Текст книги "Синий кобальт: Возможная история жизни маркиза Саргаделоса"

Автор книги: Альфредо Конде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 27 страниц)

Когда Лусинда задала свой вопрос, Антонио ничего не ответил ей. Он лишь продолжал гладить ее волосы и смотреть на нее так, что она даже испугалась, испытав беспокойство по поводу того, что же такое там разглядывает ее возлюбленный хозяин. Она не догадывалась, что он просто отдает должное ее уму и еще размышляет над тем, как следует поступить, чтобы достичь нового горизонта, только что намеченного Лусиндой. На следующее же утро, едва встав, он послал письмо Бернардо Фелипе, настаивая, чтобы тот предпринял необходимые хлопоты, которые привели бы к назначению его почетным генералом артиллерии. Этот молодой щеголь лейтенант Руис Кортасар и его командир граф Сан-Роман узнают, с кем они осмелились шутить.

Несмотря ни на что, в то лето 1798 года он был счастлив; напряженная работа делала все приятным и радостным, и тот, кто не знал о личной жизни господина Саргаделоса, мог бы даже утверждать, что он помолодел только благодаря своей деятельности. В самом деле, его воображение бурлило различными планами. Как только он восстановит металлургическое производство, то приступит к строительству печей для обжига керамики, претворив в действительность давно взлелеянную мечту. В минуты отдохновения с Лусиндой он увлеченно рассказывал ей обо всем, что узнал от Сестера о заводе в Талавере, и о том, что с тех пор удалось ему уже самому узнать о способах выработки керамики из материалов, которые предоставляла ему прямо здесь, в Саргаделосе, сама природа.

Размышляя обо всем этом, он решил отправить за границу, в Бристоль или в Лимож[100]100
  Лимож – город в центральной части Франции.


[Закрыть], своих сыновей, чтобы те занялись изучением техники производства рисунков, наблюдая за деятельностью мануфактур и обращая особое внимание на способы осуществления торговых операций с фаянсом. Со своей стороны, он начал вести разговоры с близкими ему людьми о воплощении проекта и даже обратился к самому маэстро Гойе, которому он когда-то даже заказал рисунки, которые тщательно хранил, пока они не погибли в огне пожара. Ибаньес предложил художнику вновь работать на него, изготовляя эскизы фаянсовой посуды или делая рисунки, которые придали бы ей особый блеск. Он вновь щедро оплатит ему заказ, чтобы этот его жест мог служить поводом для разговоров для одних, стимулом для других, причиной для зависти и ненависти для многих.

Он много говорил с Лусиндой. Она внимательно слушала его, поражаясь его мудрости, испытывая счастье оттого, что могла разделить ее, восхищаясь его могуществом. Для этого человека не существовало ничего недосягаемого. Он знал о свечах, производимых в Шубии, и о хлебе, выпекаемом в Неде, о том, что свечи эти были белее прочих, а хлеб можно было хранить дольше, поскольку он не черствел несколько дней из-за извести, содержащейся в водах реки Левелье. Антонио не только знал об этом, но и велел привозить бочки с этой водой, чтобы замешивать на ней хлеб, который выпекали у него в печи, и стирать в ней белье, на котором он спал. Ему также было известно, что фабрика в Шубии должна будет изготовить медные скрепы для королевских и для его собственных фрегатов и что наступят времена, когда он начнет использовать на своих судах паровую машину, которую наконец-то ввел в действие Уатт[101]101
  Уатт Джеймс (1736–1819) – английский изобретатель паровой машины (1769).


[Закрыть]. Ничто не могло укрыться от созидательной силы этого зрелого мужчины, любителя камзолов самых вызывающих и ярких цветов, который спал с ней, приходя всегда после полуночи через подземный переход в домик, где она ждала его.

С началом августа дом в Рибадео вновь наполнился людьми. Вернулась Шосефа с детьми, и все стало приобретать прежний обычный вид, который теперь начинал раздражать его. Следовало бы ускорить работы по восстановлению дворца в Саргаделосе, чтобы Шосефа с мальчиками могла вернуться туда. Но вслед за этой мыслью тут же следовали горькие упреки в собственный адрес. Шосефа была его супругой, матерью его детей, и он перед Богом поклялся любить и защищать ее, уважать и достойно обращаться, пока смерть не разлучит их. Он был намерен выполнять обещанное. Кроме того, она была хорошей матерью и прекрасной женой, скучной и спокойной, не способной мечтать ни о чем, что не входило в ее обязанности хозяйки дома, совершенно чуждой интересам своего мужа, этого холодного, надменного существа.

Раскаявшись в своих мыслях, Антонио Ибаньес решил сообщить супруге, в виде первой попытки избавиться от чувства вины, о существовании тайных помещений в подземном переходе, который он приказал соорудить во время ее отсутствия, поскольку он хранил в них ценные вещи и сундуки с имуществом и еще многое собирался спрятать там; но при этом он предупредил ее, чтобы она не спускалась в подземелье, разве что в самом крайнем случае, как тот, что им довелось пережить в Саргаделосе. Судя по всему, Шосефа поняла его правильно и пообещала так и поступать. «Муж у меня просто святой», – подумала она.

Приезд жены повлек за собой появление в доме жен идальго и тайных любовниц некоторых наиболее важных священников округи, которые приходили выразить свое соболезнование. Прежде они не решались сделать это из страха перед нелюдимым видом господина Саргаделоса. Кое-кто из дам были женами тех, кто строил козни против маркиза, и теперь, подавленные стремительным развитием судебного процесса, они сочли нужным открыто заявить о своей преданности, сделав это в тот момент, когда все уже предвещало, что Ибаньес выйдет из игры с наименьшими потерями. Он снова становился победителем.

Тем не менее что-то предупреждало его, что не следует быть слишком доверчивым. Да, он был могущественным и будет еще более сильным, его предвидения сбывались, но он начинал ощущать себя одиноким и, что было еще хуже, желал быть одиноким в этом племенном сообществе, в котором отдельный человек никогда не должен излучать свой собственный, неповторимый свет; он жаждал жить в стороне от своего племени, бродя по миру с упорством одинокого волка и при этом стремясь оставаться предводителем стаи, которую он будет навещать лишь для того, чтобы оплодотворить самку либо для удовлетворения своих желаний, любых желаний.

Он был одинок, он чувствовал это, но и желал этого. И это его настораживало. Мир еще предстояло завоевывать, еще многое предстояло сделать, прежде чем под даться разочарованию и бездеятельности. Ему следовало бороться гораздо напряженнее, чем всем остальным людям, если он хотел видеть все свои планы воплощенными в жизнь. Но он всегда будет стоять на страже своего одиночества, того понятия свободы, которому он научился у своих родственников-часовщиков, хозяев своего времени, владельцев земель и любителей слов.

Он был одинок, и ему необыкновенно нравился его собственный образ, который поддерживали супруга, сыновья и даже Лусинда; этот образ зиждился на его огромной экономической мощи, подкреплялся густой сетью друзей и влиятельных знакомств и находился под неустанным наблюдением враждебных сил – сил старого режима и клира, благословлявшего этот режим на его предсмертные, самые чудовищные дела. Весна была нескончаемо длинной, бурной и богатой на грозы. Лето прошло. Оно оказалось недолгим. Теперь оставалось только ждать осени. Спокойно ждать.

Глава четвертая

1

Церковь Сан-Педро-де-Кангас-де-Фос стоит на небольшом высоком мысе, выступающем в море и закрывающем маленькие островки, расположенные к востоку от него. Мыс сориентирован таким образом, что пляж, песчаный берег, узкий и уютный, защищен от преобладающих там ветров, которые приносят с собой непогоду, называемую галерна[102]102
  Галерна — период лета, когда на западном и северном побережье Испании дует сильный северо-западный ветер, который, как правило, называется тоже галерна.


[Закрыть], которая обычно приходит с запада, хотя ее могут принести и ветры других направлений. Островков с пляжа не видно.

Церковь стоит у самого обрыва, и прямо перед входом растет шелковица, старая и необыкновенных размеров: у нее огромный, толстый ствол и необычайно развесистая крона. Напротив церкви, на небольшом расстоянии от нее, находится дом священника. В южной части здания, откуда открывается вид на раскинувшуюся вдали долину Феррейра-де-Валадоуро, расположена зала, в которой только что обильно, по своей всегдашней привычке, отобедали священники из округи.

Дон Роке Виньяс, настоятель прихода, только что встал, чтобы вновь опуститься на одну из каменных скамеек у окна, сквозь которое проникает заполняющий помещение свет. Он сделал это под тем предлогом, чтобы открыть стоящий на другой скамье ящик, в котором он хранит одно из своих сокровищ: он прячет там несколько дюжин шелковичных червей, питающихся листьями шелковицы, разведение шелкопряда составляет одно из главных пристрастий его жизни. Никому не известно, откуда он каждый год берет новых червей и что делает с золотистыми шелковичными коконами, в которые они заворачиваются, после того как насекомые покидают их, преобразовавшись в недолговечных бабочек, почти не умеющих летать и не отличающихся особой красотой. Некоторые говорят, что у дона Роке шелковые простыни, но никто никогда их не видел.

Он приподнимает крышку ящика и наблюдает, как гусеницы ползают по листьям, скользя ртом по их кромке и обгрызая их, придавая им новые очертания, тут же сменяющиеся другими, – так прожорливы эти шелковичные черви. Затем он снова опускает крышку и встает со скамьи. Это нечто вроде пантомимы. Ему даже не пришло в голову показать гусениц своим братьям во Христе, несмотря на то что некоторые из них вытягивали шеи, изображая несуществующий интерес. На самом же деле в намерения дона Роке, которые он благополучно осуществил, входило другое: ему нужно было подойти к окну и, стоя там так, что его силуэт отчетливо вырисовывался на светлом фоне, указать на горизонт и, напыщенно жестикулируя и вытянув вперед руку, описать ею полукруг, начиная с востока и охватив обширное пространство, в глубине которого, в самом конце высокого гористого горизонта, виднеются вершины, отчетливо проступающие на фоне ясного предвечернего неба. Расположившись таким образом, он стал показывать места, будто они лежали у него на ладони и он разбрасывал их по всему зеленому пространству.

– Можете говорить все, что угодно, но это я поднял жителей Рибелы и Виламора; жителей Вилачи… и Виласинде, а также Алемпарте. О, если бы не я, это был бы настоящий крах! Жаль, что не все из вас оказались на высоте положения, иначе сегодня мы бы здесь не сидели! – сокрушается он громоподобным голосом, совершая руками колебательные движения сверху вниз, будто взвешивая ими воздух или держа на них тяжесть всего мира.

Может быть, у дона Роке простыни и из шелка, но голос его подобен грому. Он высок, и ему добрых сорок лет. В некий момент, определенный им с судейской точностью, его голос будто завис в воздухе, а взгляд обратился к Коуто, чтобы потом переместиться оттуда к вершинам самых дальних гор Кастело, тех, что скрывают в своих недрах белую глину, за которой теперь охотится этот ненавистный хозяин Саргаделоса, твердо вознамерившийся возвести керамическую фабрику прямо рядом с металлургическим производством. Остальные гости и правда не очень-то прислушиваются к нему. Они давно привыкли к свойственной ему высокопарности, к его гортанному голосу и к высказываниям вроде того, что нет ничего хуже, чем ложная скромность. Однако их тоже беспокоит неуемная деятельность человека, спустившегося с гор, из Оскоса, чтобы подвергать опасности если не их существование, то уж наверняка незыблемость их вековых привилегий.

– А теперь вот фаянс. Это уже слишком, – заключает дон Роке, отмечая одобрительные взгляды своих коллег.

Священники собрались здесь, чтобы поговорить о своих проблемах. Они поступают так время от времени под любым предлогом. Два года назад Вильям Питт[103]103
  Питт Вильям (1759–1806) – английский государственный деятель. В 1783–1801 и 1804–1806 годах – премьер-министр Англии.


[Закрыть] приказал разрушить верфи Ферроля, и десять тысяч англичан высадились в Дониньосе с этим столь порочным намерением, но так и не смогли осуществить его, ибо были изгнаны самими жителями с помощью войск, стоявших в столице морского департамента. Мир изменчив, и вчерашние союзники сегодня вполне могут стать захватчиками, ничто не вечно; интересы всех и каждого сталкиваются в зависимости от того, какие наступают дни и какие приходят новые силы. Но им, святым отцам галисийской архиепархии, которой с 1801 года правит дон Рафаэль Мускис, до этого мало дела. Они верят, что их не убудет. Английские лютеране или французские революционеры, какая им разница; если их оставят в покое вместе с их излюбленными привычками и вековыми привилегиями, то пусть приходят и уходят, только бы не беспокоили их, пусть появляются и исчезают, им все равно.

Можно подумать, что Галисия всегда находится в центре циклона, в своего рода безмятежной сердцевине, вокруг которой безумным вихрем кружат ветра и бунтует море. Вот так и теперь. Рядом с архиепископом Компостелы, монсеньером Рафаэлем Мускисом, честолюбивым и беспринципным наваррцем[104]104
  Наваррец – житель (либо уроженец) Наварры, исторической области на северо-востоке Испании.


[Закрыть], горячим сторонником Святой инквизиции, отстаивающим ее интересы со страстью, достойной лучшего применения, дон Педро Кеведо, эстремадурец[105]105
  Эстремадурец – житель (либо уроженец) Эстремадуры, исторической области на западе Испании.


[Закрыть], епископ Оуренсе[106]106
  Оуренсе – главный город одноименной галисийской провинции.


[Закрыть], и сам епископ епархии Мондоньедо, покровитель французских священников, распространившихся благодаря его гостеприимству по всему взморью Луго. Среди родственников господина архиепископа есть придворные короля Карлоса IV[107]107
  Карл IV (1748–1819) – король Испании в 1788–1808 годах.


[Закрыть], он очень высокомерен и всегда ревностно охраняет свои прерогативы и не умеет скрывать разъедающие его амбиции, которые галисийские клерикалы только поощряют в надежде, что он уберется отсюда; но в то же время они стараются обратить эти амбиции на пользу собственным целям, весьма далеким от тех, что лелеет просвещенный деспот.

На этом своем сборище священники вспоминают мятеж в Саргаделосе. Спустя четыре года после того как сами его подстроили, они продолжают так им гордиться, остаются настолько сплоченными в своем стремлении свести счеты с дерзким хозяином доменных печей, что не перестают отмечать взрывами хохота воспоминания, возникающие под воздействием процесса пищеварения, тяжелого и медлительного, который должен был бы уже давно завершиться, но который все еще терзает большинство из них. Здесь собрались приходские священники из Льейро, дон Антонио Мартинес Варела; из Трасбара, дон Педро Ривера; из Нойса, дон Луис Сольвейра; но некоторые не пришли. Среди отсутствующих аббат из Бурелы, дон Рамон Гарсия Рамос, тот, что расколол алтарь часовни во дворце Антонио Ибаньеса; он уже вернулся из Мадрида, куда его доставили по требованию правосудия, и теперь переживает новые неприятности. Он сбежал из тюрьмы Мондоньедо, и его обнаружили в столице королевства. Сначала хотели оставить его там, ссылаясь на то, что нет денег на его перевозку, но Ибаньес самолично выдал их из своего кошелька. То ли для того, чтобы аббат находился в доступной близости и под властью закона, ныне обратившегося к маркизу благоприятной стороной, то ли как следствие какой-то из многочисленных договоренностей, приведших к окончательному приговору.

– Я сослался на то, что денег, чтобы осуществить его переезд, нет, но об этом стало известно Ибаньесу, и он выложил их из своего кармана, только бы его доставили. Он ненасытный, – вспоминает дон Сантос, писарь из Сан-Мартина-де-Мондоньедо, присутствующий на собрании; именно он по поручению судьи Антонио Коры оказывал воздействие на ход этого дела.

Дон Роке уже давно вновь уселся на свое место спиной к свету, вглядываясь в лица гостей. Четыре года, прошедшие с момента, когда им не хватило сущей малости, чтобы покончить с почти всеобъемлющей властью хозяина Саргаделоса, похоже, лишь способствовали укреплению его могущества. Еще не завершился 1798 год, а Антонио Ибаньес уже преподнес в дар городскому совету Рибадео чугунную ограду, оцененную в три тысячи пятьсот восемьдесят реалов; скорее всего это было сделано для того, чтобы убедить всех, что его присутствие, следы его трудов должны быть у всех на виду, к тому же украсил решетку узором, подобным несравненному кружеву Камариньас[108]108
  Камариньас — небольшой городок недалеко от Коруньи, известный своими изысканными кружевами.


[Закрыть].

Луис Сольвейра, священник из Нойса, обращается к дону Роке, вспоминая о несчастьях этих лет, способствовавших лишь укреплению власти того, кого они так ненавидели:

– Да, хорошо еще, дон Роке, хорошо еще, что вы вмешались именно тогда: ведь теперь наш друг сделался почетным генералом артиллерии, помощником инспектора четвертого отделения, и неизвестно, кем он потом станет, капитан-генералом армии, вице-королем, да кем угодно, и не знаю, сможет ли кто-нибудь теперь помешать армии выступить в его поддержку, если мы вдруг окажемся в состоянии вновь устроить нечто подобное.

Дон Роке смотрит на него и кивает. Ему прекрасно известно, что Ибаньес за эти годы не только добился звания генерала и, как следствие, права носить военный мундир, но теперь рабочие Саргаделоса военизированы и их не призывают на военную службу, ибо считается, что они состоят на службе у короля, работая на заводе, который снабжает боеприпасами армию. Галисийские юноши – небольшие любители солдатчины, а посему они с удовольствием остаются в Саргаделосе, рядом с родными, имея возможность по-прежнему созерцать море, без которого не мыслят себе жизни. Это недавно подтвердил и священник-отступник Шоан Антонио Поссе, хорошо еще, что он сейчас в Леоне[109]109
  Леон – город (и провинция) в северо-западной части Испании.


[Закрыть] и не докучает никому в этих краях. Мануэль Пардо Андраде придерживается того же мнения, но он утверждает, что причиной тому еще и язык, поскольку, по мнению галисийцев, разговаривать на чужом языке по принуждению не слишком-то приятная вещь, это не очень их вдохновляет. Оба эти священника – ренегаты, большие любители оказать поддержку любой авантюре, расшатывающей общественные устои, да к тому же они, вполне возможно, еще и масоны.

Сборище призвано направить присутствующих в русло вновь обретенных надежд, а посему собравшиеся постоянно обращаются к воспоминаниям, сопровождая их все более шумными взрывами хохота; они вспоминают о том, что произошло четыре года назад, чтобы отвлечься от недавних неудач. Как получилось, что этот несчастный просветитель так легко справился с ними, когда они решили помериться с ним силами? В 1801-м, в первый год нового века, он арендовал девятую часть десятичных сборов провинции Луго, которые Папа Пий VII[110]110
  Пий VII (1740–1823) – Папа Римский с 1800 года.


[Закрыть] пожаловал в качестве привилегии испанской монархии, а на следующий год добился благоприятного решения суда по делу мятежа девяносто восьмого года. Вот это-то больше всего и гложет их. Это да еще то, что он испросил титул маркиза Саргаделоса.

Дон Мануэль Педроса, хозяин дворца, давшего фамилию его семье по меньшей мере еще в 1597 году, о чем свидетельствует надпись над одним из окон на втором этаже, откуда можно созерцать восход солнца, слушает молча, ибо он уже давно привык и устал от этих нескончаемых жалоб сих бесстрашных святых отцов. В отличие от них он почти каждый день наблюдает, как встает солнце. И еще он умеет любоваться закатом. Из его дворца видно море, маяк Сан-Сибрао, скрывающиеся за ним на западе утесы, но море лишено безмятежности; взгляд, устремленный из окон его дворца, не найдет желанного покоя. Мануэль Педроса привык видеть все, ибо ему уже все довелось увидеть. И он никогда не отчаивается. Единственное, что вызывает его негодование, так это платный тракт, хотя из окон его и не видно, который Ибаньес проложил прямо перед его носом, по его собственным землям, дабы подвозить изделия своего производства к лебедочному причалу. Грузы немедленно доставляются на суда строго определенного назначения. Все это каждодневное, невыносимое оскорбление.

Ни у одного дома в округе нет такого величественного портала, как у него, с огромным гербом над входом и аркой, возвышающейся справа от часовни, придающей всему вокруг вековой покой и особое очарование; но ни одному дому не было нанесено такого страшного оскорбления. Через этот портал вошел шурин Ибаньеса и в этой часовне преклонил колена, когда прибежал к нему просить убежища. Ему пришлось предоставить его. Теперь дон Педроса боится, что священники припомнят ему это и посмеются над ним. Но они этого не сделают, ибо хорошо знают, кто здесь распоряжается, и им также прекрасно известно, что ему, Педросе, пришлось уступить свои земли, чтобы там утвердились позор и бесчестие, и он вынужден был согласиться после того, как на него надлежащим и мудрым образом надавили.

Платная дорога заканчивается на лебедочном причале, названном так потому, что на нем стоит лебедка, от которой тянутся длинные канаты, крепящиеся к битенгам[111]111
  Битенг – стальная тумба на палубе судна, служащая для уменьшения скорости вытравливания якорной цепи, закрепления буксирного троса либо якорного каната.


[Закрыть] вытащенных на песок судов. Когда они освободятся от своих грузов, заполнив ими склады, выходящие на песчаный берег Каоса, и под самую завязку заполнят трюмы изделиями Саргаделоса, их можно будет снова спустить на воду.

Склады расположены совсем близко от маяка Сан-Сибрао, с западной стороны, противоположной той, откуда Педроса созерцает из своего дворца море, менее спокойное здесь, чем возле причала. Склады стоят на маленькой площади селения, возле улицы Виела, и у одного из них каменная лестница с такими же ступенями, как в здании местной администрации, возможно, чтобы всем было понятно, в каких кругах вращается тот, кто поднимается и спускается по этой лестнице. На складах хранится все: то, что поступает морем, как-то продовольствие или холсты, а также различные инструменты и орудия труда, одежда и пряности, множество товаров, о которых и сказать-то нельзя наверняка, то ли Ибаньес их просто хранит, то ли накапливает.

Педросе известно, какова его власть над священниками округи. А потому он всегда выжидает, чтобы сказать последнее слово. Он спокойно может произнести его и после ужина. Уже приближается его час, и более чем вероятно, что дон Роке вновь распорядится накрывать на стол. Но сегодня он испытывает нетерпение. Здесь собрались наименее решительные, но одновременно самые сумасбродные священники округи. Он предпочел бы иметь дело с такими, как падре из Бурелы или хотя бы из Нойса, но лучше с первым, наиболее воинственным, всегда готовым схватиться за оружие или в нужный момент взять на себя рискованную миссию. Педроса испытывает нетерпение, он не собирается оставаться здесь дольше. Поэтому он вступает в разговор и делится новостью, которая явно даст повод для разговоров, как только он уйдет:

– Сеньоры аббаты, знайте, что строительство фаянсовой фабрики завершено и нашему другу пожалован крест Карлоса III. – Затем он встает с явной неторопливостью, но вовсе не намеренной, а вызванной исключительно состоянием его суставов, и, разминаясь и пощелкивая костяшками пальцев, возвращается к действительности: – То, о чем вы говорите, дорогие мои сеньоры аббаты, дело прошлое. Боров от этого стал только жирнее. Господин главный декан недавно пригрозил одному депутату тюрьмой и желает, чтобы младшие офицеры ополчения отправились в Рибадео с полком провинциальных войск.

В разговор вступает Педро Ривера, священник из Трасбара, делая вид, будто он в ужасе.

– Надо любыми способами помешать этому! – кричит он с притворным возмущением.

– Оставьте, оставьте, дон Педриньо, умерьте пыл, ведь, как сказал Годой, нельзя все доводить до безрассудства! – успокаивает его дон Мануэль Педроса.

Хозяин дворца понимает, что настал момент, чтобы завершить собрание некой договоренностью или по крайней мере осознанием единства цели, которую он жаждет воплотить на протяжении многих лет.

– Нужно разделаться с господином маркизом любым способом и как можно раньше!

Тон его голоса саркастичен, насмешлив и едок; титул маркиза, впервые только что употребленный по отношению к Антонио Ибаньесу, вызвал у всех тревогу, от которой избавляла лишь издевка, звучащая в голосе Мануэля Педросы, сельского идальго, презирающего хозяина Саргаделоса настолько, чтобы пожелать ему смерти; все одобрили это, и никто не отверг; но это пожелание сопровождалось упоминанием титула, так что выходило, будто фраза была произнесена не для того, чтобы вынести приговор, а чтобы лишь посмеяться над ходатайством о пожаловании дворянского звания. Ибаньес должен умереть, но как? Да как получится. Восемнадцать человек, признанных подстрекателями и зачинщиками бунта, теперь обязаны денежными взносами возместить убытки хозяина Саргаделоса и, что еще хуже, продолжать терпеть его присутствие, а вместе с ним и его деятельность, которая для всех является оскорбительной, ибо они владельцы земли, хозяева человеческих жизней и поместий, они правят умами и обладают правом первой ночи. Мир хорош таким, каков он есть, и нет никакой необходимости в нововведениях, подобных тем, что своим образом мыслей и мировоззрением несет Ибаньес.

Мануэль Педроса оперся руками о стол и навис над ним всем телом, словно стоя на трибуне форума и собираясь изречь некую сентенцию.

– Мы не можем сделать этого. Пусть это сделают другие, – торжественно произнес он.

Он понимает, что только что еще раз приговорил Антонио Ибаньеса к смерти и что вовсе не это было целью его визита в Сан-Педро-де-Кангас, но ему пришла в голову удачная мысль, случай казался удобным, и он не сумел и не захотел упустить его.

– Маркиз! – кричит дон Роке. Он вновь берет в руки ящик и, толком не зная, зачем это делает, ставит его на стол, поднимает крышку и задумчиво созерцает свое сокровище. Остальные молчат. Наконец дон Роке произносит: – Нужно заключить его в кокон и раздавить до того, как он снова взлетит.

2

Во дворце Саргаделоса Антонио Ибаньес, наконец-то ощутивший некоторое безразличие к своей персоне, созерцает второй из своих портретов, написанных Гойей. Он знает, что в приемной его ждет некто, но не особенно беспокоится по этому поводу: подождут и еще. Это такой же законный способ придать себе больше важности, как и любой другой, и, хотя ему известно, что он должен тому, кто пребывает в ожидании, он также знает, что один из способов сократить долг состоит в том, чтобы принять важный вид, облачившись в него как в своего рода ореол власти, своеобразно понятого престижа, указывающего на его значительность. А потому он еще ненадолго задерживается, разглядывая себя. Он предается этому, созерцая свой портрет, и всякий раз вспоминает те свет и тьму, что окутывали его в доме в Феррейреле четыре года тому назад, в то ужасное время.

Он поместил портрет на то самое место, откуда снял картину, когда был вынужден бежать в поисках спасения, теперь не кажущегося ему таким уж труднодостижимым, как в момент вынужденного стремительного бегства четыре года назад. Он вспоминает портрет, который взял тогда с собой и который теперь висит в главной зале дворца в Рибадео, и сравнивает его с этим. То безразличие, которое, как ему кажется, он теперь испытывает к самому себе, действительно имеет место, по крайней мере в той степени, как ранее нельзя было даже предположить, однако оно не мешает ему изучать свой взгляд с обновленным интересом, еще более страстно. Только теперь он испытывает не беспокойство, а лишь любопытство; и это любопытство позволяет ему погрузиться в беззаботное безразличие, в отстраненность чувств, совсем не такую, как в тот раз, когда жизнь его висела на волоске или, по крайней мере, ему так представлялось. И вот он видит себя запечатленным на портрете. У него вид победителя. Он созерцает картину и думает, что отраженный в ней образ переполнен чувством удовлетворенности. Возможно, так оно и есть. Но Гойя изобразил старика с блеклыми прядями волос, хмурым лицом и губами, сжатыми в гримасу, выражающую то ли язвительность, то ли горечь.

Антонио Ибаньес действительно может испытывать сейчас чувство полной удовлетворенности. И этим чувством он обязан, в частности, человеку, которого он заставляет ждать в приемной, или, вернее, своим друзьям – друзьям, которые, как он предполагает, и прислали к нему этого человека, и он догадывается, с какой целью. Эти его друзья, которым он всегда отвечал щедрой дружбой, выступили в его защиту во время судебного разбирательства, и сделали они это по настоянию Бернардо Фелипе, его всегдашнего друга, находящегося в дружеских отношениях со всеми в далеком столичном граде Мадриде. Судебное разбирательство было предпринято по поводу мятежа, случившегося четыре года назад, и он выиграл его по всем направлениям и, можно даже сказать, шикарно, с показной и даже фанфаронской щедростью; решение суда предполагало огромное возмещение убытков, наполнившее его чувством удовлетворения, и моральную компенсацию, заставившую его чувствовать себя выше всего человечества. Первая выплата равнялась шестистам шестидесяти трем тысячам медных реалов и двенадцати мараведи. Вот уж действительно, немалое удовлетворение.

Один медный реал равен тридцати четырем мараведи, мысленно уточняет господин Саргаделоса, словно заново давая оценку своим мыслям.

Этот огромный штраф был пропорционально распределен между восемнадцатью зачинщиками, по двенадцать тысяч двести девяносто медных реалов и шесть мараведи с каждого. Остатки небольших сумм должны были выплатить остальные несущие ответственность за случившиеся. Но это далеко не самое большое удовлетворение, которое он испытал. Вторая значительная сумма коснулась тех восьмерых человек, которые были арестованы в первую очередь, а также наследников тех, кто умер в тюрьме. Каждый из них должен будет, поскольку еще не все это выполнили, выплатить ему шестнадцать тысяч триста восемьдесят шесть реалов и тридцать мараведи. Даже арест, наложенный на имущество, не помог большинству из них полностью рассчитаться с долгом, и некоторые селяне стали нищими и так и бродят теперь, прося подаяние, от одной двери к другой. Он должен дать им еще какое-то время прозябать в нищете, прежде чем окончательно раздавить их силой своего великодушия.

– Если пара волов стоит девятьсот реалов, посмотрим, как эти проходимцы выплатят мне то, что должны, – вслух размышляет Ибаньес.

Ему прекрасно известно, что у несчастных уже давно нет волов. Поэтому он полагает, что скоро наступит подходящий момент проявить великодушие и щедрость по отношению к ним, доказать свою способность прощать и быть милосердным, сделав это таким образом, чтобы у него оставалась возможность требовать от них усилий, направленных на развитие общества.

В действительности его вовсе не так не волнует, что он еще полностью не получил назначенную сумму. Завод уже давно действует, последствия катастрофы ликвидированы, и он знает, что так или иначе в конце концов получит свои деньги. Недаром уже несколько лет Саргаделос живет совершенно нормально. Если как следует подумать, а он часто думает об этом, после мятежа он стал только сильнее.

Через полуоткрытое окно доносится заводской гул, и Антонио вздыхает с глубоким удовлетворением. Он знает, что в свое время разрешение на строительство фаянсовой фабрики будет получено – месяцем позже, месяцем раньше, и он уже приступил к работам по ее сооружению, чтобы совсем скоро, еще до того, как будет получено официальное разрешение, как это было и в случае с литейным производством, он мог выйти на рынок, до настоящего момента полностью захваченный бристольским фаянсом. Он даже думает, что первые изделия могут быть белыми или цвета ярко-синего кобальта, как тот, что он предпочитает для своих кафтанов с тех пор, как облачился в тот самый первый, подаренный Бернардо Фелипе; он и сейчас продолжает носить их с неизменным постоянством, заставляющим думать, что этот цвет служит ему как бы знаком удачи. Он носит камзолы вызывающих расцветок, наряжаясь, казалось бы, без всякой манерности, но, по сути дела, это не так: ведь манерность, стремление выставить себя напоказ, никогда не проявляется в какой-то одной форме, но во множестве их, хотя часто они и скрыты от взгляда непроницательного человека.