Текст книги "Сальватор. Части 3, 4"
Автор книги: Александр Дюма
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]
ГЛАВА, В КОТОРОЙ ОТКРЫТО ГОВОРИТСЯ, ЧТО БЫЛО ПРИЧИНОЙ РАССТРОЙСТВА ГОСПОЖИ ДЕ ЛАТУРНЕЛЬ
– На помощь! Умираю! – слабо вскрикнула маркиза и, закатив глаза, упала на руки аббату Букмону.
– Ах ты, Господи! Госпожа маркиза! – воскликнул тот. – Что произошло?
– Как?! Вы знакомы с госпожой маркизой? – спросил граф Рапт, бросившись было на помощь г-же де Латурнель, но замер, видя, что она в руках друга.
Ничто на свете не могло испугать его больше, чем то, что он увидел: маркиза де Латурнель – приятельница такого злобного человека, как аббат.
Он знал, какой легкомысленной бывала маркиза; случалось, ночью он внезапно просыпался, и его бросало в жар при мысли, что его тайны находились в руках женщины, которая любила его от всего сердца, но могла в один прекрасный день, подобно лафонтеновскому медведю, сгоняющему муху, швырнуть графу в голову одну их этих тайн и уничтожить его.
Кроме того, он хорошо знал маркизу: если маркиза была другом двух братьев, она станет поддерживать не его, а церковников.
Его еще больше ошеломило, когда в ответ на вырвавшиеся у него слова "Как?! Вы знакомы с госпожой маркизой?" аббат Букмон сказал, пародируя слова графа о г-не де Сент-Эреме:
– Я был бы недостоин жить, если бы не знал одну из самых благочестивых дам Парижа!
Граф увидел, что необходимо примириться с этим знакомством, и подошел к маркизе, по привычке изображавшей в шестьдесят лет один из обмороков, так шедших ей в двадцатилетием возрасте.
– Что с вами, сударыня? – спросил он в свою очередь. – Умоляю: не оставляйте нас в неизвестности.
– Да я просто умираю! – не открывая глаз, отозвалась маркиза.
Такой ответ ничего не значил.
Однако граф Рапт увидел, что все не так страшно, как ему показалось вначале, и сказал секретарю:
– Надо бы позвать врача, Бордье.
– Не надо! – возразила маркиза, открывая глаза и испуганно озираясь.
Она увидела аббата.
– А, это вы, господин аббат, – нежнейшим голоском пролепетала старая святоша.
Ее тон заставил графа Рапта вздрогнуть.
– Да, госпожа маркиза, это я, – отозвался довольный аббат. – Имею честь представить вам своего брата, господина Ксавье Букмона.
– Большой художник! – как нельзя ласковее улыбнулась маркиза. – Я от всего сердца рекомендую его нашему будущему депутату.
– Это ни к чему, сударыня, – возразил г-н Рапт. – Господа, слава Богу, умеют отрекомендоваться сами.
Братья опустили глаза и смиренно поклонились; они сделали это совершенно одинаково, словно приведенные в действие одной пружиной.
– Так что же с вами случилось, маркиза? – вполголоса спросил г-н Рапт, словно намекая двум посетителям, что, оставаясь дольше, они проявляют нескромность.
Аббат понял его намерение и сделал вид, что уходит.
– Брат мой! – сказал он. – Я начинаю замечать, что мы злоупотребляем временем господина графа.
Однако маркиза удержала его за полу редингота.
– Нисколько, господин аббат! – возразила она. – Причина моего страдания ни для кого не секрет. Кстати, поскольку вы некоторым образом причастны к тому, что со мной происходит, я рада встретить вас здесь.
Будущий депутат помрачнел, зато аббат просиял от радости.
– Что вы хотите сказать, госпожа маркиза? – вскричал он. – Как я, готовый отдать за вас жизнь, могу иметь несчастье быть причастным к вашему страданию?
– Ах, господин аббат! – с отчаянием в голосе вскричала маркиза. – Вы ведь знаете Толстушку?
– Толстушку? – переспросил аббат таким тоном, словно хотел сказать: "А что это такое?"
Граф знал, что такое Толстушка, и, догадываясь о причине великого страдания, сотрясавшего маркизу, упал в кресло со вздохом отчаяния, как человек, который, устав бороться, сдает свои позиции неприятелю.
– Да, Толстушку, – подтвердила маркиза плачущим голосом. – Вы не могли ее не знать, вы двадцать раз видели меня с ней.
– Где же, госпожа маркиза? – спросил аббат.
– Да в вашем приходе, господин аббат, в Монружском братстве. Я всегда ее привожу, вернее – увы! – приводила с собой. О Великий Боже! Бедняжка, она так громко лаяла, если я оставляла ее одну в особняке!
– A-а, понял! – вскричал аббат, которого наконец надоумило слово "лаяла". – Понял!
Изображая отчаяние, он хлопнул себя по лбу и продолжал:
– Вы говорите о своей прелестной собачке! Восхитительной собачке, грациозной и умненькой! Неужели с ней случилось какое-нибудь несчастье, госпожа маркиза, с этой милой маленькой Толстушкой?
– Несчастье?! Ну еще бы, разумеется, несчастье! – разрыдалась маркиза. – Она умерла, господин аббат!
– Умерла! – хором подхватили оба брата.
– Пала жертвой ужасного преступления, отвратительной ловушки.
– О Небо! – воскликнул Ксавье.
– Кто же виновник этого мерзкого злодеяния? – спросил аббат.
– Кто?! И вы еще спрашиваете! – прошипела маркиза.
– Да, мы спрашиваем, – подтвердил Ксавье.
– Наш общий враг, враг правительства, враг короля: аптекарь из предместья Сен-Жак!
– Я так и думал! – вскричал аббат.
– Готов поклясться, что это его рук дело! – подхватил художник.
– Как же это было, Боже ты мой?
– Я отправилась к нашим добрым сестрам, – начала свой рассказ маркиза. – Когда мы с Толстушкой проходили мимо аптеки, бедняжка, которую я держала на поводке, вдруг останавливается. Я подумала, что ей просто понадобилось остановиться. Я тоже останавливаюсь… Вдруг она взвыла, бросила на меня прощальный взгляд и упала замертво прямо на мостовой.
– Ужас какой! – воскликнул аббат, подняв глаза к потолку.
Во время этого рассказа граф Рапт выплеснул свое нетерпение на связку перьев и изорвал ее в клочья.
Госпожа маркиза де Латурнель заметила, что его не очень заинтересовал трогательный рассказ об этой беде и что он с нетерпением ждет, когда уйдут оба посетителя.
Маркиза встала.
– Господа! – с холодным достоинством произнесла она. – Я вам тем более благодарна за внимание, которое вы уделяете несчастной Толстушке, что оно так непохоже на глубокое безразличие моего племянника, настолько занятого своими тщеславными планами, что у него нет времени на простые человеческие чувства.
Оба брата с возмущением посмотрели на графа Рапта.
– Жаба и змей! – прошептал тот.
Обратившись к маркизе, он громче прибавил:
– Это не так, сударыня, а в доказательство моего живейшего сочувствия вашему горю я предоставляю себя в ваше распоряжение и готов наказать виновного.
– Мы же вам сказали, господин граф, – г вставил аббат, – что этот человек – негодяй, способный на любое преступление!
– Редкий негодяй! – заметил Ксавье.
– Да, вы в самом деле это говорили, господа, – промолвил депутат, вставая и кланяясь двум братьям, словно хотел сказать: "Теперь, когда мы прекрасно понимаем друг друга, наши мнения совпадают, нас не разделяет никакая распря, ступайте домой и оставьте меня в покое".
Братья поняли его движение, и в особенности взгляд.
– Прощайте, господин граф, – несколько прохладно попрощался аббат Букмон. – Сожалею, что вы не можете уделить нам еще несколько минут; мы с братом хотели предложить вашему вниманию еще несколько важных вопросов.
– Важнейших! – прибавил Ксавье.
– Мы их лишь отложим на время, – возразил граф Рапт, – я льщу себя надеждой иметь счастье снова встретиться с вами.
– Это наше самое горячее желание, – подхватил художник.
– До скорой встречи, – прибавил аббат.
Поклонившись графу, аббат вышел первым, за ним —
художник, во всем подражавший старшему брату.
Граф Рапт прикрыл за ними дверь и некоторое время постоял, держась за ручку, словно опасался, как бы они не вернулись.
Затем он обратился к секретарю, едва ворочая языком от усталости:
– Бордье, вы хорошо запомнили этих людей?
– Да, господин граф, – отвечал тот.
– Так вот, Бордье: я вас прогоню, если когда-нибудь их нога окажется в моем кабинете.
– Какая ярость против двух Божьих людей, дорогой мой Рапт! – с набожным видом воскликнула маркиза.
– Это они-то Божьи люди? – взревел будущий депутат. – Вы хотели сказать: приспешники Сатаны, вестники дьявола?
– Ошибаетесь, сударь, совершенно ошибаетесь, клянусь вам, – возразила маркиза.
– Да, правда, я и забыл, что они ваши друзья.
– Я глубоко восхищаюсь благочестием одного и сердечно симпатизирую таланту другого.
– От души вас с этим поздравляю, маркиза, – отирая лоб, сказал граф. – Ваше восхищение и симпатия весьма уместны. Много я видел мошенников с тех пор, как вступил в должность, но впервые за всю свою карьеру встречаю интриганов такого калибра. Да, Церковь недурно выбирает своих левитов. Теперь мне понятно, почему она так непопулярна.
– Сударь! – вскричала разгневанная маркиза. – Вы богохульствуете!
– Вы правы. Не будем больше о них! Поговорим о чем-нибудь еще.
Он обернулся к секретарю.
– Бордье! Я должен поговорить с дорогой тетушкой о деле чрезвычайной важности, – проговорил он, пытаясь отыграть то, что потерял во мнении маркизы. – Поэтому я не смогу продолжать прием. Ступайте в приемную, выберите двух-трех посетителей – предоставляю это вашей проницательности, – а остальных отошлите. Клянусь честью, я падаю от усталости.
Секретарь вышел, и граф Рапт остался с маркизой де Латурнель наедине.
– До чего люди злы! – глухо пробормотала маркиза, в изнеможении падая в кресло.
Граф Рапт с удовольствием поступил бы точно так же, однако его остановила необходимость серьезно поговорить с маркизой, о чем он сказал Бордье.
– Дорогая маркиза! – начал он, подойдя к ней ближе и тронув пальцами ее плечо. – Я готов с вами согласиться. Но, как вы знаете, теперь не время пускаться в разглагольствования: выборы состоятся послезавтра.
– Именно поэтому, – заявила маркиза, – я считаю, что с вашей стороны крайне неосмотрительно приобретать себе врагов в лице двух столь влиятельных в клерикальной партии людей, как аббат де Букмон и его брат.
– Врагов?! – вскричал граф Рапт. – Врагов в лице этих пройдох?
– О, можете быть в этом уверены. Я заметила, сколько было ненависти во взглядах, которые бросили на вас, прощаясь, эти два достойных молодых человека.
– Два достойных молодых человека!.. По правде говоря, вы меня изводите, тетя… Враги!.. Я приобрел себе врагов в лице этих недотеп? Ненависть во взглядах!.. Они бросили на меня полные ненависти взгляды при прощании!.. Да знаете ли вы, госпожа маркиза, что, прежде чем попрощаться, они провели здесь больше часу? Знаете ли вы, что за это время они то льстили, то угрожали мне – попеременно! И я обещал одному из них приход в пять-шесть тысяч франков, а другому – заказ на роспись целой церкви? И после того как я утолил их жадность, мне пришлось напитать их злобу? Да уж, клянусь честью, как ни мало я чувствителен, а и меня в конце концов стало тошнить от отвращения. И если бы они не ушли сами, да простит меня Господь, я выставил бы их за дверь.
– И совершили бы немалую оплошность: аббат Букмон – преданнейший раб монсеньера Колетти, а он, как мне кажется, и без того к вам не расположен.
– Ну что же, пришло время обсудить этот вопрос. Как вы сказали? Монсеньер Колетти ко мне не расположен?
– Да, он очень плохо к вам относится.
– Так вы с ним виделись?
– А разве не вы сами поручили мне с ним переговорить?
– Разумеется! Именно об этом визите я и намеревался с вами побеседовать.
– Должно быть, дорогой граф, кто-то очернил вас в глазах его преосвященства.
– Поговорим без обиняков, маркиза; давайте объяснимся! Вы любите меня всей душой, не так ли?
– Дорогой Раит, неужели вы можете в этом сомневаться?
– Я не сомневаюсь. Вот почему я говорю с вами совершенно откровенно. Я стремлюсь к известности, я очень этого хочу. Для меня это to be or not to be[27]27
Быть или не быть (англ.).
[Закрыть], от этого зависит мое будущее. Честолюбие для меня все равно что счастье. Однако это честолюбие должно быть удовлетворено. Я должен стать депутатом, это путь к министерскому портфелю; я хочу быть министром. Монсеньер Колетта обещал, что через ее высочество герцогиню Ангулемскую, духовником которой он состоит, выхлопочет у короля мое назначение. Он исполнил свое обещание?
– Нет, – ответила маркиза.
– Нет?! – изумленно переспросил граф.
– Я даже думаю, что он вряд ли хочет этим заниматься, – продолжала маркиза.
– Послушайте, у меня голова идет кругом!.. Он, что же, отказывается меня поддержать?
– Наотрез.
– Он сам так сказал?
– Именно так он мне и сказал.
– Ах, вот что! Он, стало быть, запамятовал, что именно я помог ему стать епископом и что благодаря вашей помощи он попал в окружение ее высочества герцогини Ангулемской?
– Все это он помнит. Однако, как он говорит, он не может пойти на сделку с собственной совестью.
– Его совесть!.. Его совесть!.. – пробормотал граф Рапт. – Какому ростовщику он ее заложил и кто из моих недругов дал ему денег, чтобы выкупить ее?
– Дорогой граф! Дорогой граф! – вскрикнула маркиза и перекрестилась. – Я вас не узнаю. Страсть вас ослепляет!
– Действительно, я от отчаяния готов биться головой о стену. Еще один, кого я считал купленным, а он хочет получить деньги раньше, чем продаст свою шкуру! Дорогая маркиза! Садитесь в карету… У вас сегодня приемный день, не так ли?
– Да.
– Поезжайте к монсеньеру Колетта и пригласите его к себе.
– Что вы такое говорите?! Уже слишком поздно.
– Скажете, что хотели пригласить его лично.
– Я только что от него и словом не обмолвилась о приглашении.
– Как же так?! Вы знаете, что у меня мало времени, и не заставили его поехать вместе с вами?
– Он отказался, отговорившись тем, что, если бы он был вам нужен, вы сами приехали бы к нему.
– Я поеду завтра.
– Будет слишком поздно.
– Почему?
– К тому времени выйдут газеты, и то, что захотят сказать против вас, окажется напечатано.
– Что же он может сказать против меня?
– Кто же знает?
– Как это кто? Объяснитесь!
– Монсеньер Колетти, как вы знаете, взялся обратить княгиню Рину в католическую веру.
– Разве это уже не было сделано?
– Нет, однако она чахнет с каждым днем. Кроме того, он исповедник вашей жены.
– О, Регина не могла ничего сказать против меня.
– Кто знает! На исповеди…
– Сударыня! – с негодованием воскликнул граф Рапт. – Даже для самых захудалых служителей Церкви тайна исповеди священна.
– Да, в конце концов, мне-то откуда знать! Но если хотите получить от меня совет…
– То… что?
– Садитесь-ка сами в карету и поезжайте к нему с миром.
– Да у меня на сегодня назначены еще три-четыре посетителя!
– Примите их завтра.
– Я потеряю их голоса.
– Лучше потерять три голоса, чем тысячу.
– Вы правы… Батист! – закричал г-н Рапт, названивая в колокольчик. – Батист!
На пороге появился лакей.
– Карету! – приказал граф. – И пришлите ко мне Бордье.
Спустя минуту в кабинет вернулся секретарь.
– Бордье! – сказал граф. – Я выйду по потайной лестнице. Отошлите всех посетителей.
Торопливо поцеловав маркизе ручку, г-н Рапт поспешил прочь из кабинета, однако успел услышать, как г-жа де Латурнель сказала секретарю:
– А теперь, Бордье, мы подумаем, не правда ли, как отомстить за смерть Толстушки!
XXXVIГЛАВА, В КОТОРОЙ ДОКАЗЫВАЕТСЯ,
ЧТО ДВА АВГУРА НЕ МОГУТ СМОТРЕТЬ ДРУГ НА ДРУГА БЕЗ СМЕХА
Граф Рапт примчался на улицу Сен-Гийом, где находился особняк его преосвященства Колетти.
Монсеньер занимал флигель, расположенный между двором и садом. Это был прелестный уголок, гнездышко, достойное поэта, влюбленного или аббата, открытое полуденным лучам, но тщательно спрятанное от лютых северных ветров.
Внутреннее убранство флигеля с первого взгляда выдавало утонченную чувственность святого человека, который здесь жил. Согретый воздух, благоуханный, располагающий к сладострастию, охватывал вас, едва вы попадали внутрь, и если бы вас ввели в комнаты с завязанными глазами, вы, вдохнув аромат, решили бы, что оказались в одном из таинственных, опьяняющих будуаров, в которых щёголи времен Директории славословили и воскуряли фимиам.
Слуга – по виду не то придверник-мирянин, не то духовное лицо – пригласил графа Рапта в небольшую полуосвещенную гостиную, располагающуюся рядом с приемной.
– Его преосвященство сейчас очень занят, – доложил слуга, – не знаю, сможет ли он вас принять. Однако не угодно ли вам назвать свое имя?..
– Доложите о графе Рапте, – приказал будущий депутат.
Слуга низко поклонился и вошел в приемную.
Несколько мгновений спустя он вернулся и сообщил:
– Его преосвященство примет господина графа.
Полковнику не пришлось слишком долго ждать. Прошло не больше пяти минут, и из приемной в сопровождении монсеньера Колетти вышли два человека. Граф не сразу разглядел в полумраке их лица, но тут же узнал братьев Букмонов: только они умели так раболепно кланяться.
Это в самом деле были Сюльпис и Ксавье Букмоны.
Господин Рапт поклонился им как мог любезнее и вошел в приемную в сопровождении епископа, который ни за что не хотел проходить первым.
– Я никак не ожидал, что вы окажете мне честь и доставите удовольствие своим визитом именно сегодня, господин граф, – начал его преосвященство, указав графу Рапту на козетку, и сел сам.
– Отчего же, монсеньер? – спросил граф.
– Потому что накануне выборов у такого государственного мужа, как вы, – смиренно отвечал монсеньер Колетти, – есть, должно быть, дела поважнее, чем визит к бедному затворнику вроде меня.
– Ваше преосвященство! – поспешил прервать его граф, видя, как далеко мог его завести этот жеманный лицемер. – Госпожа маркиза де Латурнель любезно сообщила, к моему величайшему удивлению и огорчению, что я совершенно лишился вашего доверия.
– Госпожа маркиза де Латурнель, может быть, преувеличила, – перебил его аббат, – когда сказала: "совершенно".
– Я должен это понимать так, ваше преосвященство, что вы не очень мне доверяете.
– Признаюсь, господин граф, – нахмурился аббат и устремил взгляд ввысь, будто призывая на стоявшего перед ним грешника Божье милосердие, – что его величество спрашивал мое мнение о вашем переизбрании в Палату и вхождении в министерство, и… я не сказал всего, что думаю по этому поводу, но был вынужден просить короля повременить с окончательным решением до моего обстоятельного разговора с вами.
– Я сюда именно за этим явился, монсеньер, – холодно проговорил в ответ будущий депутат.
– Тогда… побеседуем, господин граф.
– В чем вы можете меня упрекнуть, ваше преосвященство? – спросил г-н Рапт. – Я имею в виду лично меня.
– Я?! – с невинным видом переспросил епископ. – Чтобы я упрекал вас в чем-либо лично? По правде говоря, вы ставите меня в неловкое положение. Ведь если речь обо мне, господин граф, то для меня знакомство с вами было величайшим благом! Я так и сказал королю и могу повторить это во всеуслышание. Я любому готов рассказать, как я вам признателен!
– О чем же, в таком случае, речь, монсеньер? Раз вы мной довольны, как вы говорите, чем объясняется немилость, в которую я впал в ваших глазах?
– Это объяснить весьма непросто, – заметно смутившись, покачал головой епископ.
– Могу ли я вам помочь, монсеньер?
– Чего же лучше, господин граф! Вы ведь, как я полагаю, догадываетесь, о чем идет речь?
– Нисколько, уверяю вас, – возразил г-н Рапт. – Но мы, возможно, придем к цели вместе, если постараемся?!
– Итак, я внимательно вас слушаю.
– В вас словно заключены два человека, монсеньер: священник и политический деятель, – пристально глядя на епископа, начал граф. – Какого из двух я обидел?
– Да ни того ни другого… – с притворным сомнением в голосе отвечал епископ.
– Прошу прощения, монсеньер, – продолжал граф Рапт. – Давайте говорить откровенно. Скажите, какому из двух человек, политику или священнику, я обязан принести извинения и возместить ущерб?
– Послушайте, господин граф, – сказал епископ. – Я действительно буду с вами откровенен. Для начала позвольте мне напомнить, с каким восхищением я отношусь к вашему редкому таланту. Я до настоящей минуты не знаю человека, более вас достойного занять самый высокий государственный пост. К несчастью, появилось пятнышко, затмевающее блеск, которым я вас мысленно окружил.
– Объясните вашу мысль, монсеньер. Я с радостью готов исповедаться.
– Ловлю вас на слове, – медленно и холодно выговорил епископ. – Я желаю вас исповедать! Случаю было угодно, чтобы я узнал о совершенной вами ошибке. Признайтесь в ней, как на исповеди, и если мне придется коленопреклоненно молиться за вас, я буду день и ночь взывать к божественному милосердию, пока не добьюсь для вас прощения.
"Лицемер! – подумал граф Рапт. – Лицемер и дурак! Неужели ты думаешь, что у меня хватит глупости попасться в ловушку? Да я сам тебя сейчас исповедую!"
– Монсеньер! – обратился он к епископу. – Если я правильно вас понял, вы случайно (он намеренно подчеркнул это слово) узнали о допущенной мной ошибке. Наставьте меня на правильный путь! Простительный ли это грех или… смертный? Вот в чем вопрос!
– Загляните себе в душу, господин граф, спросите себя, – с сокрушенным видом увещевал епископ, – попытайте свою совесть. Есть ли что-нибудь серьезное… очень серьезное, в чем вы могли бы себя упрекнуть? Вы знаете, что я отношусь к вашей семье, и особенно к вам, с отеческой нежностью. Я готов снисходительно отнестись к вашему прегрешению! Доверьтесь мне, у вас нет более верного друга, чем я.
– Послушайте, ваше преосвященство, – строго взглянув на епископа, нетерпеливо заговорил граф Рапт. – Мы оба неплохо разбираемся в людях, безошибочно знаем людские страсти. Нам известно, что мало кто из нас, достигнув наших лет, с нашими аппетитами и честолюбивыми помыслами, оглянувшись на прожитые годы, не заметит в себе некоторых… слабостей!
– Несомненно! – опустив глаза, перебил епископ, так как не мог выдержать пристального взгляда будущего депутата. – Человек по природе своей несовершенен, и, конечно, у всех нас позади целая вереница слабостей, ошибок… Однако, – продолжал он, поднимая голову, – есть такие слабости, разглашение которых может нанести серьезный, почти смертельный ущерб репутации!.. Если вы совершили именно такой грех, признайтесь, господин граф, что даже мы с вами не сможем предотвратить проистекающую из него опасность. Итак, спросите себя!
Граф с ненавистью взглянул на епископа. Он хотел бы осыпать его проклятиями, но подумал, что скорее с ним справится, иезуитствуя подобно ему. И он с покаянным видом произнес:
– Увы, монсеньер, разве всегда человек помнит совершенное им в этом мире зло и добро? Ошибка, которая представляется незначительной нам, понимающим, что цель оправдывает средства, может оказаться огромным грехом, чудовищным преступлением в глазах общества. Человеческая природа столь несовершенна, как вы только что изволили заметить, а наше честолюбие так велико! Наши цели так грандиозны, а жизнь, увы, коротка! Мы настолько привыкли, стремясь к своей цели, каждый день устранять неожиданные шипы и тернии, что легко забываем о вчерашних лишениях перед сегодняшними трудностями. А если так, то кто из нас не несет в себе страшную тайну, угрызения совести, опасения? Кто может себе сказать по совести в подобных обстоятельствах: "Я шел прямой дорогой до сегодняшнего дня, не оставив ни капли своей крови на придорожных колючках! Я с честью исполнил свой долг, не взваливая на себя тяжесть того или иного греха, даже преступления!" Пусть покажется такой человек, если только у него в душе было хоть немного честолюбия, и я готов пасть перед ним ниц и воскликнуть, бия себя в грудь: "Я недостоин называться твоим братом!" Сердце человека похоже на полноводную реку, отражающую на поверхности небо, а в глубинах таящую ил и грязь. Так не требуйте от меня, монсеньер, открыть ту или иную тайну! У меня тайн больше, чем прожитых лет за спиной! Скажите лучше, какая из тайн стала вам известна, и мы оба подумаем, как отпустить этот грех.
– Я всей душой готов оказать вам услугу, господин граф, – отозвался епископ. – Однако мне была доверена ваша тайна, я поклялся ее хранить, как же я могу нарушить клятву?
– Так вы узнали ее на исповеди? – спросил г-н Рапт.
– Нет… не совсем так, – неуверенно ответил епископ.
– В таком случае, ваше преосвященство, вы можете говорить, – сухо заметил будущий депутат. – Порядочные люди, такие, как мы, должны друг другу помогать… Напомню вам, кстати, между делом, – строго продолжал граф Рапт, – чтобы помочь вашей совести: это не первая клятва, которую вы нарушаете.
– Но, господин граф… – возразил было епископ и покраснел.
– Не говоря уже о политических клятвах, ваше преосвященство, – продолжал депутат, – которые и даются-то лишь для того, чтобы их взять обратно, то есть нарушить, вы нарушили и многие другие…
– Господин граф! – с возмущением вскричал епископ.
– Вы, монсеньер, дали обет целомудрия, – продолжал граф, – но, как всем известно, являетесь самым галантным аббатом в Париже.
– Вы меня оскорбляете, господин граф! – закрыв лицо руками, воскликнул епископ.
– Вы дали обет бедности, – продолжал дипломат, – а сами стали богаче меня, ведь у вас одних долгов на сто тысяч франков! Вы дали обет…
– Господин граф! – вскочил епископ. – Я не стану больше вас слушать. Я думал, вы пришли с миром, а вы принесли войну. Да будет так!
– Послушайте, ваше преосвященство! – переменил тон будущий депутат. – Если мы станем воевать, никто из нас от этого не выиграет. И я пришел к вам не с войной, как вы утверждаете. Если бы это входило в мои намерения, я бы не имел чести объясняться с вами в эту минуту.
– Чего же вы от меня хотите? – смягчился епископ.
– Я желал бы знать, – отчетливо проговорил граф Рапт, – о каком из моих грехов вам стало известно.
– О страшном грехе! – пробормотал епископ, подняв глаза к потолку.
– О каком именно? – продолжал настаивать граф.
– Вы женились на собственной дочери, не так ли? – спросил монсеньер Колетти, пряча лицо и усаживаясь на козетку.
Граф бросил на него презрительный взгляд, словно хотел сказал: "Ну, и что дальше?"
– Вы узнали об этом от графини? – только и спросил он.
– Нет, – возразил епископ.
– От маркизы де Латурнель?
– Нет, – снова возразил епископ.
– Стало быть, от супруги маршала де Ламот-Удана?
– Я не могу вам это сказать, – покачал головой епископ.
– Я должен был догадаться, вы ведь ее духовник.
– Поверьте, я узнал об этом не на исповеди, – поспешил заверить прелат.
– Я верю, – сказал г-н Рапт, – я в этом даже не сомневаюсь, ваше преосвященство. Да, это правда! – продолжал он, глядя на епископа в упор. – Она, несомненно, ужасна, как вы сказали, но я не боюсь в ней сознаться. Да, я женился на своей дочери, но, так сказать, "духовно", монсеньер, да позволено мне будет так выразиться, а не "материально", как вы, очевидно, думаете. Да, я совершил это преступление, ужасное в глазах общества, а также с точки зрения Кодекса. Но, как вы знаете, Кодекс не способен остановить людей двух сортов: тех, что находятся внизу, таких, как презренные преступники, и тех, что находятся вверху, как вы и я, монсеньер.
– Господин граф! – воскликнул епископ, озираясь, словно боялся, как бы их не услышали.
– Что ж, ваше преосвященство, – продолжал граф Рапт после минутного колебания, – в обмен на вашу тайну я открою вам другую, и, уверен, она покажется вам не менее занятной.
– Что вы хотите сказать? – насторожился епископ.
– Вы помните наш разговор за несколько часов до моего отъезда в Россию, когда мы гуляли вечером под высокими деревьями парка Сен-Клу?
– Я помню, что мы гуляли в парке, – проговорил епископ, краснея, – а вот наш разговор припоминаю весьма смутно.
– В таком случае я вам его напомню, монсеньер, или, вернее, перескажу вкратце. Вы просили вам помочь получить сан архиепископа. Я не забыл о вашей просьбе и сделал все что мог. На следующий же день после моего возвращения из Санкт-Петербурга я обратился с письмом к его святейшеству, напомнив ему, что в ваших жилах течет кровь Мазарини, но главное – вы унаследовали его гений; я также настоял на скорейшем ответе. Он должен прийти со дня на день.
– Поверьте, господин граф, что я тронут вашей добротой, – запинаясь произнес епископ. – Но я и не думал, что способен выразить столь честолюбивое желание. Я сожалею, что разделяющий нас грех не позволяет мне поблагодарить вас так, как бы мне хотелось; ведь такой грешник, как…
Граф Рапт его остановил, с трудом сдерживая смех.
– Погодите, монсеньер, – продолжал он, глядя на прелата, – я ведь говорил вам о тайне, а сказал пока о сущей безделице. Вы желаете стать архиепископом, я пишу к его святейшеству, мы ожидаем ответа. Ничего необычного в этом нет. Но вот вам тайна, и я всецело и полностью полагаюсь на вас, монсеньер, открывая ее вам, потому что это государственная тайна.
– Что вы хотите мне сообщить? – воскликнул епископ, возможно, проявив при этом излишнюю суетливость, так как дипломат сожалеюще усмехнулся.
– Пока маркиза де Латурнель была у вас, – продолжал граф, – врач монсеньера де Келена побывал у меня.
Епископ широко раскрыл глаза, словно хотел воочию убедиться, что граф Рапт, сообщающий ему о визите личного доктора архиепископа, был добрым вестником.
А тот сделал вид, что не замечает, с каким напряженным вниманием монсеньер Колетти следит за его словами, и продолжал:
– Врач монсеньера, обычно очень жизнерадостный, как и его собратья, у которых хватает разума легко принимать то, чему они не в силах помешать, показался мне не на шутку огорченным, и я был вынужден спросить, что послужило причиной его скорби.
– Что же было с доктором? – спросил епископ, притворяясь не на шутку взволнованным. – Я не имею чести быть его другом, но знаю его достаточно близко, чтобы проявлять к нему интерес, не говоря уже о том, что он достойный уважения христианин, так как ему покровительствуют наши преподобные братья из Монружа!
– Причину его печали понять нетрудно, – ответил г-н Рапт, – и поймете ее лучше, чем кто бы то ни было, ваше преосвященство, когда я вам скажу, что наш святой прелат болен.
– Монсеньер болен? – вскричал аббат с ужасом, который можно было считать прекрасно разыгранным перед любым другим человеком, но только не перед комедиантом по имени граф Рапт.
– Да, – ответил тот.
– И опасно?.. – пристально глядя на собеседника, продолжал епископ.
В этом взгляде были целая речь, немой вопрос, выразительный и настойчивый. Этот взгляд означал: "Я вас понимаю, вы мне предлагаете место архиепископа Парижского в обмен на молчание о вашем преступлении. Мы друг друга понимаем. Но не обманывайте меня, не пытайтесь меня провести, или горе вам! Можете быть уверены, я все силы приложу к тому, чтобы вас свалить".
Вот что означал этот взгляд, а может, и нечто большее.
Граф Рапт правильно его понял и ответил утвердительно.
Епископ продолжал:
– Вы полагаете, что болезнь довольно опасна и мы будем иметь несчастье потерять этого святого человека?
Слово "несчастье" означало надежду.
– Доктор был обеспокоен, – взволнованным голосом произнес г-н Рапт.
– Очень обеспокоен? – в том же тоне переспросил монсеньер Колетги.
