Текст книги "Синий кобальт: Возможная история жизни маркиза Саргаделоса"

Автор книги: Альфредо Конде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)

Капуста для похлебки на полдюжины человек в самые голодные годы едва стоила пять сантимов, и некоторые из богачей таким простым способом, в обмен на несколько тысяч сантимов, обеспечивали себе дорогу на небеса. «Маркиз Вильяалегре и дон Антонио Эредиа совместно с управляющим судебным округом Овьедо, которые своими собственными руками раздавали миски с едой беднякам, ласково утешая их, вызывая у них чувство благодарности, призывая к сдержанности, предлагая свою защиту и подавая всем им выдающийся пример достойного отношения к несчастным», были именно такими людьми, как сообщил Антонио господин епископ в письме, датированном 10 апреля того страшного 1804 года. По прочтении письма Ибаньес был страшно возмущен и в ярости вопрошал, не лучше ли было бы, чтобы хозяева земли вкладывали свои капиталы в строительство промышленных предприятий, которые бы дали беднякам работу, и еще в рационализацию сельскохозяйственных процессов, распределяя пустующие земли среди своих собственных арендаторов. Однако ни то ни другое предложение не вызвало ни у кого особенных симпатий. Но ведь и священника, который в ответ на просьбу о молебне о ниспослании дождя совершенно серьезно посоветовал своим прихожанам рыть колодцы, тоже восприняли не очень-то хорошо, утешил себя Ибаньес уже почти в самом конце своего неспешного пути из темноты к свету.

Возвращаясь по подземному проходу от Лусинды к занятиям, которые ему готовил новый день, он продолжал размышлять над этими вопросами, предположив, что взморье Луго пострадало все же не так, как соседняя Астурия, хотя положение здесь, как, впрочем, почти повсюду, было весьма тяжелым. По вине плохого урожая цены на продовольствие выросли втрое; помнится, похожую ситуацию ему удалось несколько смягчить в свое время.

– И теперь тоже в деле смягчения этого жестокого кризиса, несомненно, сыграли свою роль и его предприятия, – с гордостью сказал он себе. – Врач из Рибадео зарабатывал в год четыре тысячи четыреста реалов, а хирург три тысячи триста. На другом берегу Эо их жалованье было почти на двадцать процентов меньше; и если врач там получал за визит два реала, а священник за заупокойную службу три, то адвокат получал четыре реала, из чего можно было сделать вывод о том, что жители Астурии дороже ценили свои тяжбы, нежели здравие своего тела и даже души, – говорил себе под нос Ибаньес, поднимаясь по ступенькам колодца.

Он сам толком не знал, куда направиться, то ли в супружескую спальню, то ли прямо в столовую, чтобы ему побыстрее подали завтрак, ибо испытывал зверский голод: такой аппетит возбуждали в нем любовные утехи с Лусиндой, нежной, беленькой и наливной, как яблочко.

Выбравшись из колодца, Антонио Ибаньес глубоко и удовлетворенно вздохнул, испытав в свои пятьдесят пять лет довольство собой от ловкости, с какой он сначала проворно взобрался вверх по ступенькам, а потом легко спрыгнул с закраины. Он вспомнил, что Ховельянос в определенные дни одаривал своих слуг двадцатью реалами, и решил давать своим по тридцать, дабы уравнять их доходы с заработком врачей и хирургов, а также адвокатов, а заодно слегка задеть этого видного общественного деятеля. Он также заметил себе, что нужно будет в подходящем месте скромно и тактично намекнуть на свою щедрость, дабы это стало известно Ховельяносу.

Настало время для того, чтобы лидеры предпринимательского дела объединили усилия для претворения в жизнь своих излюбленных проектов. Он считал себя одним из таких лидеров и полагал, что с помощью двадцати таких, как он, Галисия и княжество Астурийское в один счастливый день разом поднимут голову. Он подумал об этом, потому что даже в том тяжелом 1804 году в Саргаделосе, словно грибы, выросли восемь камнедробилок и четыре печи для обжига фаянса. Затем было принято сто рабочих при подготовке к пуску фаянсовой фабрики.

Пока ему подавали завтрак, он наблюдал, как из усадьбы Гимаран вывозят руду, которую потом на корабле переправят в Сан-Сибрао, откуда по платному тракту ее отвезут в Саргаделос. Он вспомнил, как, исполненный ликования, он обнаружил прямо в имении Бернардо Фелипе, в начале своего пребывания там, рудную жилу. Ее разрабатывали и по сей день. А также жилу в Мондиго, в Вилеле, откуда он также морем перевозил руду в Сан-Сибрао. О месторождении в Ринло, получившем имя Белой Девы, было заявлено еще пятьдесят лет тому назад, оно было таким маленьким – два метра в длину, полметра в ширину и двадцать в глубину, – что он предполагал использовать его лишь в самом крайнем случае. Постепенно он стал вспоминать все месторождения: Сан-Мигель-де-Рейнанте на берегу Фонтардина, Сан-Косме-де-Баррейрос и Сан-Педро-де-Бенкеренсия, залежи руды в Фосе, среди них Морской Глаз, в Сан-Мартин-де-Мондоньедо, которые давали в год от полутора до двух тысяч тонн железа, необходимых для его производства. Он воистину ко всему приложил руку: к земным недрам и морской поверхности, к железу и кукурузе, льну и спирту, а также к пряностям. А теперь настала очередь каолина[123]123
  Каолин – горная порода, состоящая в основном из глинистого минерала каолинита.


[Закрыть], белой глины, кварца и горного шпата. Он строил мир. Таких, как он, было немного. Он производил орудия для сельского хозяйства, гвозди для кораблей, ограды для домов, боеприпасы для армии, пушки; и еще он владел кораблями, ткацкими станками и планировал строительство текстильной фабрики, торговал льном и кукурузой, пряностями и ликерами, фрахтовал свои собственные корабли и суда других компаний, выступал в качестве получателя грузов, разрабатывал рудные месторождения, а теперь будет еще производить и керамику, дабы жизнь обрела новое измерение. О, если бы вся остальная страна в конце концов превратилась если не в счастливую Аркадию, чему заводы нисколько бы не помешали, то хотя бы в спокойное место, населенное трудолюбивыми людьми, занятыми производством богатства и, как следствие, благосостояния! Но времена этому не способствовали. Голод одолевал и эту провинцию, где недружелюбные силы проявлялись в самых незначительных жестах, незаметных движениях, косых и коварных взглядах.

4

Дворец в Руе невелик. Справа от него можно увидеть двухэтажную зубчатую башню, позади которой виднеется высокая голая крона каштана, а слева, по другую сторону от парадного двора, за зданием, предназначенным для конюшен, – дымовую трубу; она будто повисла в воздухе, опершись на ветви другого каштана, который весна уже слегка окрасила в зеленый цвет. На маленькой смоковнице, прислонившейся к зубчатой башне, уже распустились почки, и только что появившиеся листики напоминают судье Антонио Коре мышиные ушки.

Антонио Кора собирается сесть на лошадь. Он опаздывает. Он провел ночь во дворце и задержался там дольше, чем следовало. Он приезжает сюда время от времени, чтобы проведать вдову своего брата и помочь ей чем можно; это не так уж много, но весьма значительно. Он приезжает во дворец, интересуется посадками, заходит в конюшни, дает советы вдове, отчитывает слуг, до вечера проверяет счета и, когда все засыпают, проходит в комнату своей невестки и надлежащим образом обслуживает ее в соответствии с требованиями природы. Там он и засыпает, а утром она расталкивает его, ибо следует соблюдать приличия и пойти разобрать постель, в которой, как предполагается, должен был провести ночь столь важный господин, в высшей степени озабоченный хозяйством своей невестки, а также ее душевным и физическим состоянием.

Он опаздывает. Вчера ночью, обретя под воздействием затраченных усилий душевный покой, они проговорили до рассвета. Он не приезжал уже давно, несколько месяцев, и теперь она хотела уточнить некоторые вопросы, касавшиеся человека, проживавшего в непосредственной близости, маркиза Саргаделоса.

– Да, он получил этот титул в самом начале года, именно так. И графа Орбайсеты, да-с. Продолжить? – раздраженно произнес Антонио Кора. – Так вот, мало ему было отказаться от портфеля министра флота и морской торговли три, нет, пять лет назад, взять в аренду Орбайсету и послать туда своего зятя Хоакина Суареса дель Вильяр управлять производством; недостаточно ему оказалось и мореходного училища в Рибадео, где он готовит для себя капитанов, и планов по созданию текстильной фабрики, выпуска первого фаянса в Саргаделосе – так теперь он отправляется к королю и убеждает того сделать его маркизом и графом. Чего изволите? Вот вам, кушайте до отвала!

– Послушай, Антонио, а фаянс у него белый? – прерывает его вдова.

– Да вроде, – отвечает он, недовольный столь фривольным вмешательством невестки, помешавшим его гневной речи.

– А мне говорили, будто с кремовым оттенком, – вкрадчиво произносит она.

– Жаль, что не черный! – бросает он, делая вид, что совершенно спокоен.

Сейчас судья восстанавливает в памяти этот диалог и смотрит на окно зубчатой башенки с открытыми ставнями. Не будь она столь манерной, ей следовало бы выглянуть, чтобы проститься с ним. Но она такая, какая есть. И это горячее желание вести разговоры о фаянсе, такое горячее желание… не скрывается ли за ним тайное восхищение этим могущественным человеком?

Ему все-таки следует чаще наведываться во дворец. О сыне Ибаньеса Шосе много всего рассказывают; говорят даже, что он застрелил какую-то девицу, которая будто бы болтала, что понесла от него, а после якобы приказал бросить ее тело в горах, дабы прочие научились хранить молчание. Но о его отце никогда не говорили ничего подобного, хотя о таком скрытном господине ничего толком и не узнаешь, можно подозревать все, что угодно, и как знать, вдруг он и сюда тоже наносит визиты по ночам. Как бы расспросить слуг? Надо хорошенько подумать. Но не может же она так гадко поступать по отношению к его столь любимому покойному брату.

Он в последний раз бросает взгляд в сторону окна и садится на коня. Он не поспеет вовремя к обеду в доме священника в Кордидо, где его ждут, чтобы обменяться впечатлениями и решить, не настало ли время что-нибудь предпринять. Там собрались некоторые оскорбленные соглашением, подписанным в присутствии судей, которое оказалось столь благоприятным для новоявленного маркиза Саргаделоса; благоприятным-то для него оно было, в этом нет никакого сомнения, но верно и то, что, сколько он ни старался, ему так и не удалось еще полностью получить долги.

Эта мысль немного успокаивает Антонио Кору, и он задерживается еще ненадолго в надежде, что она все же выглянет в окно. Но она и не собирается выглядывать. Он прекрасно это знает. Однако надежда заставляет его еще немного помедлить, пока наконец ему не надоедает и он не дергает лошадь за поводья, пришпорив ее и прищелкнув языком, чтобы конь резво пустился в путь.

Церковь Кордидо расположена среди просторных лугов, на открытой равнине, в нижней части которой находится ярмарочное поле, откуда в направлении Саргаделоса отправилась большая часть мятежников: тысячи галдящих людей, вооруженных косами и лопатами, серпами и камнями. Их созвал колокол маленькой церкви, разразившийся пронзительным и резким звоном. Если смотреть на церковь с фасада, то за ней в глубине можно увидеть море, охватывающее горизонт, граничащий с гордыми вершинами гор, возвышающихся над зубчатой стеной дома священника; ведь равнина Кордидо мягко спускается к морю, где завершается довольно плавно, несмотря на то что берег в этих местах весьма обрывист. Кордидо зажат между морем и горами, но горизонт открыт, и весь он, можно сказать, полон света.

Подъехав к дому священника, Антонио Кора спешивается с коня перед внешней лестницей, ведущей на второй этаж прямо из церковного двора, и смотрит на тень, которую отбрасывает на двор зернохранилище. Если только к обеду приступили не слишком рано, он вполне еще успевает. Он мчался во весь опор. Вонзал шпоры в бока лошади, не давая ей передышки: ведь ему крайне важно было прибыть вовремя, чтобы ни одно решение не было принято без его одобрения. Он входит в просторную залу и обводит взглядом собравшихся за столом, вплотную придвинутым к окну, откуда открывается вид на бескрайние морские просторы, дабы сотрапезники могли как можно лучше воспользоваться дневным светом.

Сейчас говорит Рамон Гарсия, тот самый приходский священник, что расколол престол алтаря часовни Саргаделоса Он низенький и толстенький, даже очень толстый. Когда он едет верхом на своем гнедом скакуне, стройном и красивом, как мало какие лошади в этих краях, жители задаются вопросом, не лучше ли или, по крайней мере, не разумнее ли было бы коню передвигаться верхом на этом служителе Господа, со свирепым видом совершающем отчаянные поступки.

– Вот это был настоящий король, король дон Энрике![124]124
  Дон Энрике (Энрике II; 1333–1379) – король Кастилии и Леона с 1369 года.


[Закрыть] Со времени его правления поденную плату в каждом поселке должно было определять собрание добропорядочных людей.

– Дон Энрике, Рамон? – уточняет у преподобного отца Мануэль Педроса, и Гарсия ударяет кулаком по столу так, что дребезжат тарелки.

– Дон Энрике! Закон, принятый в Бургосе в 1365 году. Именно так! Пока не явился этот масон из Бурбонов[125]125
  Масон из Бурбонов – в данном случае: Карл III.


[Закрыть] и не отменил его 25 ноября 1767 года, установив свободное заключение договоров между хозяевами и работниками. Ну а как, почему, вы думаете, господин маркиз смог делать все, что ему заблагорассудится? – ревет священник прихода Бурела.

В это мгновение все поворачиваются к вновь прибывшему Антонио Коре и вопросительно смотрят на него.

– Новейший Свод законов 1805 года, восьмой том, раздел двадцать шестой, четвертый закон, – отвечает судья и, довольный своими познаниями, садится в кресло во главе стола.

– Нам нельзя причинить больше вреда, чем уже причинили, – изрекает Мануэль Педроса, приводя еще один довод, дабы продолжить ход беседы.

Косидо[126]126
  Косидо – широко распространенное в Испании кушанье из мяса, овощей и турецкого гороха.


[Закрыть] уже на столе, и Антонио Кора накладывает себе турецкого гороха и бобов, картошки и капусты и начинает осторожно разминать все вилкой. Когда образуется однородная масса, он берет хороший шмат свиного сала и разрезает его на кусочки, предварительно отделив кожу. Затем перемешивает жир с пюре и начинает заглатывать все это с жадностью, вызванной долгой дорогой из дворца в Руе и изматывающей ночью, которую его старое тело выдерживает уже с гораздо меньшим воодушевлением, чем еще несколько лет назад. Но такова жизнь, смиренно признает он. Затем он решает перейти к вареному мясу и дичи и кладет себе куриную ножку и кусок телячьего филе. Пальцами берет ножку и подносит ее ко рту. Пережевывая, он слушает хвастливые речи святого отца из Бурелы, а покончив с цыпленком, берет с блюда еще одну картофелину и повторяет ритуал раздавливания, перемешивая на этот раз картофель с телятиной. Не до конца еще раздавив картошку, он вновь добавляет себе бобов и турецкого гороха. Прежде чем поднести смесь ко рту, он возьмет несколько вареных капустных листьев и положит их на край тарелки, чтобы смешать их с пюре, капустные листья окажутся неким обезжиривающим дополнением. Вот так, по науке, с самого детства серьезно относится к поглощению пищи сей важный и в высшей степени обстоятельный судья.

Кроме священника из Бурелы, все остальные едят молча. Рамон Гарсия продолжает говорить, одновременно пережевывая пищу и выставляя ее на всеобщее обозрение в своем постоянно раскрытом рту; при этом он все время судорожно заглатывает ее.

– На этот раз ему от нас не уйти, – говорит с набитым ртом апоплексичный пресвитер.

Антонио Кора наблюдает за ним и взглядом требует замолчать, но тот не обращает внимания.

– Жаль, что я не расколол ему голову вместо того, чтобы разрушить престол, да простит меня Бог и все святые угодники! – крестясь, заявляет священник из Бурелы.

Это уже далеко не первая их сходка, и они давно уже поняли, что эти сборища питают не столько тела, сколько гнев, возможно, воспоминания, наверняка ненависть и жажду отмщения, но вряд ли служат чему-то большему. Они чувствуют свое бессилие, хотя и не желают мириться с ним. Поэтому они собираются с определенной регулярностью, вспоминают о мятеже, как солдаты вспоминают о битвах, и восстанавливают в памяти действия, свое поведение, маленькие и большие подвиги, и все это со скрупулезностью ювелиров-маньеристов, всегда готовых завернуть завиток еще круче. Мятеж в Саргаделосе: о, как близки они были к достижению цели!

– Вот это был король так король, черт возьми! – настаивает священник из Бурелы, вызывая хохот сотрапезников, но отважно продолжая гнуть свою линию. – Положено им работать с восхода солнца и оставлять работу опосля того, как оно зайдет, под страхом, что не будет им выплачена и четвертая часть поденной оплаты, коя заработана ими будет.

– Новейший Свод 1805 года, книга седьмая, раздел двадцатый, закон первый, – вновь изрекает судья, прекрасно понимая, что ошеломляет всех своей эрудицией. – Сей закон еще действует, и сеньору маркизу хорошо об этом известно.

Мануэль Педроса наблюдает за присутствующими, выжидая подходящего случая, чтобы вмешаться. Он знает, что его выступление будет самым важным, и ждет лишь удобного момента, чтобы утихомирить разговорившихся и произнести заключительное слово. Его родственник Кора сейчас узнает, что означает держать руку на пульсе. Наконец он решается:

– Есть сведения, что зять сеньора маркиза принял решение разрушить завод в Орбайсете, чтобы не отдавать его французам. Вообразите себе, что может сделать это письмо в руках того, кто захочет использовать его против маркиза. – И он показывает бумагу, которую извлек из кармана камзола.

Остальные изумленно смотрят на Педросу, и лишь Антонио Кора не ограничивается этим, а протягивает руку и в мгновение ока выхватывает письмо.

– Прочтите, прочтите его, господин судья! – выкрикнул, поперхнувшись, священник из Бурелы.

– Это копия, – невозмутимо произнес Антонио Кора.

– Но она соответствует оригиналу, – ответил Педроса. – Дай-ка, я сам его прочитаю! – И столь же быстрым движением он выхватывает письмо у судьи. И читает: – «Надобно зреть в королевских заводах, производящих боеприпасы для короля, не спекуляцию с целью наживы, но наилучшее и наиточнейшее исполнение королевской службы. Когда Отечество переживает несчастливые времена, всем нам надлежит внести свой вклад… Всякий, кто позволит себе соблазниться приманкой легкой наживы и строить свои корыстные расчеты на бедствии народном, заслуживает кары и всяческого осуждения благочестивых людей… Королевское имущество должно быть полностью возвращено королю; и мы здесь выступаем лишь как посредники, одной рукой берущие злато, а другой возвращающие его, обращенное в праведный металл, защищающий нацию…»

– Как красиво! – саркастически замечает судья Кора. – И когда же он его послал: до или после того, как пустил завод? Ибо это письмо может сослужить Ибаньесу хорошую или плохую службу в зависимости от того, кто и как его прочитает. Где ты его взял? Кто тебе его дал?

Педроса знает, что вот теперь-то настал его час. Поэтому он придает голосу многозначительность и говорит:

– Фрейре Кастрильон!

– Фрейре? Но ведь он… – в удивлении восклицает священник из Бурелы.

– Уже нет! – сообщает ему с другого конца стола голос, который он даже не пытается опознать.

– Да, он самый! – победоносно подтверждает Мануэль Педроса, не оставляя времени на расспросы.

– А как оно к нему попало? – вновь вступает в беседу Антонио Кора.

– Похоже, его обнаружили среди прочей корреспонденции Хоакина Суареса Вильяра, зятя Ибаньеса, французы, когда вошли в разрушенную Орбайсету.

– А откуда же оно у Маноло Фрейре? – спрашивает Антонио Кора, вновь демонстрируя удивительную проницательность.

И тогда Мануэль Педроса разводит руками, пожимает плечами и сжимает губы; в этом можно усмотреть иронию, а также презрение, – впрочем, если кому-то угодно, его можно расценить как выражение простого неведения.

5

Известие о том, что в мае 1808 года Жозеф Бонапарт был провозглашен королем Испании, застало Антонио Раймундо Ибаньеса не в супружеской постели и в несколько более поздний час, чем это предполагал его нынешний распорядок дня, свойственный скорее закоренелому полуночнику, нежели ревностному любителю раннего пробуждения, каким он всегда был.

Как это часто случалось, после ужина он поднялся в стеклянную башенку на самой крыше. Яркая луна освещала поверхность моря и очерчивала силуэты кораблей на фоне ночного неба, так что все казалось если и не совсем нереальным, то во всяком случае весьма волнующим. Апрельское море было подобно зеркалу, штиль не способствовал продвижению судов, и все вокруг будто застыло. Со своего высокого наблюдательного пункта Ибаньес мог различить фосфоресцирующее свечение первых косяков сардин и неспешный полет чаек, круживших над возможной добычей. Как случилось, что чайки летают в такой поздний час? Мир, должно быть, стал гораздо беспорядочнее, чем это предполагалось изначально.

Он оставался на этом своем привилегированном посту, пока не счел, что созерцание моря уже ничего ему больше не дает, и медленно спустился с высокого наблюдательного пункта во внутренний дворик, где находился колодец, намереваясь проникнуть в подземный ход, который приведет его в дом Лусинды. «Мне уже почти шестьдесят лет», – сказал он себе, задаваясь вопросом, почему его годы гораздо сильнее ощущаются в костях, нежели в голове. Или в голове тоже? Он знал, что жизнь щедро одарила его всем, чего он только желал. Мятеж десятилетней давности дал ему то, чего никто и предположить не мог: убежденность в собственном могуществе. Это вселило в него такую уверенность, что теперь он мог позволить себе быть совершенно спокойным и никогда не спешить; он считал, что ему уже не следует домогаться более того, что у него есть, и он может проявлять щедрость и великодушие.

Все от короля, размышлял он, погружаясь в глубины своего сознания, а он сам всего лишь посредник, через которого блага передавались из королевской длани в руки народа, с тем чтобы сам дон Антонио мог получить через это посредничество все, о чем только мечтал и даже более того, чего ему с лихвой хватит на оставшуюся пару лет пребывания в этом мире. И не только ему, но и его наследникам, а также наследникам его рабочих, которые наконец-то смогут жить в стране, где достоинство человека будет определяться по его заслугам, а не по крови.

Последствия мятежа оказались в высшей степени благоприятными для него. Все враги, напуганные, хотя и не побежденные, поджали хвост, он же тем временем ходил с высоко поднятой головой, к тому же Саргаделос был полностью восстановлен и приносил высокий доход. Чего еще просить ему от жизни помимо возможности продолжать проворно и уверенно спускаться в этот колодец, исполненным сил и надежд, обновлявшихся в нем каждую ночь? Воистину нечего. Разве что еще возможности продолжать мыслить, как он мыслил всегда, действовать так, как он действует, еще долгие годы; чем больше, тем лучше, ибо будет еще у него время воссоединиться с Высшим Творцом.

Он спустился по винтовой лестнице, приоткрыл люк, зажег первый факел, укрепленный на правой стене, и, прежде чем дойти до другого люка, который позволит ему проникнуть в погреб дома Лусинды, ненадолго задержался у кладовых, хранящих немало его сокровищ. Никто ничего здесь не трогал. Да и кто бы мог это сделать? Он осмотрел все, проверил состояние наиболее значительных и важных документов, заглянул в судовые журналы, которые хранил еще с тех пор, когда Маноло Пидре был его главным советчиком в выборе торговых маршрутов и различного рода контрабанды, окинул взглядом сундуки, наполненные монетами и драгоценностями, а также золотыми слитками, и ему еще хватило времени, чтобы присесть при свете свечи, опершись локтями на один из сундуков, и ненадолго углубиться в себя, позволив радостному покою полностью овладеть собой.

Когда он поднялся в погреб, была поздняя ночь. Лусинда уже легла, но не спала и услышала его шаги. Тогда она сняла рубашку и спрятала ее под подушкой. Она знала, что ему нравится ощущать ее кожу сразу, едва он ложится в постель; ощущать ее свежей и чистой, словно вода. Она приготовилась к встрече. Лусинда тщательно следила за чистотой своего тела, думая об этих начальных минутах ночных визитов.

За почти десять лет, прошедших с тех пор, как она вошла в жизнь маркиза, она превратилась в зрелую женщину. Становилось заметно, как год за годом, месяц за месяцем у нее округляются формы, становясь все более мягкими, и при этом жир распределяется по телу легко предсказуемым образом. Антонио нравились эти изменения. А Лусинде нравилось постепенное привыкание ее возлюбленного к ее новой фигуре. Ей доставляло удовольствие размышлять о преимуществах любовника в годах, исполненного терпимости к тем тайным недостаткам, которые более молодые мужчины вряд ли принимали бы так спокойно. Почему время так меняет нас? Ее предплечья стали теперь мягкими и дряблыми, белыми, как нутряной жир, а когда-то они были гладкими, будто из слоновой кости; ее лобок был продолжением мягкого склона, спускавшегося от пупка нежным каскадом, а ведь раньше он представлял собой выступ, почти отвесно поднимавшийся кверху и доставлявший ему острое наслаждение в ритмичных движениях, что предписывает нам занятие любовью. Но, похоже, эти перемены не мешали получать удовольствие Антонио, который приходил, ложился рядом с ней и ласкал ее тело своими пухлыми, не слишком изящными руками разбогатевшего крестьянина – такими могли быть руки ее отца, – расхваливая при этом каждый уголочек ее тела, поглаживая ее и осыпая нежными словами.

Она знала, что в этом ее судьба: всегда ждать его. И принимала с радостью. Ей было известно, что на протяжении всех этих лет ее присутствие в Рибадео дало немало поводов для пересудов, но никто никогда не видел, чтобы маркиз входил в ее дом или выходил из него. Все это были чистые домыслы, вздорные догадки, ничем не подтвержденные; она с самого начала понимала, что именно такой и будет эта греховная связь.

Склад, который соорудил для нее Антонио, дабы она могла разместить там все, от тканей до ликеров, от инструментов до корабельной оснастки, снабжался со складов самого Ибаньеса, хотя она и старалась вести тщательный учет всем счетам, чтобы потом никто ничего такого не сказал. Но она знала, что потом, в любую из последующих ночей, он придет к ней с полученными деньгами, чтобы вернуть их ей целиком; таким образом, постепенно у нее стал накапливаться значительный капитал, который она сумела разместить подальше от глаз своего ближайшего окружения. Всему этому научил ее он. Она же была всего-навсего податливой и способной ученицей.

Да, пищи для пересудов было достаточно. Пока Антонио, этот мужчина весьма преклонного возраста, раздевался, чтобы лечь рядом с нею, она думала о своих родных, которые постепенно перебрались из Оскоса, чтобы работать на ее складе. Она знала, что не может сказать, что игра стоила свеч, потому что не было никакой игры. Она с самого начала полюбила этого мужчину. Она знала об этом с тех самых пор, как впервые увидела его в доме его двоюродного брата Шосефа, там, в Феррейреле, когда по указанию хозяина легла на ложе того, кого накануне чуть было не подвергли линчеванию. Возможно, Шосеф безотчетно способствовал изменению привычного течения двух жизней. В тот момент, когда Лусинда пришла к этому заключению, Антонио лег в постель и обнял ее.

Они предались любви поспешно и коротко, к чему она давно уже привыкла; а потом стали беседовать, подводя итог всему сделанному прежде, чем отойти ко сну. Эта беседа, которой они предавались на протяжении довольно долгого времени, и заставляла их пробуждаться довольно поздно; добавьте к этому и поздний час ее начала, и часы, проведенные в башенке, и время, посвященное разглядыванию судового журнала капитана Пидре, – вот поэтому его не слишком рано разбудили крики некоего глашатая, который бежал от Кастрополя, оповещая на улице всех, кто хотел его слышать, и даже тех, кто предпочел бы его не заметить, ибо такова была мощь его голоса: у нас, дескать, новый король.

– У нас французский король, у нас французский король!

Ибаньес открыл глаза, удостоверился в том, что сквозь щель между ставнями пробивается яркий свет, и посмотрел на стоявшие на комоде часы, но так и не смог разглядеть, который час. Тогда он не спеша встал. Новость не была неожиданной, о такой возможности говорили уже давно, и Бернардо Фелипе после мятежа в Аранхуэсе[127]127
  Аранхуэс – город близ Мадрида, где находилась резиденция испанских королей. В ночь с 17 на 18 марта 1808 года в Аранхуэсе начались волнения (так называемый мятеж в Аранхуэсе), результатом которых явилась отставка Годоя и отречение от престола Карла IV в пользу своего сына Фердинанда VII.


[Закрыть] выражался достаточно ясно, чтобы теперь это известие не застало его врасплох. Однако оно произвело на него сильное впечатление. Французский король. Новость не удивила его, это так, однако сама идея отнюдь не вдохновляла. Вряд ли Саргаделос будет производить боеприпасы для французского короля. Он был верен своему королю. Но кто теперь король и где он? Действительно ли Жозеф Бонапарт – король Испании? Ибаньес не торопясь оделся и спустился в погреб, чтобы оттуда проникнуть в подземный ход. Там его уже ждала Лусинда, чтобы проводить. Они поцеловались, он открыл люк и отправился в недолгий путь, что приведет его во дворец.

Последующие дни были заполнены суетой и беспокойством; но он старался не обращать ни на что внимания, уединившись в своем доме в Рибадео, перечитывая книги, проверяя заметки, которые на протяжении многих лет делал на полях страниц своих любимых книг, если не всех, то некоторых, а если хорошенько посмотреть, то многих. Он занимался этим с очевидным намерением перечитать книги, которые оказали наиболее сильное влияние на его жизнь, те, которые оставили наиболее заметный след, и таких оказалось немало, ибо он всегда увлекался чтением и извлек из книг немало основополагающих идей. Страна билась в конвульсиях, а он читал. Это был один из способов выждать, пока все уладится, осядет или же, напротив, запутается окончательно и бесповоротно. Но даже и в этом последнем случае должно воцариться спокойствие, что он уже заранее предвкушал. Он продолжал читать. В прошлом он не был ни физиократом, ни последователем Адама Смита, а лишь старался взять из каждого учения то, что более всего отвечало его целям. А теперь, кем он должен стать теперь? Нужно это обдумать.

Его сыновья Мануэль и Рамон, второй и третий плоды его брака с Шосефой, в эти первые дни после прихода к власти Жозефа I находились с ним в Рибадео и видели, что он поглощен чтением и размышлениями, и обычно заходили к нему, чтобы поговорить или посмотреть, какие он делает новые пометки или как исправляет старые, сделанные много лет тому назад, с таким пылом, будто только что впервые прочел их и словно эти старые оценки принадлежат вовсе не ему, а какому-то другому человеку. Антонио не мешал им. Он был одинок. Наблюдать за поведением детей – это один из способов убедиться в правильности и целесообразности твоего собственного поведения, и в конечном итоге это оценка твоих поступков. Антонио следил за действиями своих детей и погружался в глубокие раздумья, спокойный анализ своего поведения, возможный, лишь когда ты рассматриваешь все как бы со стороны, издалека, насколько это возможно.