длинная улица стоящих вплотную друг к другу каменных домиков, которые он лично спроектировал и приказал возвести, когда строительство металлургического завода только начиналось. И теперь он снова отдал тот же приказ, торжественно и громогласно, и он же велел плотникам обставить дома всей необходимой мебелью. Продовольственный склад на пристани Сан-Сибрао обеспечил всех продуктами, и оливковое масло и вино, бобы и турецкий горох, пшеница и кукуруза раздавались самым щедрым образом. Ибаньес, однако, не догадывался, что эти действия еще более ожесточат души его теперь уже явных врагов, в первую очередь Мануэля Педросы, главного подстрекателя.

Идальго дворца Педросы предоставил убежище Франсиско в момент наибольшей опасности, это так; но этот поступок, который Педроса хотел использовать в качестве алиби, чтобы избежать суда, был расценен Ибаньесом как доказательство тайной интриги, сплетенной настолько незаметно, что пришлось просить помощи у главного врага. Теперь же к ненависти, порожденной бунтом, следовало прибавить еще и ту, что рождалась из бессилия и зависти, расцветая отныне еще более пышным цветом. А наш предприниматель тем временем бродил среди рабочих и не задумываясь при случае подставлял плечо на работах, которые еще до недавнего времени считались уделом людей низкого происхождения. Более того, он развращал рабочих, не давая им ощутить разницу в общественном положении, содержал их, одаривал пособиями и снабжал деревянными балками, чтобы подпирать новые чердаки.

Постепенно эта деятельность стала наполнять жизнью не только окрестности Саргаделоса, но и сердце его хозяина. На всем протяжении лета не прекращались работы, и вот, пусть медленно, печи вновь начали действовать. Время от времени Антонио Ибаньес оставлял все на своего шурина и Шосе и удалялся в Рибадео, приводя доводы, которые не грешили против правды: его присутствия, например, требовали морские торговые перевозки; однако все это служило лишь прикрытием истинной насущной потребности, призывавшей его к Лусинде. Как раз в один из таких приездов были завершены работы по сооружению тайных кладовых в подземном ходе, который вел в домик, где жила девушка. Он часто посещал ее. Казалось, вся первозданная сила души Лусинды таилась в ожидании, дабы потом переливаться в него на протяжении ночей, постепенно возвращавших ему почти уже утраченную веру в жизнь. О, этот неустанный, лихорадочный труд! Однажды ночью, когда голова Лусинды покоилась у него на груди, а он забавлялся тем, что пропускал ее волосы между пальцами, девушка задала ему бесхитростный вопрос:

– А разве ты, который все можешь, не мог бы стать генералом, чтобы командовать солдатами?

Антонио только что вновь рассказывал ей о возмутительном поведении Руиса Кортасара и Бернардино Техадо и о своем подозрении, что, видимо, придется смириться с несправедливым приговором, по которому его условно осудили на тюремное заключение за нанесение оскорбления лейтенанту в обмен на судебный приговор, согласно которому ему полностью возмещались все убытки, благодаря чему он сможет восстановить свое доброе имя и разрушенное имение. Лусинда удивила его своим умом, подтолкнув к решению, которое предполагало не только власть, но и почет, то, что всегда доставляло ему такое удовольствие и скорее всего заставит скрежетать зубами шайку идальго, безнадежно отставших от жизни.