Текст книги "Наука и магия. Храм Великой Матери (СИ)"

Автор книги: Александр Шуравин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

Глава 53

– Соверши преклонение! – Голос Великой Матери, усиленный акустикой сводов, пророкотал под потолком тронного зала, едва Сергей переступил порог.

В просторном зале, окутанном сизым дымом горьких благовоний, царило тяжелое ожидание. Верховные сестры замерли по обе стороны постамента, словно тени в ярком свете факелов. Здесь была Миранда, чьи тонкие губы были сжаты в бледную линию, величественная Гвиневра и та самая менталистка в желтом балахоне – женщина с лицом-маской и холодными глазами, которые когда-то безжалостно потрошили разум Сергея во время допроса.

Обряд преклонения был не просто жестом – это был акт абсолютного подчинения. Сергей должен был опуститься на колени и коснуться губами туфель Великой Матери, признавая себя прахом под её ногами, как это делали все сестры во время священных литургий.

Но Звягинцев не шелохнулся. Он стоял, выпрямив спину, и в его облике не было ни капли прежней покорности раба. Изможденный, с восковой бледностью лица и глубокими тенями, залегшими под глазами, он казался человеком, который только что вернулся из преисподней, неся в руках тлеющий уголь истины. Легкий тремор пальцев выдавал предельное нервное истощение, но взгляд его, лихорадочный и острый, был прикован к Великой Матери.

– Избранный не склоняет колен, – голос Сергея прозвучал негромко, но в наступившей мертвой тишине его услышал каждый. – Великий Симбиоз, открывшийся мне в чертогах памяти, означает абсолютное равенство. Богиня не требует рабов. Ей нужны сподвижники.

В зале стало так тихо, что слышно было лишь потрескивание масла в светильниках. Глаза Великой Матери сузились, в их глубине вспыхнул яростный, опасный блеск, обещающий скорую расправу. За спиной Сергея послышался резкий, судорожный вздох Эстель – Хранительница Архивов, как и стражницы у дверей, замерла в оцепенении, пораженная неслыханной дерзостью.

Мир, выстраиваемый веками, только что дал трещину. Это не было простым неповиновением – это было открытое провозглашение новой веры, в которой для безграничной власти Матриарха просто не оставалось места.

Тишина, воцарившаяся после слов Сергея, была почти осязаемой. Первой её нарушила Эстель. Не выдержав тяжелого взгляда Великой Матери, Хранительница Архивов порывисто выступила вперед и рухнула на колени. Её движения были порывистыми, на грани отчаяния. Смиренно склонившись, она коснулась губами белой туфли Великой Матери, а затем, не поднимаясь, заговорила. Её голос, обычно сухой и размеренный, теперь дрожал от смеси страха и затаенной злобы.

– Великая Мать! – прошептала она, глядя на главу Храма снизу вверх расширенными, лихорадочно блестящими глазами. – Молю, не слушай его речей! Этот дерзкий чужак совершил неслыханное святотатство. Он осквернил своим прикосновением Печать Первой Матери и коснулся тайн, что закрыты для мужчин под страхом лютой смерти.

Эстель на мгновение запнулась, бросив полный ненависти взгляд на Звягинцева, и её шепот сорвался на свистящий хрип:

– Он утверждает невозможное… Он вещает, будто Священный Огонь, сердце нашего ордена, угасает! Он сеет ересь в самих стенах святилища!

– Угасает? – голос Великой Матери был тихим, вкрадчивым, но в нем слышался скрежет ледника. – Ты пришел в мой дом, чтобы предсказать сумерки Богини? Ты, чье семя – лишь досадная случайность природы, смеешь говорить о Симбиозе?

Она сделала шаг вниз по ступеням. Белоснежная ткань рукавов колыхалась, словно саван.

– Смерть – это милость, Звягинцев. Ты думаешь, тебя пугают пытками плоти? Снять кожу, вырвать язык… это лишь ласки по сравнению с тем, что ждет тебя. В недрах Храма есть Кельи Безмолвия. Там наши лучшие менталистки вывернут твой разум наизнанку. Ты будешь проживать свою агонию вечно, запертый внутри собственного крика. Ты забудешь свое имя, но будешь помнить каждую секунду боли, умноженную на бесконечность.

Внутри Сергея что-то оборвалось. Животный, первобытный ужас затопил сознание. Кельи Безмолвия… он словно кожей почувствовал холод этой бесконечной ментальной тюрьмы. Колени предательски дрогнули, а в горле пересохло так, что он едва не закашлялся. Его рациональный ум, привыкший просчитывать варианты, сейчас бился в тупике. Бежать некуда. Молить о пощаде? Это лишь отсрочит конец и сделает его никем. Отработанным материалом.

И в этот момент, в самом эпицентре паники, из глубин памяти всплыл образ из далекого, почти стертого детства. Теплая кухня, запах свежего хлеба и тихий голос бабушки. Она не была фанатичкой, но любила рассказывать ему, маленькому атеисту, сказки о человеке, который добровольно взошел на крест.

«Он знал, Сереженька, что его убьют. Но он знал и то, что его смерть станет началом чего-то большего. Страдание за истину – это единственный язык, который понимают все».

Сергей тогда лишь смеялся, считая это нелогичной глупостью. Но сейчас, стоя перед лицом вечной агонии, он внезапно осознал страшную мощь этой идеи. Позже, в университете, он жадно впитывал другую историю – о Джордано Бруно. О безумном доминиканце, который предпочел костер отречению. Бруно не верил в догмы, он верил в бесконечность миров и величие разума. Когда инквизиторы выносили ему приговор, он бросил им в лицо: «Вы с большим страхом произносите мне приговор, чем я его выслушиваю».

Бруно погиб не за Бога, он погиб за Истину, которая была больше, чем его собственная жизнь. И сейчас эти две фигуры – библейский пророк и ренессансный еретик – слились в сознании Сергея в единый монолит. Если он хочет разрушить этот Храм, он не должен бороться как солдат. Он должен пострадать как бог.

«Ты – атеист, Сергей. Ты не веришь в небеса и не ждешь спасения от богов, – чеканил его внутренний голос, заглушая липкий страх. – Но ты инженер, а значит, ты обязан знать психологию масс. Идее нужна жертва, чтобы стать верой. Тебе нужен статус мученика, чтобы повести за собой этих женщин. И если цена твоего нового мира – твоя кожа, ты заплатишь её. Ты превратишь свою агонию в манифест. Или просто сдохнешь рабом».

Эта мысль ударила его сильнее, чем любая угроза. Страх никуда не ушел, но он словно застыл, превратившись в хрупкую ледяную корку. Сергей заставил себя сделать глубокий вдох. Он буквально чувствовал, как внутри него рождается новый человек – холодный, расчетливый фанатик собственной воли. Он больше не был рабом, ожидающим удара. Он стал архитектором грядущего взрыва.

– Я не боюсь твоего безмолвия, Мать, – его голос, сначала надтреснутый, обрел звенящую, пугающую твердость. Он выдержал взгляд её горящих глаз. – Ты можешь разрушить сосуд. Ты можешь сжечь мой разум. Но ты не сможешь остановить холод, который уже пробирается в это святилище.

Он посмотрел на свои дрожащие пальцы и сжал их в кулак, подавляя тремор силой воли.

– Каждая капля моей крови, пролитая здесь, лишь ускорит ваш конец. Мои муки станут эхом, которое обрушит эти своды. Чем сильнее ты будешь меня истязать, тем громче Богиня будет кричать моим голосом.

Он обвел взглядом присутствующих сестер. Миранда смотрела на него с нескрываемым ужасом, а в глазах некоторых младших стражниц мелькнуло нечто, похожее на благоговейный трепет. Они видели перед собой не мужчину. Они видели человека, который только что перешагнул через инстинкт самосохранения.

– Я принимаю твою кару, – закончил Сергей. Его лицо превратилось в неподвижную маску. – Ибо только через страдание истина становится плотью. Делай, что должна. Но помни: когда Огонь погаснет, ты придешь ко мне сама. И тогда преклонение буду совершать не я.

Великая Мать на мгновение замерла. Белоснежные рукава её платья затрепетали, выдавая минутное замешательство. Она ждала криков, она ждала, что он поползет к её ногам. Но эта ледяная, почти торжественная решимость мученика была оружием, против которого у неё не было защиты.

– Взять его! – выдохнула она, и в её голосе впервые прорезалась истерическая нотка. – В Кельи Безмолвия! Пусть Ксанта сотрет его личность в пыль! Я хочу, чтобы к рассвету от его «истины» не осталось даже имени!

Стражницы рванулись вперед, грубо хватая Сергея за плечи. Его волокли к выходу, но он не сопротивлялся. Он шел с поднятой головой, чувствуя, как внутри него, за толстым слоем ужаса, зреет холодное торжество. Игра началась. И он только что сделал самый сильный ход – поставил на кон самого себя.

Глава 54

Путь вниз казался бесконечным. По мере того как стражницы вели Сергея по спиральным лестницам, величественный белый мрамор верхних ярусов сменялся грубым серо-зеленым камнем, а затем – холодным, влажным обсидианом. Факелы здесь горели редко, их пламя дрожало и вытягивалось, словно сама тьма пыталась слизнуть огонь. Воздух становился плотным, застоявшимся, пропитанным запахом жуткого подземелья.

Наконец, они остановились перед массивной дверью, обитой листами тусклого металла. В этом месте тишина перестала быть просто отсутствием звука – она обрела вес.

Когда тяжелые засовы с лязгом отошли, Сергея втолкнули внутрь.

Келья Безмолвия не была пыточной в привычном понимании. Здесь не оказалось ни дыб, ни клещей, ни жаровен. Это была идеально правильная кубическая комната, стены которой выложены отполированным до зеркального блеска черным камнем, поглощающим любой свет. В центре, под единственным узким лучом бледно-фиолетового светильника, стояло тяжелое кресло из темного металла, опутанное сетью тонких, похожих на нервные волокна ремешков.

Но самым страшным была акустика.

Как только дверь закрылась, мир исчез. В Келье Безмолвия полностью отсутствовало. Стены впитывали звуки так жадно, что собственное дыхание Сергея казалось ему оглушительным, а стук сердца – ударами кузнечного молота по наковальне. В этой абсолютной, вакуумной тишине разум человека, лишенный внешней опоры, начинал стремительно разрушаться, обращаясь внутрь себя.

Через несколько минут в такой тишине человек начинает слышать, как кровь течет по его венам. Через час – как скрипят суставы. А через два – собственные мысли становятся настолько громкими, что превращаются в галлюцинации.

В углу, едва различимая на фоне черных стен, стояла Ксанта. В своем ярко-желтом балахоне она казалась ядовитым пятном на теле самой ночи. Её лицо, освещенное снизу мертвенным фиолетовым светом, напоминало восковую маску покойника. В руках она держала странный прибор – медный обруч, утыканный иглами из прозрачного кристалла.

– Садись, – её голос прозвучал безжизненно, как шелест сухой листвы по могильной плите. – Здесь нет боли в том смысле, к которому ты привык, самец. Здесь есть только ты и пустота. Я просто помогу пустоте войти в тебя.

Сергей почувствовал, как по позвоночнику пробежала ледяная судорога. Это был первобытный, животный страх – страх существа, которое осознало, что его сейчас будут не просто убивать, а стирать. Звягинцеву показалось, что стены Кельи словно начали медленно сдвигаться, хотя они не двигались ни на миллиметр. Черный глянец камня отражал его собственное искаженное лицо, множа его до бесконечности, пока не стало казаться, что в комнате тысячи Сергеев, и каждый из них безмолвно кричит.

– «Разборка» – это искусство, – Ксанта медленно подошла к нему, её глаза за обручем светились холодным фанатизмом. – Мы снимем твою личность слой за слоем, как шелуху с луковицы. Мы найдем ту точку, где заканчивается твоя «истина» и начинается твой ужас. И там, в самом центре твоего «Я», мы оставим лишь имя Великой Матери.

Она указала на кресло. Сергей понимал: если он сядет туда, его разум станет открытой книгой для этой женщины. Его технологии, его знания о Земле, его планы – всё станет её добычей.

«Джордано Бруно смотрел в огонь костра, – пронеслось в его голове. – Я смотрю в огонь безумия. Суть одна. Не дай тишине победить. Стань самой тишиной».

Он сделал первый шаг к металлическому креслу, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а реальность начинает истончаться, обнажая бездонную черную пропасть Кельи Безмолвия.

Ксанта подошла вплотную. От неё пахло не благовониями Храма, а чем-то химическим, едким – запахом застарелого страха и стерильности. Она подняла медный обруч, и в свете фиолетовой лампы грани кристаллов вспыхнули зловещим, холодным огнем.

– Не закрывай глаза, – приказала она. – Я хочу видеть, как гаснет твой свет.

Когда холодный металл коснулся его висков, Сергей невольно вздрогнул. Кристаллические иглы не пронзали кожу физически – они входили глубже, в саму нервную ткань, сквозь энергетическую оболочку разума.

Щелчок.

Мир взорвался.

Сначала пришла вспышка ослепительной белизны, за которой последовал звук – пронзительный, ультразвуковой свист, от которого зубы заныли, а глазные яблоки словно готовы были лопнуть. Но через секунду всё исчезло. Осталась только пустота.

Сергей перестал чувствовать свое тело. Он больше не сидел в кресле, не чувствовал пола под ногами. Он висел в бесконечном «нигде», в черном океане, где не было ни верха, ни низа.

– Начало конца, – прошелестел голос Ксанты прямо у него в мозгу. Он не слышал его ушами – слова возникали сразу в центре сознания, как чужеродные опухоли. – Я здесь, в твоих истоках. Показывай мне всё. Где ты прячешь свою ложь? Где твои «чертоги»?

Он почувствовал, как невидимые пальцы начинают шарить в его памяти. Это было мерзкое, физиологическое ощущение вторжения, словно кто-то копался в его внутренностях холодными, склизкими руками. Она проходила мимо образов Земли, мимо чертежей и формул, отбрасывая их как ненужный мусор. Её интересовало одно: его воля. Его «Я».

«Сейчас… – подумал Сергей, преодолевая тошнотворный ужас. – Пора стать символом».

Вместо того чтобы строить баррикады и прятать свои мысли, он сделал нечто противоположное. Он распахнул сознание навстречу её атаке, но не как жертва, а как шлюз, за которым скопилась тонна ледяной воды.

«Ты хочешь Истину, Ксанта? Смотри на неё!»

Он вытащил из глубин подсознания образ Джордано Бруно. Не просто картинку из учебника, а саму суть того фанатичного упорства. Он представил себе площадь Цветов в Риме, запах горящего дерева, рев толпы и сухую, яростную решимость человека, который знает, что его прах станет фундаментом новой эпохи.

Он соединил этот образ с воспоминанием о бабушкином Иисусе – с образом страдания, которое искупает грехи целого мира.

– Что это?.. – голос Ксанты дрогнул. – Что за костры? Кто эти люди? Почему тебе… не страшно?

– Боль – это лишь шум, – ответил Сергей. Его ментальный голос звучал странно – в нем не было эмоций, только пугающая, монотонная логика. – Истина не боится разборки. Ты можешь сжечь мои воспоминания, Ксанта, но ты лишь обнажишь то, что лежит под ними. Великий Симбиоз. Смерть старого мира ради рождения нового.

Он начал транслировать ей не страх, а экстаз мученика. Он «показал» ей гибель Храма как священное очищение. Он показал, как она сама – великая менталистка – задыхается в пустоте, когда Священный Огонь окончательно погаснет, и как он, Сергей, является единственным мостом над этой бездной.

Ксанта попыталась ударить в ответ. Она направила в его разум импульс чистой боли – такой силы, что реальное тело Сергея в кресле выгнулось дугой, а изо рта пошла пена.

Но в ментальном пространстве он лишь рассмеялся.

– Это всё? – спросил он. – Твоя боль ничтожна по сравнению с бесконечностью, которую я видел. Ты пытаешься напугать тишиной того, кто слышит крик умирающих звезд.

Он почувствовал её замешательство. Она была профессиональным палачом разума. Она привыкла к тем, кто умоляет, кто прячется, кто ломается под весом собственного эго. Но она никогда не сталкивалась с тем, кто использует свою боль как топливо для проповеди.

В Келье Безмолвия что-то изменилось. Черные зеркальные стены словно начали вибрировать.

– Ты… ты безумен, – прошептала Ксанта. В её ментальном присутствии впервые прорезался страх. – Твой разум… он не человеческий. В нем нет страха смерти. В нем только… Протокол.

– В нем Истина, – отрезал Сергей. – И теперь ты тоже её часть. Ты не разбираешь меня, Ксанта. Это я вхожу в тебя.

Он резко сменил тактику. Хватит обороняться, прячась за образами прошлого – пора было ударить в ответ холодным, беспристрастным величием фактов. Сергей распахнул шлюзы своего сознания, обрушивая на Ксанту не просто мысли, а саму архитектуру мироздания.

– Ты называешь это миром? – его ментальный голос гремел, как обвал в горах. – Смотри же, во что веришь ты, и что знаю я.

Он швырнул её в бездну. Сначала он показал ей их планету – огромную, незыблемую твердь, которую они считали телом Богини. А затем заставил её сознание стремительно отдаляться.

В одно мгновение мир превратился в крошечный шар, висящий в ледяном вакууме. Сергей погнал её дальше. Луна – безжизненный кусок скалы в четырехстах тысячах километров, пустяк, мгновение пути. Марс – багровое эхо войны в миллионах километров пустоты. Холодный Плутон, замерзший страж на краю их дома, до которого свет летит пять долгих часов…

– Это лишь наш порог, Ксанта! – кричал он, чувствуя, как сознание менталистки начинает трещать по швам от осознания этих расстояний.

Он рванул её разум еще дальше, за пределы Солнечной системы. Четыре световых года до Альфа Центавра – бездна, в которой может утонуть миллион таких цивилизаций, как их Храм. Но и это было ничем. Перед глазами Ксанты вспыхнули звездные скопления, где сотни тысяч солнц теснились в безумном танце, а затем – вся Галактика. Огромный огненный вихрь из двухсот миллиардов звезд, где их Солнце было лишь пылинкой на краю рукава Ориона.

Но Сергей не останавливался. Он заставил её увидеть скопления галактик – мириады светящихся спиралей, разбросанных в бесконечном ничто, словно искры от костра. Миллиарды световых лет пустоты, тишины и абсолютного холода.

– Твоя Богиня? – Сергей выплеснул в её разум образ затухающего реактора в подземельях Храма. – Она – всего лишь ржавый механизм, собранный смертными на задворках одной из миллиардов планет. Твой Храм – муравейник на песчинке, несущейся сквозь вечную тьму. Твои обряды – лепет младенца в пустоте, которой нет до вас дела!

Он обрушил на неё массив данных о черных дырах, пожирающих целые системы, о сверхновых, чьи вспышки стерилизуют сектора космоса, и о великом, неумолимом расширении Вселенной, ведущем к тепловой смерти всего сущего.

Это не была просто информация. Это был концентрированный атеистический ужас перед лицом бесконечности, лишенной смысла и высшей цели. Пустота, в которой нет богов – есть только физика, геометрия и холод.

Снаружи, в комнате, Ксанта вдруг отшатнулась от кресла. Её желтый балахон затрепетал, она схватилась за голову, а из-под медного обруча на голове Сергея посыпались настоящие искры.

– Хватит! – вскрикнула она вслух, и её голос эхом (которого не должно было быть!) отразился от «впитывающих» стен.

Сергей обмяк в кресле. Его сознание возвращалось в избитое, дрожащее тело, но он чувствовал странное, почти наркотическое торжество.

Ксанта стояла у стены, тяжело дыша. Её лицо-маска треснуло. В глазах менталистки больше не было холодного превосходства – там метался первобытный, леденящий душу ужас. Она смотрела на него так, словно из человека он превратился в нечто чуждое и непостижимое.

– Я не могу его разобрать, – прошептала она, обращаясь к пустоте, словно оправдываясь перед Великой Матерью. – Его разум… он не ломается. Он поглощает всё. Это не ересь. Это… конец всего нашего мира.

Сергей медленно поднял голову. С его губ стекала струйка крови, но взгляд был ясным и пугающе спокойным.

– Первый слой снят, Ксанта, – тихо произнес он. – Продолжим? Или ты уже слышишь, как гаснет Огонь?

– Кто ты… или что ты такое? – Голос Ксанты превратился в едва слышный шепот. Она сидела на полу, вжавшись в угол черной стены, и её пальцы судорожно комкали ярко-желтую ткань балахона. Зрачки менталистки были расширены, отражая лишь пустоту и недавний ужас космической бездны.

Сергей медленно подался вперед, насколько позволяли ремни металлического кресла. Его лицо, бледное и иссеченное тенями, казалось высеченным из камня. Взгляд его больше не принадлежал рабу – в нем горело холодное, торжествующее пламя человека, осознавшего свою мессианскую роль.

– Я – Избранный, – произнес он, и его голос, низкий и вибрирующий, казалось, заполнил всё пространство Кельи Безмолвия, поглощая саму тишину. – Я пришел из мира, который вы не способны даже вообразить, чтобы стать вашим спасением. Или вашим проклятием – выбор за вами.

Он сделал паузу, давая Ксанте прочувствовать тяжесть каждого слова.

– Вы веками сражаетесь с патриархальным порядком, считая его воплощением зла. Но я здесь не для того, чтобы уничтожить его. Я здесь, чтобы вобрать его в себя. Пойми же, Ксанта: созидание мертво, если оно не опирается на разрушение. Ваша гармония превратилась в застой, ваш Храм – в склеп, который вот-вот обрушится под натиском энтропии.

Сергей опустил голову, и его шепот стал похож на змеиное шипение, проникающее в самый мозг.

– Моя история знает тысячи цивилизаций, где царил матриархат. Где они теперь? Ветер истории развеял их прах. Женщина-Созидательница хранит жизнь, она – колыбель и порядок. Но она беззащитна перед слепой, яростной стихией Великого Хаоса, что бушует за стенами этого святилища. Чтобы выжить, Созиданию нужен щит. И этот щит может выковать только Мужчина-Разрушитель.

Он заставил менталистку посмотреть себе в глаза – прямо и неотрывно.

– Я пришел создать Великий Симбиоз. Я стану клинком, который отсечет гниль. Я стану тем разрушением, которое защитит ваше право созидать. Но помни: клинок не преклоняет колен перед теми, кого он защищает. Он требует признания своей функции.

Ксанта смотрела на него, не в силах шевельнуться. В её сознании, еще недавно таком монолитном и уверенном, теперь прорастало зерно новой, пугающей веры. Веры в Избранного, который пришел не служить Храму, а перестроить его по своим чертежам.

Дознавательница медленно поднялась, её движения были скованными, как у разбитой куклы. Она долго смотрела на свои руки, словно видела их впервые – две крошечные ветки плоти на фоне звездных скоплений, которые всё еще стояли у неё перед глазами.

Её пальцы, всё еще испачканные в невидимой ментальной крови, мелко дрожали, когда она нажимала на рычаги, высвобождая кристаллические иглы из висков Сергея. Медный обруч с тихим, жалобным звоном лег на металлический столик.

Она не решилась встретиться с ним взглядом. Женщина, которая годами вскрывала чужие души, словно спелые плоды, сейчас сама чувствовала себя выпотрошенной. Ярко-желтый балахон, символ её власти и статуса, казался теперь нелепым маскарадным лоскутом на фоне той ледяной бесконечности, которую этот человек только что заставил её пережить.

Ксанта попятилась к выходу, спотыкаясь о собственные тени. Её движения были скованными, лишенными прежней хищной грации. У самой двери она на мгновение замерла, обернувшись. В фиолетовом свете лампы Сергей, прикованный к креслу, выглядел как мертвец, восставший ради последнего пророчества: бледный, изломанный, но с глазами, в которых пульсировала пустота миллиардов световых лет.

– Я… я скажу, что ты закрыт, – прошелестела она, и её голос утонул в жадных стенах кельи, не оставив эха. – Скажу, что «разборка» требует времени. Но не жди милосердия от Неё. Она не боится звезд. Она боится только потерять власть.

Сергей не ответил. Он лишь слегка склонил голову, принимая её слова как неизбежную дань.

Тяжелая дверь, облицованная свинцом, пришла в движение. Скрежет металла о камень прозвучал в абсолютной тишине как стон умирающего великана. Ксанта шагнула в коридор, и на мгновение в проеме мелькнул свет факелов внешнего мира – желтый, теплый, живой. А затем створка захлопнулась.

Глухо лязгнул тяжелый засов.

Звягинцев остался один. Келья Безмолвия мгновенно сомкнула свои челюсти, поглощая остатки звуков. Наступила та самая вакуумная тишина, которая должна была свести его с ума, превратить его мозг в серую кашицу. Но теперь всё было иначе.

Он сидел в темноте, слушая, как в его собственных жилах течет кровь – медленно, тяжело, как расплавленный металл. Сначала эта тишина была его врагом, пыткой, призванной обнажить его слабость. Теперь она стала его союзницей. В этой пустоте больше не было страха, потому что он сам стал этой пустотой.

Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором снова поплыли звездные спирали Галактики. Он знал, что наверху, в тронном зале, Великая Мать в своем белоснежном платье ждет его гибели. Он знал, что Эстель торжествует, а Миранда сомневается.

Но здесь, в самом сердце земного ада, Сергей Звягинцев впервые почувствовал себя по-настоящему свободным. Он больше не был инженером-неудачником или рабом в желтой тунике. Он был Разрушителем, который принес в этот мир холодную правду звезд.

Где-то глубоко под ним, в недрах Храма, едва слышно – на грани восприятия – вздрогнул металл. Древний реактор, который они называли Богиней, совершил еще один оборот в своей агонии.

Часы начали обратный отсчет. И тишина Кельи стала его первым псалмом.