Текст книги "Сон-да-Ветер 2 (СИ)"

Автор книги: Александра Глазкина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Глава 23

Глава 23

Восточное побережье надежно защищено от чужих земель перевалом. На западном побережье пограничным постом служит шлюз, преграждающий протоку. Как сказал Ринадо, по основному руслу то же самое: крепостные башни на обоих берегах, а между ними – раздвижные ворота из мощных тесаных бревен. И множество стражников, расставленных вдоль берегов.

Княжескую эскадру, должно быть, пропустят вне очереди, ведь у них есть верительная грамота от правителя Мазе к княгине Западного Берега. Ну, а нам, как простым переселенцам, предстоит ютиться в очереди лодок, запрудивших реку на пару миль вверх по течению.

– Это еще ничего, – говорит Ринадо, – видели бы вы, что в основном русле творится, там ведь движение намного оживленнее!

Но меня его речь мало утешает. Я испытываю прямо-таки физический дискомфорт, чувствуя под собой легкое покачивание. А на берег, пока мы не пройдем таможенный контроль, нас никто не пропустит. В лодки, подъезжающие к воротам, сразу с обоих берегов спускается стража. Перебирает нехитрый скарб, который люди везут с собой. Изучает людей.

– Что они ищут? – спрашиваю я.

– Ничего конкретного. Обычная мера предосторожности. Сейчас много всякого люда устремилось на побережье в поисках лучшей доли. Если кто-то покажется подозрительным, его задержат. Например, в срединных землях принято выжигать татуировку ворам и убийцам. Если кто пробует бежать, его оставят в крепости до выяснения обстоятельств. Или оружие подозрительное провозят.

– Ага, – подает голос Дирк, – или страже захочется поживиться, если у кого среди вещей обнаружатся ценные меха или камни.

– И так тоже бывает, – спокойно соглашается Ринадо. – Граница есть граница.

Дирк презрительно морщится. Я понимаю, что он сравнивает происходящее с порядками, установленными в отцовском княжестве и успеваю вовремя дернуть его за край плаща, чтобы он не пустился в язвительные разглагольствования. За нелестные высказывания в адрес местной власти можно с таким же успехом загреметь под стражу, что и за контрабанду. Дирк возмущенно вздыхает, но благоразумие берет верх.

Наконец, доходит черед и до нас. Я знаю, что нам опасаться нечего, но пристальные взгляды стражников все равно нервируют. Дэгу спокойно отвечает на расспросы о цели нашего путешествия, я, как положено покорной жене, молчу, опустив глаза и закутавшись по самые брови в покрывало. Дирк старательно изображает беззаботного подростка, а Ринадо не приходится изображать честного проводника, вызвавшегося сопровождать чужаков в хорошо изученные земли. Впрочем, проходящий мимо стражник узнает Ринадо, обменивается с ним кратким приветствием и машет страже рукой, пропусти, мол.

Когда пограничный пост остается позади, мы облегченно переводим дух. Вода, взбаламученная закрывшимися воротами, подталкивает наше суденышко вперед. Я с любопытством оглядываюсь, ведь мы в пределах новых земель, но пока мало что изменилось, разве что в воде явственно смешиваются два потока: темный речной и прозрачно-зеленый близкого уже моря. Береговые скалы постепенно становятся ниже, сменяясь холмами, буйно заросшими кустарником, на которых, словно сахарная вата, разложены пушистые розовые соцветия.

– Это истомник, – объясняет Ринадо, – сейчас пора его цветения, чуть позже из ягод сделают легкое, сладкое вино.

Чем дальше мы плывем, тем теплее становится, так что я скидываю плащ. Робкое солнце окончательно разгоняет серую пелену, небо окрашивается лазоревыми всплесками, а воздух свежеет, наполняясь чуть солоноватым запахом. И вот, наконец, протока расширяется, и нас выносит в открытое море. В устье расположен небольшой городок с яркими черепичными крышами, но надолго мы здесь не задержимся. Нужно дать знак поджидающему нас стражнику с хрустальной звездой, что все в порядке, и спуститься вдоль берега туда, где с морем соединяется основное русло. Если повезет, там уже будут ждать корабли княжеского флота. Останется только дождаться Сивинда и отправляться к Лунному мысу.

– Ты как? Хочешь размяться? – спрашивает Дэгу, когда мы пристаем к причалу. – Таверна недалеко, как раз и перекусим?

– Да, с удовольствием!

– Я останусь, постерегу лодку, – говорит Ринадо, – незачем баловать портовых лишними монетами за присмотр, вы мне только поесть захватите.

Какое же удовольствие – вновь ступить на твердый берег! Признаться, наше водное путешествие меня порядком утомило, особенно когда я лишилась магического воздействия аквамарина. Жаль, что к Лунному мысу иначе, как по воде не доберешься! Что ж, а пока можно насладиться нехитрыми прелестями портовой жизни: посмотреть на толпу, особо пеструю из-за близкой границы; попробовать местных сладостей. Дирка и уговаривать не надо, он уже задержал торговца, у которого через одно плечо висит лоток, а на другом устроился желто-синий попугай. Он с удовольствием подхватывает за людьми слова, и мы смеемся, поддавшись очарованию момента.

В таверне Дэгу незаметно кивает дежурному стражнику. Тот кивает в ответ и на радостях заказывает себе добрую кружку пива, видимо, уже тревожился из-за нашей задержки. Перекусываем мы быстро, неловко заставлять Ринадо ждать. Я осторожно заворачиваю в чистую тряпицу кусок мясного пирога, ароматный сыр и флягу с вином. На обратном пути Дирк вновь застревает возле торговцев:

– Как дитя малое! – качает головой Дэгу, но тот не реагирует, заворожено перебирая амулеты на простых шнурках. – Тебе своих мало, что ли?

Я знаю, что у Дирка на шее есть традиционная хрустальная звезда, золотое кольцо на цепочке (наверное, единственная память о матери) и переливчатый топаз в серебряной оправе – подарок Дианы. Но Дирк отмахивается. Дэгу провожает меня к лодке, нетерпеливо оглядывается на Дирка, оживленно спорящего с торговцем и хмурится:

– Пойду, потороплю его. Сколько можно!

Я передаю Ринадо угощение, и он жадно набрасывается на еду. С огорчением думаю, что он, хоть и крепок, но все же уже немолод. Не утомит ли его долгое путешествие? Если бы не мы, он бы заслуженно отдыхал в своем доме. А так – не успел вернуться, как снова в путь. Или я смотрю на него, а ловлю собственную усталость? Я уже привыкла к этому миру, но одно, несомненно, выбивает меня из колеи: отсутствие современного транспорта. Путь, который на самолете мы одолели бы за пару часов, растягивается здесь на недели. И меня это утомляет.

Я закрываю глаза, и под закрытыми веками пляшут огненные жилки. Но потом все темнеет, и дело уже не во мне. На горизонте, на абсолютно безоблачном небе вдруг встает черная полоса, на берег налетает вихрь, солнце меркнет. Всюду раздаются испуганные крики, с треском ломаются мачты и рвется такелаж у причала судов. А нашу лодку сначала изо всех сил швыряет на деревянные сваи, а потом веревка лопается, и лодку, как детскую игрушку в тазике, закручивает и, подхваченную гигантской волной, уносит в открытое море. Я инстинктивно вцепляюсь в Ринадо, и он обхватывает меня правой рукой, а на кулак левой отчаянно пытается намотать обрывок веревки. Я точно знаю, внезапный шквал – не порождение, а всего лишь каприз свободной воздушной стихии, но кому от этого знания легче?

Глава 24

Глава 24

Никогда не любила одиночество, всегда окружая себя людьми. Это вовсе не значит, что мне некомфортно с самой собой, но все же с самого детства я любила, чтобы рядом кто-то присутствовал: родители, друзья, ребята из клуба. Мэтт. К тому, что и здесь, в иномирье, меня все время окружают люди, я тоже привыкаю довольно быстро. И сейчас, отплевываясь от морской воды, отмечаю мысленно, что, даже попадая в переделки, я стремлюсь захватить спутника. В пустыню – Дирка, сейчас вот – Ринадо. Понятно, что все – дело случая, но что-то подсказывает мне, что для одного человека в пути случайностей многовато. Скорее, я готова поверить в то, что воздушная стихия чует во мне угрозу и всячески препятствует тому, чтобы я добралась до храма.

– Где мы? – спрашиваю я деда, отжимая волосы.

Что-то меня уже раздражает привычная картина: я промокла насквозь и опять стесала локти и колени о камни. Не знаю, сколько нас кружило по морю, но, наконец, выбросило на берег. Лодку разбило в щепки, едва не оторвав Ринадо руку, на которую он намотал веревку. Мы едва выбрались, потому что море то и дело швыряло нас о камни, закручивало водоворотами, пока, наконец, Ринадо не удалось зацепиться за выступ и вытянуть меня.

Теперь он изучает горизонт, на котором уже проступает бледный лунный серпик, и хмурится:

– Похоже, нас отнесло намного севернее. Ты как, сможешь идти? Скоро сядет солнце, обсохнуть мы не успеем, а ночи здесь холодные. Костер разводить нельзя, а так хоть согреемся немного.

Я пробую подвигать ногами-руками. Все вроде цело, только бок немного саднит. Ринадо осторожно осматривается и указывает мне на расщелину, по которой можно подняться выше. Над кромкой воды мы не пройдем, там нет дороги, нужно взбираться. Пока мы поднимаемся, я слишком занята тем, чтобы не запутаться в длинном подоле платья, но, когда мы, наконец, на вершине, до меня доходит смысл сказанного.

– А почему нельзя разводить костер?

Ринадо вздыхает:

– Похоже, мы оказались на территории Борсе. Мы можем добраться обратно до устья протоки, если повезет, и найдем дорогу среди скал, но на глаза местным лучше не попадаться.

Меня пробирает дрожь. Борсе – место, где живут лишь мужчины. А женщин они убивают, считая их виновницами хаоса, постигшего мир. Да уж, что-то не хочется мне с ними встречаться! Нам везет, наверху путь довольно легкий, лишь иногда приходится делать небольшой крюк, огибая нагромождение камней или небольшие впадины, на дне которых копошатся какие-то зверьки.

В тяжелом от влаги платье идти нелегко, но от ходьбы я и впрямь согреваюсь. Ладно, будем надеяться, что случившееся – лишь досадная случайность, задержка в пути. И что Дирк с Дэгу не успеют извести себя беспокойными мыслями о моей судьбе. Со мной Ринадо, сильный, надежный, хорошо ориентирующийся в здешних краях. Мне нет необходимости геройствовать, ступай себе след в след. И, конечно же, как только я успеваю так подумать, на нашем пути вырастают могучие фигуры, укутанные в звериные шкуры: одна, две, пять.

Ринадо перехватывает палку, которую приспособил под посох, но силы неравны. Первого нападающего он успевает свалить на землю крепким ударом, но меня уже хватают сзади за локти, и от моего крика он сникает, признавая поражение. Нас долго куда-то ведут, пока вновь не обступают вокруг скалы. Хорошая новость – со мной, как с женщиной, не расправились сразу. Новость плохая – неизвестно, что впереди, а помощи ждать неоткуда.

Наконец, мы оказываемся на крошечной площадке перед пропастью, со дна которой доносится странный шум. Я чую какое-то волнение и с ужасом понимаю, что там, далеко внизу таится порождение. Стабильное, надежно угнездившееся и, что самое плохое, неизвестное мне. Впрочем, откуда составителю каталога было знать о том, что кроется здесь, в дальних землях северного княжества, границы которого закрыты для торговли и дипломатических связей.

Люди, пленившие нас, высокие, угрюмые, заросшие косматыми бородами до самых бровей. Именно поэтому, по контрасту, я сразу вспоминаю человека, чьи щеки изрыты тонкими шрамами, а волосы едва отросли колючей щетинкой. Человека, который кричал, попав под удар игольника. Преступника, провожавшего нас с Сивиндом ненавидящим взглядом с отъезжающей за перевал телеги. Предателя, который сейчас суетится вокруг одноглазого верзилы, видимо, главаря, и даже подскакивает от нетерпения.

– Она, она! – восторженно шепчет он. – О ней я тебе говорил!

– Надо же! – рокочет главарь. – Добыча сама в силки попросилась!

Вот теперь мне становится по-настоящему страшно. Не знаю, что они задумали, но ничего хорошего меня не ждет. Главарь тычет грязным пальцем в сторону пропасти:

– Ну что ж, красотка, шагай!

Я цепенею. Они все-таки хотят меня убить? Скормить неведомому чудовищу, застывшему на дне пропасти? А у преступника наползает на рябое лицо испуг, стирающий все ликование.

– Стой! – вопит он, хватая главаря за руку, – ты не понял? Она умеет управлять порождениями! Она поможет нам захватить Мазе! Ее нельзя убивать!

Но главарь стряхивает его с рукава, как назойливо ластящегося щенка, и гогочет:

– А вот заодно и посмотрим, как она ими управляет! Справится с тем, что внизу, значит, и впрямь ведьма. А не справится – что ж, одной жертвой станет больше, а нам месяц покоя! Шагай!

Я стою, не в силах двигаться. Тогда главарь грубо хватает меня за руку и подтаскивает к самому краю. Никогда у меня не кружилась от высоты голова, а сейчас мне дурно. И то, не от высоты ведь, от страха, сковавшего по рукам и ногам.

– Не хочешь? – ревет главарь. – А, ну!

По его сигналу один из разбойников хватает кинжал и приставляет его к горлу связанного Ринадо. Тот хрипит:

– Не слушай, девочка! Не сдавайся!

Кинжал прижимают сильнее, и на горле Ринадо, чуть повыше старого шрама, проступает кровавая полоса. А внизу уже кружится, ворочается и вздыхает леденящий воздушный поток, тянет ко мне свои жадные щупальца. Почему они просто не столкнут меня вниз? Нелепые вопросы – самые правильные! Как только я понимаю, что залог правильной жертвы – ее добрая воля, в памяти мгновенно всплывают слова Сивинда. «Селина, чтобы стать ветром, человек должен был прыгнуть с белой башни. Свободное падение провоцировало раскрытие его стихийной силы, и он взлетал. Но ты не Смотрительница, и стихия сейчас неподконтрольна! Я хочу, чтобы, оказавшись на краю пропасти, ты удержалась…Я уговаривал Мико прыгнуть. Тебя я прошу остановиться!»

Простите, мой брат по стихии, но сейчас выбор невелик. И мне ничего не остается, кроме как рискнуть! Тогда я набираю воздуха и шагаю в пустоту. Слышу отчаянный вскрик Ринадо и довольное улюлюканье разбойников. Полет – это нестрашно, даже если внизу меня ждет темное, жадное, живое, отчаянно жаждущее крови. Я не смогу стать потоком, как отец или Бриз, но желание спасти и спастись способны творить чудеса, и сегодня стихии придется покориться! Невидимое чудовище, лишь краем коснувшееся меня, я успеваю сбить мощным потоком, так, что по ущелью проходит дрожь и начинают сыпаться камни. И в последний миг, когда земля уже близко, мне удается сконцентрировать всю силу, которая просыпается во мне, и вывернуться из воздушного рукава.

Полет – это так просто, даже если, по-прежнему, у меня не крылья и не сплетающиеся вихри за спиной, а мое привычное тело, ставшее сейчас невесомым. Я возвращаюсь к краю, окруженная холодом и стремительным движением, и меня уже не встретят хохотом. Нет, это лишь крики – яростные, жалобные, полные проклятий, когда послушные моей воле, слетают стремительные острия с пальцев, пронзая навылет. Сквозь мех – в живое! Они заслужили! Сколько на их счету человеческих жизней! Они хотели узнать мою силу, так пусть узнают!

Вихрь еще бушует на площадке, но уже все кончено. Я пускаю еще один поток вниз, добивая порождение, и медленно опускаюсь на площадку, стараясь не смотреть на изувеченные бездыханные тела. И замираю от отчаяния. Может ли человек уйти от участи, от злого рока, уготованного ему? Ринадо лежит на спине, и на горле его, чуть выше старого шрама, пульсируя, толчками хлещет из перерезанного горла кровь. Я умею теперь карать, но оживлять я не умею. Лишь цепляюсь за его холодеющую ладонь, чувствуя, как покидает его жизнь. Он даже ничего не скажет мне на прощание!

Два дня! На неполных два дня судьба вернула мне деда, чтобы тут же его отнять. Какая нелепая, бессмысленная смерть. Какая несправедливая! Я сижу над ним долго, пока сумерки не стирают его застывшие черты. Вокруг неестественно тихо. Если стихия и не рада новоявленной претендентке на власть, то пока она не решается бунтовать. Последним усилием воли я встаю, и под моей рукой собирается прозрачное марево, окутывая Ринадо и бережно опуская его на дно ущелья, где навсегда умолкло неизвестное мне порождение.

Я знаю, что в иномирье принято хоронить людей, сжигая их на кострах, но стихия огня неподвластна мне, дед, прости. Пусть Сомния будет великодушной и примет тебя в своем лунном царстве, невзирая на нарушение прощального обряда. Потом я, соткав из воздуха хлыст, заваливаю ущелье камнями. Вот и могила. Долго стою среди оседающей пыли, моля о слезах, но освобождение не приходит, внутри – цепенеющая пустота. Надо же, я дожила до двадцати двух лет, но никогда еще не сталкивалась со смертью так близко. Мне посчастливилось не терять близких, мне ни разу не довелось присутствовать на чьих-либо похоронах. И сейчас, ощутив холодное дыхание вечности, я оглушена этим куда больше, чем тем, какие способности открылись мне после случайной инициации.

Нужно еще что-то. Какой-то прощальный жест. Подумав немного, я вытаскиваю из спутанных волос гребень и бросаю его вниз. Если это и впрямь тот гребень, что Ринадо дарил моей бабушке, пусть будет прощальный дар. Точка. Обе луны уже ярко сияют над мрачным полем битвы, третья, как и прежде, прорисована четко, но света не излучает.

Я в последний раз оглядываю площадку. Когда-нибудь, возможно, я оценю весь ужас знания, что под моим ударом стихии погиб десяток человек. Но не сейчас. Пора возвращаться. Луны сплетают в небе дорожку, но забвения я не боюсь. Все, что есть – во мне, и лишь я отныне решаю, как распоряжаться своей разбуженной силой. И тогда я делаю шаг и взлетаю…

Так, наверное, и рождаются легенды. Если сейчас кто-нибудь вздумает выйти на улицу и посмотреть на ночное небо, то увидит мой силуэт, плавно парящий на воздушных потоках. Но иного пути я не вижу. Не идти же пешком, не зная дороги, теряя время и силы. Сейчас, поднявшись высоко над землей, я хотя бы понимаю, в каком направлении двигаться: туда, где переливаются далекие огни в разливе.

Воздушной стихии не по нраву то, что я использую ее силу в открытую. От амулета, даже сквозь золотую оболочку, в которую он прятан, идет леденящий холод, выжигающий душу. Или это оцепенение, охватившее меня после происшедшего? Я то и дело опускаюсь на землю, теряя поток. Каждый раз к горлу подступает комок, а в груди замирает: что, если на этот раз мне не удастся плавно приземлиться? Внешне это выглядит легко, но на уровне энергий я словно пробираюсь сквозь ловушки и сети, дергаю за невидимые нити, чтобы убедиться, что смогу пролететь следующий участок.

И все же я преодолеваю сопротивление, молясь только о том, чтобы обошлось без порождений. Набрав высоту, когда подо мной показывается крохотная деревушка, я вновь сталкиваюсь с духами-призраками, явившимися мне во время полета на воздушном шаре. Они обвивают мои руки и плечи, и я чувствую, словно подталкивают меня вперед. Милые маленькие помощники, чующие, что мои силы на исходе. Я не успеваю осознать и удивиться, что же со мной происходит, потому что слишком волнуюсь за Дэгу и Дирка. Как они? Что с ними стало, когда вихрь налетел на берег? Если мачты ломались, что говорить о людях? Еще одной потери я не переживу!

Залив серебрится в лунном свете. Лодок в порту стало заметно меньше, на причале зияют щели: часть досок просто вырвало с корнем. У некоторых домов сбита черепица с крыш. Людей не видно, все, должно быть, спят, измученные шквалом, только светится на дозорной башне огонек – стражник раскуривает трубку. На постоялый двор сейчас идти бесполезно, да и улицы загорожены телегами, бочками, досками. Недолго покалечиться или шуму наделать, а сейчас я меньше всего хочу привлекать к себе внимание.

Платье и волосы давно высохли, но меня бьет озноб, и, завидев в переулке мерцающий костер, я осторожно сворачиваю к нему. Костер жгут странники, смуглолицое и кудрявое семейство, чем-то похожее на цыган. Мое появление не вызывает у них особого удивления. Хозяин встает, всматривается и, убедившись, что опасности нет, усаживается обратно. Меня зовут к костру, накидывают на плечи какую-то пеструю шаль, и я , разомлев от блаженного тепла, закрываю глаза.

– Потерялась? – спрашивает меня черноглазая женщина, на руках которой спит чумазый младенец.

Я киваю. Она качает головой:

– Думали, хоть здесь спокойнее будет, но, похоже, нужно двигаться в срединные земли, здесь добра не жди: то смерчи, то наводнения.

– А вы откуда? – тихо спрашиваю я.

– С юга. Только сегодня приехали и опять попали. Что за шторм был, ужас! У нас лошадь камнями завалило от обвалившейся стены. Как теперь будем!

– Цыть! – шипит на нее хозяин. – Выберемся как-нибудь!

Меня устраивают спать под телегой, на ворохе тряпья, и я с благодарностью принимаю это нищенское ложе. А просыпаюсь засветло и, наконец, ловлю за хвост мысль, которая никак не могла оформиться накануне. Осторожно достаю из кошелька пригоршню монет и жемчуга и высыпаю их в шаль спящей хозяйки, младенцу под бочок. Тут уж найдут, не растеряют. Надеюсь, этого хватит на покупку новой лошади. И ухожу, ступая осторожно, чтобы никого не разбудить.

Лунный свет милостив, он сглаживает ужасы погрома, которые при утреннем свете выглядят особенно удручающими. Сложно поверить, что это тот самый порт, в который мы прибыли накануне. У таверны, где мы обедали, вывеска еле держится на последнем гвозде, ставни в окнах сорваны, всюду валяются черепки разбитых горшков и другой мусор. Я осторожно открываю дверь, и из подсобки, потирая глаза, мгновенно появляется заспанный хозяин.

– Рановато… – сетует он, но тут же меняется в лице, всплескивает руками. – Вы же вчера здесь обедали, как раз перед штормом! Тут ваши спутники с ног сбились, вас разыскивая. А она, гляди ж, цела-целехонька!

– Где они? – спрашиваю я хрипло. – С ними все в порядке?

– Малый спит наверху, ему, бедняге, руку-то прижало, перелом второй раз в том же месте! А супружник ваш в порту где-то, он все рвался лодку снарядить вдогонку, да не до того сейчас народу. Тут, знай, хоть перед домами-то расчистить! Да вы не мечитесь, садитесь, куда ему деться, придет! А в порту опасно сейчас, не дело женщине одной бродить!

Я оглядываю зал, где на лавках, укрывшись плащами или за столами, уронив головы на руки, спят измученные люди. В помещении стоит сырой кисловатый дух пропитанной морской водой ткани. Пробираясь меж лавками я, наконец, нахожу обладателя хрустальной звезды и расталкиваю его. Увидев меня, он, как и хозяин таверны, всплескивает руками, но ничего не говорит. Отводит меня наверх, где в крошечной комнате спит бледный Дирк, прижав искалеченную руку к груди. Крепко, должно быть, ему досталось! Стражник кивает:

– Оставайтесь здесь! Ни шагу из комнаты, слышите? Я пойду Дэгу разыщу.

Он уходит, а я осторожно, чтобы не разбудить Дирка, пристраиваюсь на краешке лавки, приваливаюсь к стене и закрываю глаза. Мгновенно вспыхивают искры, пенится пузырями кровь, вытекающая из перерезанного горла, ломаются с хрустом кости разбойников, попавших под воздушный удар. И тянет, тянет свои щупальца жадное порождение. Я подскакиваю, зажимаю руками рот, не давая вырваться крику. Лишь горестный стон, но и того довольно, чтобы разбудить Дирка.

Он очумело крутит головой, а потом бросается и стискивает меня здоровой рукой, обнимает, заливая мое лицо слезами.

– Слава луне, живая! Селина, если б ты только знала, если б знала!

Я осторожно глажу его спутанные волосы, утешая:

– Ну-ну, все уже прошло!

– Это я виноват, – всхлипывает он, – если бы я не задержался тогда возле этих украшений! Я хотел тебе подарок выбрать…

– Ну, причем здесь ты, – осторожно говорю я, – тогда всех бы нас в лодке в море унесло, еще неизвестно, чем бы закончилось. А так…

– А Ринадо где? – спохватывается он.

Я молчу. Дирк отстраняется, неловко вытирает заплаканные глаза и шепчет:

– Он…пропал, да?

– Он умер, – жестко говорю я, чтобы избежать утешительных иллюзий. – Умер. На этот раз навсегда.

Дирк нова приникает ко мне, на этот раз не утешаясь, а утешая. В этот момент в комнату врывается Дэгу, и я получаю новую порцию объятий и восклицаний. Обычно сдержанный, сейчас он взволнован, и, уткнувшись в его родное широкое плечо я, наконец, даю волю слезам, оплакивая того, кого уже не вернуть.

Теперь планы изменились. Мы не едем навстречу княжескому флоту, а ждем его на месте. Дэгу боится рисковать, и два дня мы сидим взаперти в таверне, спускаясь лишь в залу обедать и на крыльцо, чтобы подышать воздухом. На третьи сутки прибывает корабль Сивинда, к которому отправили гонца.

То, что мне удалось скрыть от Дэгу и Дирка, невозможно утаить от того, кто несколько веков оборачивался ветром. Князь смотрит на меня, и его прозрачные глаза подергиваются льдом. Настороженность – вот что таится в его взоре. Неужели понял? Впрочем, чему я удивляюсь? Мой наставник лучше меня понимает, что творится в моей душе! Я молчу, давая ему время свыкнуться с переменами, и с замиранием сердца жду его реакции. Я чувствую, как во мне поднимается, закручиваясь, знакомая спираль, но теперь я вполне способна ею управлять. Князь считывает это, закусив губу. Протягивает руку, но лицо, как и прежде, напряженное.

– Светлого дня, Селина.

– Светлого дня, – отвечаю я, понимая, что впереди нас ждет долгий и сложный разговор.