Текст книги "Сон-да-Ветер 2 (СИ)"

Автор книги: Александра Глазкина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Сон-да-Ветер 2

Глава 1

В беседке никого нет, лишь ваза забыта на ступенях. Вздыхая, подбираю ее и несу в дом. Не устаю поражаться маминой беспечности. Полная ваза отборного жемчуга всех возможных оттенков – каков соблазн для горничных! Но она не понимает моих объяснений. Впрочем, мама вообще далека от реалий, тут уж ничего не изменишь!

– Селина, ты вернулась! – мама сбегает по ступенькам, целует меня в обе щеки и обнимает так крепко, как дети обнимают на сон любимую плюшевую игрушку.

– Как дела? – спрашиваю я вместо приветствия.

Улыбка сползает с ее лица, и оно вновь бледнеет:

– Без изменений.

И только тогда я обнимаю ее в ответ, и мы идем в дом. Эрик, не отрывая головы от планшета, бросает приветствие, но и к его равнодушию я давно привыкла. Плюхаюсь на мягкий диван, вдыхая слабый запах одеколона. Да, долго я тут не продержусь. Мама расспрашивает меня о поездке, я отвечаю, слова летают по комнате туда-обратно, как мячики в пинг-понге, но партия бессмысленна. К моему тайному облегчению звонит телефон. Дед.

– Ты вернулась? – дед не утруждает себя соблюдением формальной вежливости.

– Да, дома.

– Ты знаешь код от отцовского сейфа?

– Да.

– Ну, слава богу, – облегченно выдыхает он в трубку, – я уж и не знал, что делать. От матери твоей мало проку. Значит, так. Заедешь в офис, заберешь все бумаги, что там есть. Все, поняла? У меня тут в отчетах концы с концами не сходятся. И потом завезешь мне. Селина, слышишь?

– Хорошо!

Вообще-то, я планировала наведаться в клуб, мои как раз недавно на соревнования ездили, интересно, как выступили без талисманчика-то. Но перечить деду – нажить себе неприятности в виде нотаций и упреков, а уж этого мне хочется меньше всего! К тому же, его поручение – благовидный предлог, чтобы убраться подальше от маминых печальных глаз. Я не смогу ее утешить, только совесть замучает…

– Надо ехать, – бросаю я, – деду документы нужны.

Мама молча вздыхает, а я, успешно избежав прощальных объятий, ухожу. После долгого перелета слегка кружится голова, но мне не привыкать. Город набрасывается на меня, как голодный пес: заливает в уши рев толпы, музыку рекламы, гудки машин; слепит глаза огнями билбордов; обступает со всех сторон, и, только подняв стекла в машине, я перевожу дух. Не люблю суматоху и шум, но по окружной дороге ехать – терять добрый час, а дед проволочек не терпит.

Когда я, наконец, выбираюсь из паутины улиц на побережье, то вновь опускаю стекла, с наслаждением вдыхая соленую свежесть близкого океана. Бриз треплет волосы, и я на мгновение расслабляюсь, чувствуя себя почти счастливой. До тех пор, пока на горизонте не появляется знакомая с детства белоснежная игла отцовского офиса.

Передо мной все почтительно расступаются, и приветственные возгласы наполнены теперь не доброжелательностью, а почтением, что меня дико бесит. Надо же, как быстро они перестраиваются! Впрочем, одергиваю я себя, что взять с простых сотрудников. Для них нормально – беспокоиться о будущем. В просторных кабинетах со стеклянными стенами ни на минуту не затихает движение, и я в который раз сожалею, что так и не смогла преодолеть свою неприязнь к технике. Да, компьютеры давно и основательно вошли в нашу жизнь, но я предпочитаю пользоваться современными технологиями сугубо утилитарно: проверять погоду, сверяться в пути с навигатором. Любые попытки друзей вовлечь меня в дружное братство социальных сетей пока терпят крах, и я не намерена сдаваться. И все же, наблюдая сосредоточенные лица в лабораториях или оживленные переговоры в офисах, я немного жалею, что не разбираюсь в технике.

В приемной Мэг на посту, хотя это и бессмысленно, все звонки давно уже перераспределены. Я лишь киваю ей на ходу, не желая замедлять шаг. Сочувствие и оханье ни к чему. Мэг всегда соблюдает субординацию, но кто знает, каково ей сейчас?

Как всегда, ступая в прозрачную кабину лифта, замираю в предвкушении. Странное блаженство – взлет, когда внутри все замирает. В «поднебесье», как в шутку называл свой офис отец, непривычный сумрак. Зачем Мэг задернула шторы? Я раздвигаю тяжелую ткань, открываю двери и ступаю на балкон. Привычно сбрасываю балетки, усаживаюсь, свесив ноги между перилами, чувствуя, как ветер щекочет пятки. И замираю. Пять минут дед подождет, а мне они нужны, эти пять минут покоя и простора, синевы и белых облачных росчерков…

Код от сейфа – дата, и мне впервые приходит в голову, что я не знаю, что она означает. Свадьбу родителей? Нет, они отмечают ее в другой день. До сих пор мне и в голову не приходило интересоваться делами, которые со мной не связаны, а сейчас я боюсь упустить даже самую мелочь. Вот и пригодятся гаджеты. Ставлю напоминалку, чтобы потом проверить загадочную дату, и открываю сейф. Папки с бумагами, внушительная стопка наличности, несколько коробочек, видимо, с ценностями. Выгребаю все – неизвестно, когда представится случай заехать сюда снова. Бегло пересмотрев содержимое, отбираю несколько папок для деда, остальное убираю в свою просторную сумку – вечером посмотрю.

– Вам нужно сопровождение, мисс? – спрашивает меня Мэг. – Стив свободен, могу его вызвать.

Интересно, у нее что, встроенный сканер, чтобы распознать в моей сумке содержимое сейфа? Вначале думаю отказаться, но потом решаю, что рисковать не стоит. К тому же, усталость подступает все ближе, а у меня еще куча дел.

– Спасибо, Мэг, с радостью воспользуюсь его услугами!

Мэг кивает, резво набирает код и спустя мгновение мне уже предупредительно распахивают дверцы. Странно чувствовать себя пассажиром в собственной машине! Но и приятно! Угнездив папки на коленях, я прислоняюсь виском к холодному стеклу и закрываю глаза. Стив молчит – вся охрана отцовской фирмы вышколена до безупречности!

Так, в молчании, мы доезжаем до дедовской резиденции. Ну, тут я быстро управлюсь! Бегло пересмотрев папки, дед кивает:

– Вроде бы все! Спасибо, девочка, ты меня выручила!

Надо же! Снизошел до благодарности!

– Код от сейфа мне запиши. Мало ли…

Царапаю на бумажке цифры и прощаюсь. Уже в спину летит:

– Как слетала-то?

– Нормально.

Меньше всего мне хочется делиться с ним подробностями поездки. Да и мы оба прекрасно понимаем, что вопрос – лишь формальность. Я называю Стиву адрес, внутренне собираясь, как перед прыжком. Только вот вряд ли спасительный парашют раскроется.

Здесь, как и в офисе, царит полумрак, и я вновь решительно поднимаю жалюзи и распахиваю окна, впуская в палату свет и ветер. Осторожно подсаживаюсь на краешек кровати и беру безжизненную прохладную руку. Экран на стене слабо пульсирует красным, отсчитывая новый ритм. И вот уже я вновь чувствую себя маленькой растерянной девочкой. Но плакать себе не позволяю! Лишь шепчу тихо:

– Привет, пап. Я вернулась!

* * *

У доктора Смита – прищуренные, покрасневшие от недосыпа глаза и небрежная щетина на щеках. Он упорно избегает встречаться со мной взглядом, вновь и вновь перебирая бумаги, но неприятной беседы не избежать. Заметил, наверное, мои заплаканные глаза, но я не рассчитываю на утешения, мне нужна лишь правда:

– Как он?

– Без изменений. С одной стороны, хорошо, что состояние стабильное…

– Но?

– Но никаких прогнозов я пока дать не могу. Чудо, что он вообще выжил после такого-то падения…Я бы сказал, что мы сделаем все возможное, но по факту все, что мы можем – лишь ждать и наблюдать…

– Ясно, спасибо! Скажите, могу я…могу навещать его, даже если…

– Конечно, – доктор оживляется, – поверьте, мисс, я не из тех врачей, что свято верит лишь в силу науки! Сколько было случаев, когда больные выходили из комы после того, как их звали, с ними разговаривали. Тут важно, чтобы ваше…общение…не было вынужденной мерой, а шло от сердца…

Видимо, в моем взгляде мелькнуло нечто, что заставляет доктора еще больше спутаться:

– Я вовсе не имею в виду, что…

– Я поняла.

Странно, как и в случае с офисными приветствиями, я лишь отмечаю, что доктору сложно в подобной ситуации. Наверняка, за свою практику он слышал и жалобы, и проклятия, и угрозы от отчаявшихся родственников.

Убедившись, что я адекватно реагирую на его слова, доктор прощается со мной с неожиданной теплотой. Я, пошатываясь, выхожу из больницы, чувствуя, что на пределе. Стив вскакивает со скамейки и услужливо подхватывает меня под локоть. Должно быть, видок у меня тот еще, если он распознал, что мне нужна поддержка.

– Домой, – бросаю я, – ко мне домой.

Не хватало еще, чтобы он меня, такую расклеившуюся, вернул маме.

Известие о том, что отцовский самолет потерпел крушение, застал меня в Чикаго, где я безуспешно пыталась решить свои сердечные дела. После года постоянных перелетов и телефонных разговоров мы с Хью пришли к выводу, что ни один из нас не готов менять свою жизнь ради другого. Но, как часто бывает, признаваться в этом не спешили, продолжая изводить друг друга упреками и подозрениями. Отец не раз советовал мне послать Хью подальше, сама не знаю, зачем я тянула.

Официальным предлогом моей поездки стала свадьба сестры Хью, где меня впервые должны были представить родственникам. Шаг серьезный, но привел он лишь к тому, что я укрепилась в мысли, что не готова связываться с обществом зануд и выскочек. Они готовы были простить мне мое «простое» происхождение за счет того, что логотипы отцовской фирмы красовались на самых модных гаджетах. Но я – не счет в банке, я – живой человек, и хотела, чтобы меня воспринимали не как наследницу внушительного состояния, а как личность.

Но за пару вечеров я убедилась, что для столь изысканного общества у меня слишком громкий смех, слишком непринужденные манеры и слишком далекие от обсуждаемых темы для разговора. Хью мрачнел и покусывал губу, а я, чтобы позлить его, вела себя все свободнее, решив, что не чопорным аристократам указывать мне, какой быть. В общем, желанного слияния не произошло. И, если честно, когда Хью хлопнул дверью моего гостиничного номера (поселить в трехэтажном семейном гнезде меня не удосужились), я лишь вздохнула с облегчением, что все кончено. Если честно, сама не понимаю, зачем тянула с этим романом так долго.

Впрочем, дела сердечные никогда не занимали приоритетную строчку в списке моих жизненных ценностей. Зачем, когда вокруг столько интересного? Мама, конечно, желала выдать меня замуж, но мои друзья из клуба ей категорически не нравились. Вернее, не они сами, буду уж честной, а их род занятий. Она и против моих полетов с отцом протестовала, как могла, а уж когда я получила подержанную, но надежную «Сессну» на совершеннолетие, и вовсе рассердилась, что отец потакает мне в моих увлечениях. Но меня уже было не остановить! Ничто не может заменить восторг и упоение от полета, от того, как послушно оживает самолет, ведомый твоей рукой, как облака заваливаются за горизонт, а мир под крылом сужается и расширяется одномоментно, расчерченный на квадраты полей и городов…

В Чикаго, к неудовольствию Хью, я на «Сессне» и прилетела. Обратно, конечно, вернулась на обычном рейсовом самолете: садиться за штурвал в том состоянии, в каком я пребывала после вести об отце, было бы чистым безумием. Если честно, я не сразу поверила. Отец – и разбился? Такого не может быть! Небо всегда было благосклонно к нему! Но факт остается фактом – и рядовой полет стал новой вехой в нашей резко изменившейся жизни.

Как в карточном раскладе – стоит вытянуть ключевую карту, и смысл комбинации рассыпается моментально. Отец нас объединял, сейчас же мы стали людьми, которые безуспешно пытаются заполнить зияющий провал. Дед, практически отошедший от дел, вернулся к управлению компанией, что у него получается безупречно, вот только с нами он не особо ладит. Мама вообще пребывает в трансе, с трудом заставляя себя ходить и говорить. Эрик, и без того замкнутый, с головой погрузился в мир сетевых игр. Ситуация обычная для подростка, хотя сейчас маме не помешала бы поддержка…

Что касается меня, я…держусь, конечно, но только сейчас понимаю, что я – абсолютно папина дочка, и мне безумно не хватает его смешливых комментариев, его советов, его присутствия рядом. Неужели все, что теперь будет – держать его руку и молить о чуде?

… Квартира встречает меня тишиной. Я постоянно мотаюсь по миру, и заводить домашних питомцев как-то недосуг. А я не из тех, кто будет таскать в сумочке крошечную собачку с бантиком на голове. Но сейчас мне бы не помешало хоть чье-то присутствие рядом. Тепло и покой, но ни одного слова – чем не вариант? Третий раз за день я отдергиваю штору и открываю окна, и ветер принимается весело играть с легкой тканью. На город уже опускаются сумерки, с улиц доносится лишь мерный гул, и это немного примиряет меня с одиночеством. Там, далеко внизу, продолжается жизнь: люди скупают продукты к ужину или болтают с друзьями на летних террасах кафе, смеются, ссорятся, строят планы.

Нужно разобрать все, что я сгребла в сумку, а еще желательно бы поесть, принять душ с дороги, проверить почту, но я медлю. Усаживаюсь, свешивая ноги между прутьями балкона, и закрываю глаза. Нельзя сопротивляться горю, нужно принять его, открыться и прожить. Прожить, чтобы появились силы не только на слезы, но и на надежду.

– Ай! – взвизгиваю от неожиданности, когда что-то колкое царапает мои ступни. Пытаюсь подняться, но от железной хватки на лодыжках не так легко освободиться. – Мэтт, прекрати!

Мэтт хохочет, но рук не разжимает:

– Все, что на моей территории – мое! Так что, обладательница самых длинных и соблазнительных ног в мире, ты рискуешь! Откупайся вечерним кофе!

– Вечерний кофе – дикость. Разве что чаем! Поднимайся.

Ключи Мэтту я оставила после того, как во время моего отсутствия в ванной прорвало трубу, и его только что отремонтированную квартиру затопило. К счастью, Мэтт оказался не из тех соседей, что в любой момент устраивают свару. Чек на возмещение ущерба он принял, не моргнув глазом, что, впрочем, не помешало через пару месяцев вернуть мне всю сумму:

– Я был на мели, а дядя не перенес бы удара, увидев руины вместо своих апартаментов! Но теперь все улажено, так что, красотуля, бери и даже не отнекивайся.

Так выяснилось, что квартира снизу не принадлежит Мэтту, он останавливается там, когда приезжает в Нью-Йорк, а в остальное время – он вечный бродяга. Мы познакомились поближе, и вскоре обменялись ключами, чтобы избежать инцидентов с поломками, ну и чтобы я поливала фикусы, к которым дядя Мэтта испытывал необъяснимую слабость.

– Я и сама не так часто бываю дома, – пыталась слабо отбиться я, но Мэтта это не остановило.

– И все же, совесть моя будет чиста!

– Почему дядя сам не живет здесь?

– Он боится высоты.

– А зачем тогда купил квартиру именно здесь?

– Ты слишком любопытна, лапуля. Как я понимаю, дядя мечтал свить здесь любовное гнездышко с одной из своих секретарш, подальше от бдительного тетушкиного ока. Но что-то там не срослось. А теперь он оправдывает покупку квартиры моими визитами, и, как я понимаю, не теряет надежды однажды привести сюда новую пассию. Ну, а тетка только рада, что ей не приходится в своем чистеньком и уютном доме терпеть такого разгильдяя, как я.

– А ты, значит, разгильдяй? Разбрасываешь носки и тушишь окурки в аквариуме?

– Если ты примериваешься насчет того, насколько мы совместимы в быту, вынужден заявить, что тебе ничего не светит!

– Верный способ привлечь внимание девушки – заявить подобное.

– Не в нашем случае, – мотает он головой.

– Это еще почему?

– Ты – красотка, Линни, к тому же, умничка и не зануда. Для меня роман с такой совершенной девушкой – непосильная ноша. Я обязательно где-нибудь облажаюсь и все испорчу. Предпочитаю девиц попроще. Так оно спокойнее.

– Но ключи доверяешь мне?

– Так в том и смысл! Зачем мне вручать ключи той, что через месяц-другой исчезнет из моей жизни? А ты, Линни, надеюсь, задержишься надолго!

Все это я вспоминаю, пока Мэтт поднимается ко мне. Я соскучилась по его болтовне и легкости! И хотя наш дружеский дуэт постоянно балансирует на грани совсем не дружеского влечения, в чем и я, и Мэтт прекрасно отдаем себе отчет, сейчас я понимаю, как хорошо, что сбывается моя мечта о тепле и покое, пусть даже со словами. Не знаю, правда, как сказать ему об отце…Но Мэтт, едва открыв дверь, раскрывает мне объятия и говорит тихо:

– Я слышал о Микаэле, мне так жаль, Линни!

И я с благодарностью бросаюсь к нему, давая, наконец, выход слезам.

Много позже, когда я успокоилась, Мэтт отодвигается и легонько встряхивает меня за плечи:

– Ты совсем расклеилась, лапуля. Тебе нужно принять душ и как следует выспаться. Ты вообще когда спала-то в последний раз?

– В самолете…

– Да? – удивляется он. – Я, конечно, знал, что ты – ас, но вести самолет во сне…

Я слабо улыбаюсь его попыткам меня отвлечь:

– Дурак, я пассажиром летела. «Сессну» на днях должны перегнать из Чикаго.

– И как оно было? В Чикаго? – осторожно интересуется Мэтт.

– Именно, что было. Мы разбежались.

Мэтт складывает руки в молитвенном жесте и закатывает глаза:

– Хвала господу, вразумил тебя, наконец! Мне он никогда не нравился, твой Хью.

– Ты ж его ни разу не видел.

– Мне было достаточно того, что он есть рядом с тобой.

– Эй, не много ли на себя берешь? Так я начну думать, что ты строишь планы…

– И правильно сделаешь, Линни, – отвечает Мэтт и легонько целует меня в уголок губ, – но, во-первых, я еще не убедил своего внутреннего критика, что дорос до романа с такой чудесной девушкой, а, во-вторых, будет свинством воспользоваться твоей слабостью себе во благо…

– То есть, в том, что я сдамся, у тебя нет ни малейших сомнений?

Мэтт вздыхает нарочито серьезно:

– Ну, конечно, Линни, кто сможет устоять под моим напором!

Ну вот, опять эта дурацкая пауза в наших шутливых перепалках, когда смотришь и тонешь в этих глазах напротив. Затем Мэтт решительно встает:

– Все, Линни, перестань будоражить мое бедное сердце такими взглядами, иначе все мои обещания полетят к чертям. Я пошел спать.

Я встаю проводить его до двери. Бессмысленный жест, если учесть, что у него в руке – ключи от моей двери, но зачем себя лишать прощального поцелуя у порога, верно? Мэтт вновь легонько целует меня и чуть позже обычного расцепляет объятия.

– Линни, будь умницей, поспи.

– Спасибо тебе! – тихо говорю я.

– Не за что. Хочешь, я с тобой в больницу поеду в следующий раз?

– Да. Завтра сможешь?

– Конечно!

Мэтт уходит, а я возвращаюсь на диван, переполненная противоречивыми эмоциями. Что мы делаем вообще? Кстати, я много раз собиралась познакомить папу с Мэттом, но все никак не могла совместить наши графики передвижений. Ну и, потом, представлять папе «друга» Мэтта, имея в наличии жениха Хью, было как-то неловко. Уж кто-кто, а отец сразу бы догадался, сколько скрытых смыслов таится за нашей с Мэттом дружбой…Мне бы это только еще понять.

Мэтт прав. Мне нужно искупаться и выспаться. Два простых действия, волшебство которых ни разу не давало осечки. Купаюсь я долго, смывая с себя пыль, усталость и боль. А вот на пути в спальню спотыкаюсь о сумку, брошенную в коридоре, и сразу вспоминаю про сейф. Нет, не смогу заснуть, не перебрав отцовские вещи! Я вытряхиваю сумку на диван, сдвигаю в сторону пачки наличных и открываю первую из трех коробок. Там – часы. Очень дорогой подарок папиного партнера, которые (часы) он надевал только на деловые встречи, в повседневной жизни предпочитая простую и удобную модель.

Тут я замечаю, что думаю о папиных действиях в прошедшем времени и сердито одергиваю себя. Так нельзя! Он жив! И обязательно очнется! Я обязана в это верить!

Во второй коробке на белой атласной подкладке покоится удивительной красоты ожерелье из нежно-розового жемчуга. Это украшение мне знакомо: его отец надевает маме на шею в каждую годовщину их свадьбы. Догадываюсь, что этот ритуал таит в себе какой-то особый смысл, понятный лишь им двоим. Странно только, что ожерелье хранится не у мамы. Наверное, есть смысл отвезти украшение ей.

Третья коробка почему-то металлическая, да еще и запертая на крошечный замок, правда, ключ там же, на тонкой цепочке. Охваченная непонятным волнением, осторожно открываю коробку и замираю. По всей комнате разливается разноцветное сияние от кулона, который лежит внутри. Он выполнен немного грубовато: круг в золотой оправе, а в центре окружности – четыре равных сектора: белый, голубой, зеленый и красный. Вообще-то странное сочетание, тем более, я не могу определить, что это за камни. Больше похоже на то, что под стекло залили какой-то переливчатый газ, и теперь он там, внутри, движется и сверкает. Подношу кулон ближе к глазам. Мне так и видится, как пляшут крошечные язычки пламени, как плещется вода, как колышется зелень листвы и, это я чувствую особенно сильно, как сплетаются в крошечные белые вихри потоки воздуха.

Завораживающая вещица! Завораживающая и…странная! Что значит она для отца, раз он хранит ее в сейфе? И что это вообще такое? Вспоминая про сейф, я вспоминаю и про код-дату. Похоже, со сном придется подождать. Но до того, как обращаться к всезнающему гуглу, нужно досмотреть вещи. Осторожно укладываю украшение на столик, любуясь его мерцанием. Если честно, мне очень хочется его надеть. Я вообще люблю украшения, особенно всякие кулоны и бусы, но сейчас почему-то робею. Это все же чужая вещь, пусть даже принадлежит она самому родному человеку.

Папок с бумагами две. В одной – завещание, и от него я отшатываюсь, как от змеи. Знаю, это обычная практика, но и мысли не могу допустить, чтобы читать о гипотетическом будущем после отца. Во второй папке – подборка распечаток и газетных статей. Все – на немецком.

Из Германии все наше семейство, включая деда, перебралось вскоре после моего рождения. В Америке для бизнеса открывалось гораздо больше перспектив, а дед никогда не был приверженцем традиций. Главное – возможность увеличить капитал. Там, за океаном, вполне успешно действуют филиалы, но на свою историческую родину я наведывалась лишь пару раз – туристкой, и моих познаний в языке хватает лишь, чтобы заказать такси или гостиницу. Поэтому распечатки меня несколько смущают, но и здесь есть за что ухватиться: даты и фотографии. Год выхода статей совпадал с последними цифрами кода, уже зацепка. А на фото – родители, совсем молодые, в каких-то тропических зарослях. Я перебираю вырезки. Что-то кроется здесь, но что? Может, поискать оригиналы статей в сети? Но через пару минут я сдаюсь – глаза слипаются, а в голове звенит. Даже если я сейчас что-то и найду, вникать будет сложно.

Я складываю вырезки обратно в папку, оставляю их возле ноутбука, а кулон, продолжающий мерцать, уношу в спальню. Интересно, что же это все-таки? Я засыпаю и всю ночь вижу свой любимый сон: послушные ветра скручиваются в спирали и несут меня на своих прохладных невидимых крыльях ввысь, в царство простора и ослепительного белого света. Я давно уже выросла, но какое счастье, что до сих пор летаю во сне!