Текст книги "Нектарий Сорокин. Стажёр (СИ)"

Автор книги: Алёна Моденская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

На улице было пасмурно – небо затянули серые тучи. Матушка и сёстры отправились по магазинам выбирать подарки на Троицу для родственников. Ник наказал купить большую коробку глазированных орешков, которую намеревался отправить тётушке.

Так что дома было тихо, только на кухне начинались приготовления к праздникам. В гостиную вошла горничная Аннушка с металлической коробкой в руках.

– Нектарий Всеволодович, – тихо позвала Аннушка, проверяя, спали хозяин или нет.

– Да? – снова зевнул Ник.

– Дозвольте кристаллы в камине просмотреть. Как бы завтра-то не погасло.

– Да, помню. Пожалуйста. – И Ник указал на камин светлого мрамора.

Аннушка кивнула и стала аккуратно снимать с полки семейные портреты, вазочки и памятные сувениры и переставлять их на столик. Потом Аннушка опустилась на колени и стала открывать боковые панели, вынимать красные кристаллы и сравнивать их на просвет с алыми полосочками. Два кристалла оказались уже не красными, а розовыми, их Аннушка заменила на новые. Эфирного газа в колбах было ещё довольно, так что камин завтра, в Родительскую субботу, должен гореть исправно. Всем ведь известно, что ежели в доме в Родительскую погаснет камин, печь или какая другая лампа, то это очень худая примета.

И ведь работало. Ник, хотя и учился тогда в Лицее, знал, что перед гибелью отца в кухне усадьбы погасла печь.

А вот чтобы у кого камин взрывался, такого почти не бывало. Только однажды на памяти Ника такое случилось – в доме Прусаков. Кто же сумел испортить их камин?

Ник смотрел, как Аннушка аккуратно протирала колбы и все «внутренности» камина – трубки, пазы с кристаллами, панели, дверцы, замочки.

Пожалуй, в доме Сорокиных камином занимается только Аннушка. Она служит в этой усадьбе с самого детства – лет с десяти, Ник даже когда-то считал её старшей сестрой, потому как Аннушка с ним часто нянькалась.

Допустим, и у Прусаков была такая горничная. Надёжная, преданная. Почти член семьи. И зачем ей отправлять хозяев на тот свет? Обида? Грубое отношение? И такое, конечно, случается.

Ник близко не знал Урсулу Прусак, но видел её довольно часто – ведь лицеисты не упускали случая наведаться к воспитанницам Института. Все праздники проводили вместе, а ещё балы, благотворительные ярмарки, совместные походы в театры и на концерты.

И везде Урсула вела себя надменно. Впрочем, как и многие другие представительницы известных фамилий. Отчего-то некоторые барышни считают необходимым накричать на официанта или продавца в лавке. А уж сколько обидных слов от барчуков и барышень доставалось кухаркам, постельничим и дворникам…

Но вряд ли горничная решила взорвать камин своих господ. Ведь и её саму могло зацепить. Да и без работы оставаться мало кому охота. Тут Ник припомнил Элли, служанку купца Малышева, которой теперь предстояло искать новую кондицию, да ещё с пятном на репутации.

Надо бы отправить и ей какой-нибудь небольшой презент на Троицу, ведь представители старых фамилий обязаны проявлять милость к тем, кто оказался в трудной ситуации. А куда отправлять? Надо бы попросить Люта выяснить её новый адрес. Или старый – ведь её мать, кажется, всю жизнь живёт в Кунавино.

Ник завязал в памяти ещё один узелок, чтобы не забыть отправить Люту птичку с запиской насчёт Элли, и заодно попросить найти список прислуги Прусаков семилетней давности.

Аннушка наконец закончила возиться с камином, всё перепроверила, заперла дверцы и на всякий случай включила подачу газа. Всё шло обыкновенно – внизу появились слабые языки пламени, а по краям замерцали кристаллы.

Аннушка несколько раз повернула рычажок, то делая пламя ярче, то бледнее. И свет кристаллов тоже становился то насыщенным, то почти исчезал.

Словно пламя самой настоящей печи. Раньше, говорят, топили дровами. Рубили деревья и жгли поленья, пока не придумали, как пропускать эфирный газ через кристаллы. Но в бедных районах, вроде портовой части Кунавино, до сих пор трещат дрова и чадит удушливым чёрным дымом уголь.

Не такой мощный антрацит, как на заводах, конечно. В многоквартирных домах, как те, которые проходил отец Ника в свой последний вечер, как раз держат печи, которые топят антрацитовыми кристаллами. И дешевле, чем газ и рубины, и не так чадит, как обычный уголь.

– Оставить вам камин, Нектарий Всеволодович? – спросила Аннушка.

Ник вздрогнул – оказалось, он так засмотрелся на пламя, что почти впал в транс.

– Нет, благодарю, – наконец произнёс Ник.

Аннушка выключила камин, собрала свою коробку, вернула на полку портреты и сувениры, чуть поклонилась и вышла.

А Ник остался сидеть на диване со странным ощущением: будто он что-то вспомнил и тут же забыл.

Глава 19. Родительская суббота

На следующее утро всё семейство Сорокиных собралось для празднования Троицкой Родительской субботы. Первым делом все облачились в тёмные одежды, украшенные гербом с сорокой, и выдвинулись на поминальную службу в церковь.

К монастырским стенам в Печорской слободе медленно стекались реки из представителей старых дворянских и купеческих фамилий, все в тёмном и с поминальными мешочками. Как и полагалось, каждый внёс лепту в большой металлический короб и поставил свечу на канун. И разумеется, небольшое пожертвование на общую свечу для тех усопших, кто забыт или у кого не осталось живых родственников.

Из-за огромного наплыва горожан панихиду служили прямо на улице. Ник стоял вместе со всеми, опустив голову, и, как и полагается, вспоминал всех усопших родственников. Однако раньше на таких службах он ограничивался лишь Сорокиными да дальними родственниками с другими фамилиями, но сегодня ещё вспомнил Юлию Лютую, информатора отца, у которого даже имени не знал, и даже купца Малышева. Потом ещё добавил к ним Доротею Прусак на всякий случай.

Кстати, при подходе к монастырю он мельком видел её дочерей с отцом. Правда, близко подходить и тем более здороваться не хотелось, поэтому разговоров не случилось, что и к лучшему.

Рядом с Ником стояла тётушка Матрона в компании Людмилы, и вокруг них, как и обычно, образовалось небольшое пустое пространство. Впрочем, тётушка к этому давно привыкла, и никакого внимания не обращала, медленно перебирая чётки из тёмных бусин. Наверное, поминала мысленно и поимённо всех своих троих мужей и их родственников.

Когда панихида закончилась, дедушка любезно пригласил тётушку отобедать в их доме.

– Благодарю, – учтиво произнесла тётушка. – Однако правила приличия велят ещё и посетить Божедомку. Полагаю, будет уместным, если от имени семьи мы с Ники возьмём эту обязанность на себя.

– Что ж, не стану возражать, – кивнул дедушка. – Тогда вы отправляйтесь к божедомке и помяните там всех несчастных и обездоленных от имени клана Сорокиных. Людмилу мы доставим в усадьбу. Ждём вас к обеду.

Тётушка и дедушка раскланялись, и семейство Сорокиных вместе с Милой направилось за монастырскую стену, где осталась фамильная карета. Ник же предложил тётушке Матроне руку, и они чинно двинулись в другую сторону, где за выходом из монастыря, чуть в отдалении, располагалась городская божедомка.

Тётушка шагала медленно, чинно, кивая и улыбаясь знакомым, которые предпочитали здороваться с ней издалека, не подходя ближе, чем на три сажени. Хотя Усрула Прусак с сестрой и отцом даже взглядом их не удостоили, прошли будто мимо уличного фонаря.

Чуть потянув Ника за локоть, тётушка сбавила шаг и раскрыла чёрный кружевной веер. Прикрываясь им будто от пыли, наклонилась и тихо произнесла:

– Есть новости о купце Малышеве. Вчера в Алексеевском пассаже дамы судачили, будто его сестра едва сводит концы с концами. Даже надумала распродать некоторые вещи брата.

– Как же купец Робкий? – удивился Ник. – Разве он не намерен перекупить дело Малышева?

– Не перекупить, Ники, а забрать даром, – пояснила тётушка. – Оказалось, у Малышева были долги. Начали всплывать какие-то расписки и векселя. Авдотья в торговле не смыслит, так что дело её брата так и разойдётся мелочью по чужим рукам. А на что Робкому жена без приданого? Хорошо будет, если она по миру не пойдёт.

Ник молчал, мерно шагая по булыжной мостовой. Потом тихо просил:

– Значит, вещи брата продаёт?

– Именно, – кивнула тётушка. – Я кое-кого уже послала разузнать, что именно поступает в продажу и где. Хорошо бы выкупить кое-что.

Ник только кивнул. Он понял тётушку с полуслова. Ведь в вещах покойного Малышева вполне могло отыскаться что-нибудь интересное и важное для расследования его же смерти. И остаётся только надеяться, что про зеркало с фантомом никто спрашивать не станет, ведь оно так и хранилось у тётушки, а не в Ордене.

Дальше Ник и тётушка шли молча. Просто медленно шагали в ряде таких же горожан, идущих почтить память тех, о ком теперь и вздохнуть некому. Кругом шелестели листвой берёзы и щебетали летние птички, по небу плыли маленькие белые облачка, и казалось, в этом радостном мире нет места для скорби. Но увы – в любом, даже самом радостном и весёлом обществе всегда найдётся тот, кто спрячет за улыбкой старые ноющие шрамы и высохшие слёзы.

Скоро показалась и сама нижегородская божедомка – низкое здание из гладкого чёрного камня, без окон, за коваными воротами, над которыми висел старый поминальный колокол. Именно сюда со всего города свозили прах тех, кого некому было похоронить: жертв эпидемий, неизвестных странников, сирот без рода, самых бедных, обездоленных и одиноких.

Перед Ником и тётушкой медленно, опираясь на богатую трость, шагал граф Лебедянский, держа за руку внучку – белокурую девочку лет восьми.

– Деда, а зачем нам туда идти? – спросила девочка, указывая на божедомку. – Там же не наши родные.

Граф вздохнул и произнёс:

– Именно потому, что там не наши родные, мы туда и направляемся. Благородство – не только в крови, а ещё и в памяти. Мы должны помянуть тех, кого уже все давно позабыли.

У входа пришедших помянуть забытых встретил смотритель – высокий человек в сером плаще, лицо которого скрывал капюшон. Он молча кивал, когда все пришедшие бросали монеты в ящик для пожертвований, а из деревянной коробки брали по чёрной свечке.

Ник внёс лепту за себя и за тётушку, они взяли две свечи, перекрестились и вошли в низкое каменное здание, напоминавшее внутри лабиринт. Ниши в стенах, где теснились урны с прахом, были пронумерованы, но без указаний имён. Лишь изредка попадались таблички: «Жертвы оспы», «Неизвестные странники», «Сироты приюта св. Николая, погибшие при пожаре».

Следом за графом с внучкой Ник и тётушка подошли к стене с предлинным списком тех, чьи имена давно забыты, а прах по истечении времени уже смешан с нижегородской землёй. Именно сюда полагалось поставить поминальную свечу в длинный металлический ящик с песком.

Ник и тётушка подождали, когда граф поможет девочке затеплить свечку и установить её в песок, потом сделали то же. Далее все склонили головы в молитве. Ник честно пожелал всем, чей прах ещё хранился здесь или уже развеян, мирно упокоиться и попасть в Царствие небесное.

Но что-то свербело. Опять он что-то увидел и тут же забыл. Хотя нет, не успел. Жертвы пожара. Сироты из приюта. Попятившись, Ник на цыпочках прошёл к нише, где хранился прах погибших сирот. Всё оказалось верно – дата точно совпадала с той, когда взорвался камин в доме Прусаков. Семь лет назад. Но как сироты из приюта нижнего посада оказались тогда в Верхнем городе?

– Их привозили с монастырь, – шёпотом произнесла тётушка, становясь рядом. – А на обратном пути хотели показать Верхний город.

Ник перекрестился. Господи, этот некто убил куда больше людей, чем думал Ник. Не только Доротея, Юлия, отец и его информатор. Ещё несколько случайных людей, в числе которых оказались обездоленные дети из приюта. Ник мысленно искренне попросил, чтобы хоть на том свете этим детям было хорошо, чтобы хотя бы там они наконец забыли про боль, грусть, одиночество и нищету.

В этот момент в глубине колумбария что-то глухо стукнуло. Свечи замигали, а в воздухе появился запах ладана, хотя его здесь никогда не использовали. Все на миг замерли, но потом вернулись к молитвам и шагам мимо урн, будто ничего не случилось.

Как и предписывал обычай, Ник с тётушкой немного побродили по узким коридорам колумбария, дабы те, кто здесь покоится, хоть на день почувствовали, что они не одни, и их ещё кто-то помнил. Затем можно было наконец выйти на улицу.

Ник резко вдохнул тёплый летний воздух, наполненный ароматами листвы и первых цветов, и прищурился на ярком солнце. Вместе с тётушкой он присоединился к графу, который вместе с внучкой уже кормил птиц принесёнными из дома зёрнами.

Пернатые налетали на зёрна, хлопали крыльями, бегали по земле, лапками залезая на сапоги, отчего лицо само собой растягивалось в улыбке. Внучка графа смеялась в голос, глядя, как птицы сбегались к горстям зерна, и никто не посмел бы на неё шикнуть, ведь детский смех считался самой доброй приметой на помин.

Усрула Прусак с сестрой и отцом походя бросили птицам пару горстей и, ни с кем не попрощавшись, быстро удалились.

Ник перестал о них думать сразу, как только их силуэты смешались с тёмной толпой. Он ещё миг продолжал улыбаться птицам, но потом почувствовал лёгкий укол под затылок. Рана, что не беспокоила его с утра, решила напомнить о себе именно сейчас. Или это не рана?

Делая вид, что бросал зёрна в разные стороны, чтобы накормить как можно больше пернатых, Ник потихоньку обернулся. Да, это его кольнуло не от раны. А от взгляда.

Как обычно, в поминальный день у колумбария дежурили маги-некроманты. Сегодня, похоже, выпала смена Светы Векшиной. Увидев её, бледную и облачённую в длинную чёрную мантию, Ник так и замер с горстью зерна в руке. Она скользнула по нему взглядом и стала делать вид, что наблюдает за остальными поминальщиками. Однако Ник знал, что периферийным зрением она точно следила именно за ним.

Увы, правила строго запрещали разговаривать с некромантами в поминальные дни. Ник лишь медленно и вежливо кивнул, как, собственно, делали почти все, кто проходил мимо этих мрачных магов.

Света тоже чуть склонила голову. Но продолжала смотреть будто сквозь Ника.

Проходивший мимо молодой князь Волков, отряхивая рукава дорогого камзола, отороченного золотыми нитями, буркнул:

– Ну и местечко! Склад пепла. Да ещё эти птицы!

– Зато честно, – парировала тётушка Матрона. – Здесь все равны. И нам с вами когда-нибудь хватит места в урнах размером с кувшин для молока.

Волков только хмыкнул, швырнул птицам горсть зерна и пошёл дальше, громко стуча фамильной тростью по мостовой.

Однако пришла пора отправляться домой, чтобы перед обедом помянуть ещё и своих предков. Ник снова предложил тётушке руку, и они чинно двинулись в обход монастыря. Правда, уходя от божедомки, Ник не утерпел и снова обернулся, чтобы увидеть стройный Светин силуэт. И даже боль под затылком больше не беспокоила.

– А где прах Юлии? – вдруг произнёс Ник, вспомнив, что Люта он сегодня нигде не видел. – В фамильном склепе?

– Нет, в колумбарии Предтеченской церкви, – пояснила тётушка. – Евгений попросил меня к ней сегодня заехать. Не может он сам. Понимаешь? Вечером обязательно туда схожу.

Ник кивнул, и вот это движение отдалось болью в голове, так что пришлось даже шею потереть. Да, он очень понимал Люта, для которого каждый визит к праху жены – всё равно что новое погружение в тот день, когда она погибла в пожаре.

Ник остановился. Помялся секунду, потом попросил:

– Тётушка, подождите мня здесь, пожалуйста, я сейчас.

Он развернулся и побежал обратно к божедомке. Бросил в ящик ещё монет, взял две свечи и снова зашёл в колумбарий. Быстро поставил свечки в песок и перекрестился, мысленно попросив принять это его пожертвование как бы от имени Люта, который, наверное, сейчас прячется от мрачных воспоминаний в архиве.

На выходе Ник высыпал птицам оставшиеся зёрна и побежал догонять тётушку.

– Я надеялась, ты сообразишь раньше, – сухо произнесла тётушка, беря племянника под руку. – Но всё равно ты молодец. А Евгения мы, между прочим, тоже ждём к обеду.

Ник почувствовал себя немного глуповато, но всё равно был доволен, что догадался помянуть безымянных в божедомке от имени Люта. Да ещё и мимо Светы дважды пробежал.

Скоро они с тётушкой прибыли на общественном трамвае в усадьбу и сразу же отправились в фамильный склеп в самой глубине сада.

Полумрак склепа пронизывали разноцветные лучи закатного солнца, пробивающиеся сквозь витражные окна с изображением сорок и цветущих деревьев. В воздухе витал запах ладана, сухих трав и первых летних цветов.

Там, в часовенке, у стены с нишами и иконами, Ник и тётушка помолились и, соблюдая обязательный ритуал, подержали в руках фамильные чётки с бусинами, в каждой из которых хранилась частичка праха одного из предков. Потом затеплили свечи, а на улице у резных домиков покормили птиц зерном, смешанным с крошками поминальных просфор. И обязательно бросали горсть через левое плечо – для тех Сорокиных, чьи имена позабыты.

Ник с радостью отметил, что фамильные сороки были на месте – клевали зёрна задорно, даже немножко дрались с голубями. Птицы поглотили всё угощение полностью, до последней крошки. Стало быть, души усопших Сорокиных на том свете довольны.

Затем Ник и тётушка затеплили фимиам и обошли часовенку по старинному обычаю: три круга по часовой стрелке и три – против, чтобы души усопших не заблудились.

Потом Ник поднялся к себе, чтобы умыться и переодеться в домашнее, и как раз в это время к Сорокиным прибыл Лют. Он облобызался с дедушкой, они о чём-то переговорили. Ник спустился к обеду и чуть не споткнулся, увидев, как выглядел его напарник в праздничный день – в мятой форме и пыльных сапогах. И от него явно несло помоями и плесенью. Только уловив это амбре издалека, Ник мигом догадался, где прогуливался Лют, пока они с тётушкой поминали усопших. Интересно, нашёл ли он что-то важное в Почаине. Судя по блеску глаз, да.

Почистившись в гостевой ванной, Лют сходил покормить птиц, помянул друга Всеволода в склепе, а потом тоже вышел к обеду, накрытому в большой гостиной. Дедушка благословил трапезу, прочитав ещё и поминальную молитву, и семейство Сорокиных с гостями уселось за стол.

Первый тост полагалось сказать гостю, поэтому когда всем раздали бокалы с вином и компотами, Лют встал и произнёс:

– За тех, кто был до нас. За тех, кто будет после. И за тех, кто сейчас с нами – хоть мы их иногда и не видим.

Закусывали кутьёй с сухофруктами на меду, щами с крапивой, жарким из дичи, миндальным тортом, и от каждого блюда обязательно откладывали ложечку на пустое блюдо, установленное на краю стола – как угощение для усопших, которое потом тоже отдадут птицам.

После обеда матушка отправилась укладывать младших сестёр на дневной сон, а дедушка взял Милу с собой и поехал по богоугодным заведениям делать предпраздничные благотворительные визиты от имени семейства.

Ник же пригласил Люта и тётушку в небольшую комнатку у выхода на задний двор, где удобнее всего было бы обсудить находки с чёрного рынка.

Первым делом Лют выложил на стол потёртую чёрную лакированную шкатулку с хохломской росписью.

Внутри нашлись пучки сухих трав, перевязанных красными и чёрными шёлковыми нитями. Запах от них исходил странный: смесь ладана, розмарина, чего-то металлического, а в воздухе ещё и витал запах старой крови. И точно – в каждом пучке нашлось по старой ржавой иголке, покрытой бурыми пятнами, будто засохшей кровью. Хотя почему же «будто». Именно так всё и было, и оставалось лишь надеяться, что кровь это не человеческая.

– Подумать только, – произнесла тётушка с интонацией, с которой могла бы предложить гостям чаю, избавляющего память визитёров от излишней информации, – Авдотья решилась это продать. Наверное, просто не поняла, что это.

Ник надел перчатки и двумя пальцами осторожно поднял и поднёс к свету высушенные корешки, напоминающие миниатюрную человеческую мумию. С ботаникой у Ника всегда было неплохо, поэтому он уверенно произнёс:

– Это же «ночной корень». Его собирают в ночь на летнее солнцестояние, сушат, перетирают и если правильно приготовить зелье, то можно увидеть чужие сны. Только это строго запрещено Уложением. Нельзя вторгаться в частную жизнь.

– Полная белиберда, – бросил Лют.

– Правда? – удивился Ник. Он ведь учебник процитировал.

– В смысле – чужие сны. Как будто в бред сумасшедшего попадаешь, – пояснил Лют.

Ник не стал дальше расспрашивать, как Лют путешествовал по чужим снам. Гораздо занятнее был другой вопрос: зачем этот корень понадобился купцу Малышеву? А кроме того, для чего он приобрёл вылепленную из глины миниатюрную кисть человеческой руки с пальцами, сложенными в кукиш, и куклу без лица, скрученную из тряпок и старых тесёмок.

– Это торговое суеверие, – указала тётушка на кукиш. – Оберег от воров.

– Помогает? – изогнул бровь Лют.

– Если добавить чесоточного порошка или кислоты, то да, – в тон ему отозвалась тётушка.

Ник тем временем осторожно раскладывал остальные трофеи Люта из дома почившего купца, проданные его сестрой: шёлковый платочек, завязанный в узел, простенькие запонки и булавка для галстука, небольшая табакерка с инкрустацией из камней.

Тётушка открыла табакерку и куда-то нажала, отчего проявилось потайное отделение с разноцветными крупинками.

– Это чтобы дым от трубки был цветным, – равнодушно произнесла тётушка. – Позёрство. А булавка и запонки при разговоре мешают разглядеть эмоции владельца. Их купцы берут с собой на обеды.

– Запрещёнка, но не опасная, – пожал печами Лют. – За такую можно обычным небольшим штрафом отделаться.

– Поэтому она эти вещички и продала, – кивнула тётушка. – Чтобы не платить штраф и немножко разжиться деньгами.

Потом тётушка осторожно подняла за кончик платок, завязанный в узел, осмотрела со всех сторон и улыбнулась:

– А вот это уже интересно.