Текст книги "Сальватор. Части 3, 4"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

XI
ТОРРЕ-ВЕРГАТА

Монах медленно вышел от папы.

В передней он встретил секретаря его святейшества.

– Где его превосходительство виконт де Шатобриан? – спросил монах.

– Мне поручено проводить вас к нему, – ответил тот.

Он пошел вперед, монах последовал за ним.

Поэт, как и обещал, ожидал в Станцах Рафаэля, сидя перед фреской «Изведение апостола Петра из темницы».

Едва услышав звук сандалий, виконт обернулся: он догадался, что это возвращается монах.

Перед ним действительно стоял Доминик.

Он окинул его торопливым взглядом: лицо монаха было спокойным, как мраморная маска, но таким же бледным и безжизненным.

Будучи человеком эмоциональным, виконт сейчас же почувствовал, что от стоящего перед ним монаха веет ледяным холодом.

– Ну что? – спросил поэт.

– Теперь я знаю, что мне остается делать, – отозвался монах.

– Неужели он отказал? – запинаясь, пробормотал г-н де Шатобриан.

– Да и он не мог поступить иначе. Это я, безумец, поверил на мгновение, что для меня, бедного монаха, и моего отца, слуги Наполеона, будет нарушен основной закон Церкви, догмат, высказанный устами самого Иисуса Христа.

– Значит, ваш отец умрет? – спросил поэт, заглядывая монаху в глаза.

Тот промолчал.

– Послушайте, – продолжал г-н де Шатобриан. – Можете ли вы заверить меня, что ваш отец невиновен?

– Я уже заверял вас в этом. Если бы мой отец был преступником, я бы уже солгал.

– Верно, вы правы, простите меня. Вот что я хотел сказать.

Молчание монаха свидетельствовало о том, что он внимательно слушает.

– Я лично знаком с Карлом Десятым. Сердцу его присущи доброта и благородство. Я чуть было не сказал «великодушие», но тоже не хочу лгать. Впрочем, перед Богом, возможно, доброта выше великодушия.

– Вы намерены предложить мне обратиться к королю с просьбой о помиловании моего отца? – перебил его брат Доминик.

– Да.

– Благодарю вас. То же мне предлагал его святейшество папа, но я отказался.

– Чем же вы объяснили свой отказ?

– Мой отец приговорен к смерти. Король может помиловать только преступника. Я знаю своего отца. Если он окажется помилован, он при первой же возможности пустит себе пулю в лоб.

– Что же будет? – спросил виконт.

– Это знает лишь Господь, которому открыты будущее и мое сердце. Если мой план не понравится Богу, Всевышний, способный уничтожить меня одним мановением, так и сделает, и я обращусь в прах. Если, напротив, Бог одобрит мой замысел, он облегчит мой путь.

– Позвольте мне, отец мой, также сделать все возможное, чтобы ваш путь был менее суров и утомителен, – предложил посол.

– Оплатив мой проезд на каком-нибудь судне или в наемной карете?

– Вы принадлежите к нищенствующему ордену, отец мой, и вас не должна оскорблять милостыня соотечественника.

– При других обстоятельствах, – отвечал монах, – я принял бы милостыню от имени Франции или от вашего имени и облобызал бы руку дающего. Однако я привык к усталости, и в том состоянии духа, в каком я оказался, усталость – спасение для меня.

– Несомненно. Но на корабле или в дилижансе вы доедете скорее.

– А куда мне торопиться? И зачем мне возвращаться раньше? Будет вполне довольно, если я прибуду накануне казни моего отца. Король Карл Десятый дал слово, что казнь будет отложена на три месяца, я доверяю его слову. Даже если я вернусь на восемьдесят девятый день, я не опоздаю.

– Раз вы не торопитесь, позвольте предложить вам погостить в посольском особняке.

– Пусть ваше превосходительство извинит, что я отвечаю отказом на все его любезные предложения. Но мне пора.

– Когда вы отправляетесь?

– Сегодня же.

– В котором часу?

– Немедленно.

– Не помолившись в соборе Святого Петра?

– Я уже вознес свою молитву. Кроме того, обычно я молюсь на ходу.

– Позвольте мне хотя бы проводить вас.

– После того, что вы для меня сделали, я буду по-настоящему счастлив как можно дольше с вами не расставаться.

– Вы позволите мне переодеться?

– Лично вашему превосходительству я ни в чем не мог бы отказать.

– В таком случае сядем в карету и заедем в посольство.

Монах кивнул в ответ.

Коляска ждала их у ворот Ватикана. Монах и посол поднялись в экипаж.

Во все время пути они не обменялись ни словом. Карета подъехала к посольскому особняку.

Господин де Шатобриан поднялся с монахом в свой кабинет, успев сказать несколько слов секретарю.

Из кабинета он прошел в спальню.

Едва дверь за ним закрылась, как в кабинет внесли стол, накрытый на два куверта.

Господин де Шатобриан вернулся через десять минут; за это время он успел сменить мундир на обычное платье.

Он пригласил брата Доминика за стол.

– Уходя из Парижа, – сказал монах, – я дал обет есть только стоя и питаться лишь хлебом и водой до самого возвращения в Париж.

– В таком случае, отец мой, – промолвил поэт, – я разделю ваш обет. Я тоже буду есть только хлеб и пить только воду. Правда, она из фонтана Треви!

Оба стоя съели по куску хлеба, запивая его водой.

– Идемте, – предложил поэт.

– Идемте, – повторил монах.

Карета стояла у ворот.

– В Торре-Вергата, – приказал посол.

Он обернулся к монаху и пояснил:

– Это моя обычная прогулка: я даже и в этом не иду ради вас ни на какую жертву.

Экипаж выехал по Корсо на площадь Народа или, может быть, Тополиную площадь (дело в том, что «народ» и «тополь» звучат по-итальянски одинаково), а затем покатил по дороге, ведущей во Францию.

Коляска проезжала мимо развалин, называемых могилой Нерона.

В Риме все так или иначе связано с Нероном.

Вольтер сказал о Генрихе IV:

Единственный король, народом не забытый.[11]11
  Перевод Г.Адлера.


[Закрыть]

Нерон – единственный император, о котором вспоминают римляне: «Что это за колосс?» – «Статуя Нерона». – «А эта башня?» – «Башня Нерона». – «Чье это надгробие?» – «Могила Нерона». И все это говорится без проклятий, без ненависти. Нынешние римляне почти не читают Тацита.

Чем объяснить огромную популярность того, кто убил своего брата Британика, жену Октавию и мать Ацшппину?

Не тем ли, что Нерон подходил к этим убийствам как артист?

И народ помнит не об императоре, а о виртуозе, не о Цезаре в золотой короне, а о гистрионе в венце из роз.

Коляска отъехала примерно на льё от могилы Нерона и остановилась.

– Здесь я останавливаюсь, – сказал поэт, – угодно ли вам, чтобы экипаж отвез вас дальше?

– Где остановится ваше превосходительство, там остановлюсь и я, но ненадолго: только для того, чтобы попрощаться.

– В таком случае, прощайте, отец мой, – проговорил поэт. – Храни вас Господь!

– Прощайте, мой прославленный покровитель! – отозвался молодой человек. – Я никогда не забуду, что вы для меня сделали, ваше превосходительство, а в особенности – что хотели сделать.

Монах сделал шаг назад, соединив руки на груди.

– Не благословите ли вы меня на прощание? – спросил молодого человека старик.

Монах покачал головой.

– Сегодня утром я еще мог благословлять, – возразил он. – Но сейчас я нахожусь во власти таких мыслей, что мое благословение способно принести несчастье.

– Будь по-вашему, отец мой, – смирился поэт. – Тогда я вас благословляю. Я пользуюсь правом, даруемым моим возрастом. Ступайте, и да будет с вами Всевышний!

Монах еще раз поклонился и пошел в сторону Сполето.

Он прошагал около получаса, ни разу не обернувшись на Рим, который оставлял, чтобы никогда его больше не увидеть, но город этот, очевидно, занимал в его душе не больше места, чем любая французская деревушка.

Поэт стоял молча, неподвижно, глядя ему вслед до тех пор, пока мог его видеть; он провожал монаха в обратный путь так же, как Сальватор провожал его в Рим.

Наконец брат Доминик исчез за небольшим холмом Сторта.

Пилигрим страдания ни разу не повернул головы.

Поэт в последний раз вздохнул и, опустив голову и уронив руки, присоединился к группе людей, ожидавших его слева от дороги, рядом с начатыми раскопками…

В тот же вечер он писал к г-же Рекамье:

«Мне необходимо написать Вам, ибо на сердце у меня печаль.

Однако не стану Вам рассказывать о том, что огорчает мою душу, а лучше поведаю о том, что занимает мои мысли; я имею в виду свои раскопки. Торре-Вергата – собственность монахов; она расположена примерно в одном льё от могилы Нерона, по левую руку, если ехать из Рима, в самом красивом и самом безлюдном месте. Там прямо на поверхности земли находятся нескончаемые руины, поросшие травой и чертополохом. Я приступил к раскопкам во вторник третьего дня, как только закончил письмо к Вам. Меня сопровождал Висконти (он руководит работами). Погода стояла самая чудесная, какую только можно вообразить. Двенадцать человек с лопатами и заступами в полном безмолвии откапывали надгробия и то, что осталось от домов и дворцов; это было зрелище, достойное Вас. Я молился лишь об одном: чтобы Вы были рядом. Я охотно согласился бы жить с Вами в палатке среди этих развалин.

Я и сам приложил руку к этой работе. Раскопки обещают принести интересные результаты. Надеюсь найти нечто такое, что возместит мне убытки в этой лотерее мертвых. В первый же день я нашел кусок греческого мрамора, достаточно большой для бюста Пуссена.

Вчера мы обнаружили скелет готского воина и руку от женской статуи. Это было все равно что встретиться с разрушителем и результатом его деяний. Сегодня утром мы надеемся откопать всю статую. Если остатки архитектуры, которую я откапываю, будут того стоить, я не стану разбирать постройку и продавать камни, как это обыкновенно делается; я оставлю ее целиком и назову своим именем; это архитектура времен Домициана, о чем свидетельствует найденная нами надпись. Это прекрасная пора древнеримского искусства.

Эти раскопки станут целью моих прогулок; каждый день я буду приходить сюда и сидеть среди этих развалин, а потом уеду со своими двенадцатью полуобнаженными крестъянами-землекопами, и все снова погрузится в забвение и молчание… Только представьте, какие страсти, какая борьба интересов кипели когда-то в этих всеми забытых местах! Существовали хозяева и рабы, счастливцы и несчастные, всеми обожаемые красавицы и метившие в министры честолюбцы; теперь здесь живут лишь птицы да бываю я, но на весьма непродолжительное время. А скоро и мы разлетимся. Скажите откровенно: верите ли Вы в то, что стоит труда состоять членом совета ничтожного царька галлов – мне, армориканскому варвару, путешественнику среди дикарей неведомого римлянам мира и послу при одном из тех священников, каких бросали на съедение львам? Когда в Лакедемоне я взывал к Леониду, он мне не ответил. Моя поступь в Торре-Вергата не пробудила никого, и когда я в свой черед сойду в могилу, то даже не буду слышать Вашего голоса. Значит, я должен поторопиться к Вам и положить конец всем этим химерам человеческой жизни. В ней только и есть хорошего, что уединение, только и есть истинного, что Ваша привязанность.

Ф. де Шатобриан».

Это письмо ушло в тот же вечер с ежедневной шестичасовой почтой и около одиннадцати часов ночи оставило позади, между Баккано и Непи, путника, сидевшего на придорожном камне.

Этот путник был брат Доминик, присевший отдохнуть в первый раз на пути из Рима в Париж.

XII
ПОСЛАНИЕ ШАНТАЖИСТА

Пока аббат Доминик возвращается в Париж и сердце его разрывается при мысли о безрезультатном паломничестве, мы с позволения наших читателей проводим их на улицу Макон к Сальватору.

Там они узнают о том, какое страшное несчастье привело Регину в семь часов утра к Петрусу.

Сальватор, отсутствовавший несколько дней, только что возвратился домой. Фрагола нежно его обнимала, а Ролан весело прыгал вокруг, как вдруг раздались три удара в дверь.

Сальватор понял, что пришел кто-то из троих друзей. Он распахнул дверь: на пороге стоял Петрус.

Сальватор оторопел при виде его перекошенного лица.

– Друг мой! – молвил он, взяв его руки в свои. – Случилось что-то ужасное, не так ли?

– Произошло непоправимое несчастье, – едва смог выговорить Петрус.

– Я знаю только одно непоправимое несчастье, – строго заметил Сальватор, – это потеря чести, а мне нет нужды уверять вас в том, что я столько же верю в вашу честь, сколько и в свою.

– Спасибо! – горячо поблагодарил Петрус, пожав другу руки.

– Теперь поговорим как мужчины. Что случилось, Петрус? – спросил Сальватор.

– Прочтите! – предложил тот, протягивая другу смятое и залитое слезами письмо.

Сальватор взял его в руки и развернул, не сводя с Петруса глаз.

Потом перевел взгляд с молодого человека на письмо и прочел:

«Княжне Регине де Ламот-Удан, графине Рапт.

Сударыня!

Один из преданнейших и почтительнейших слуг благородного и древнего рода Ламот-Уданов нашел – благодаря одному из тех случаев, в коих явно усматривается рука Провидения, – возможность оказать Вам анонимно самую значительную услугу, какую только человеческое существо в силах оказать себе подобному.

Уверен, Вы разделите мое мнение, сударыня, когда узнаете, что речь идет не только о спокойствии и счастье всей Вашей жизни, но о чести господина графа Рапта, а также, возможно, о еще более дорогом для Вас – жизни Вашего отца, прославленного маршала.

Позвольте умолчать о том, с помощью каких средств мне удалось открыть грозящее Вам несчастье в надежде на то, что мне навсегда удастся отвести его от Вас. По-настоящему верные слуги всегда скромны; простите, что повторяюсь, но, как я уже имел честь сообщить, я считаю себя одним из преданнейших слуг семейства Ламот-Уданов.

Вот, сударыня, дело во всей его пугающей простоте.

Один негодяй, ничтожество, проходимец, достойный самого сурового наказания, нашел случайно, как он говорит, у господина Петруса одиннадцать писем, подписанных именем „Регина, графиня де Бриньоле ". Он прекрасно знает, сударыня, что вы не графиня де Бринъоле, что ваш род, конечно, гораздо древнее дворянства этих достойных торговцев сливами. Но этот негодяй говорит, что если Вы можете отрицать имя, то уж почерк несомненно Ваш. Не знаю, благодаря какому роковому случаю эти письма попали ему в руки, но я могу сообщить, какую чрезмерно высокую цену он намерен за них получить…"

Сальватор взглянул на Петруса, словно спрашивая, что в этом письме правда.

– Читайте, читайте, – сказал Петрус. – Это еще не все.

Сальватор продолжал:

"Он просит не меньше пятисот тысяч франков – немыслимую сумму, которая нанесет едва заметный урон такому состоянию, как Ваше, тогда как этого проходимца она обеспечит на всю жизнь…"

Увидев цифру, Сальватор так грозно сдвинул брови, что Петрус глухо вскрикнул, закрыв лицо руками:

– Ужасно, не так ли?

– Да, верно! – печально покачал головой Сальватор. Но, не теряя хладнокровия, которое не в силах был, казалось, поколебать даже конец света, он продолжал читать:

"Этот негодяй говорит, сударыня, объясняя непомерную цену, назначенную за эти дорогие письма, что каждое послание, состоящее в среднем из пятидесяти строк, может оцениваться, учитывая красоту и высокое положение написавшего их лица, не меньше чем по пятьдесят тысяч франков. Таким образом каждая строка обойдется Вам в тысячу франков, а все одиннадцать писем – в пятьсот пятьдесят тысяч.

Но не пугайтесь этой цифры, сударыня. Вы сейчас увидите, что мой друг (неужели я сказал «друг»? Я хотел сказать «негодяй») снизил свои притязания до пятисот тысяч франков.

Однако, несмотря на мои замечания, просьбы, мольбы, даже угрозы, он не только продолжал упорствовать в своем мерзком предприятии, но заявил, что, принимая во внимание всякого рода чувства, выраженные в этих посланиях, оглашение которых способно нанести ущерб чести господина графа Рапта и драгоценным дням господина маршала де Ламот-Удана, пятьсот тысяч ливров будут сущей безделицей.

Я попытался напугать его опасностями, которым он подвергается, затевая подобную игру. Я сказал, что Вы можете послать в засаду полицейских, которые арестуют его в тот момент, когда он явится за деньгами, представляющимися ему столь необходимыми, что он даже не желает обсуждать эту сумму. Я сказал ему, что любая другая женщина – не Вы, разумеется! – пошла бы еще дальше, считая себя оскорбленной в лучших чувствах, и приказала бы его убить. Я полагал, что это серьезный довод, однако этот дурак только рассмеялся в ответ, заявив, что так или иначе процесс неизбежен, письма непременно всплывут на этом процессе, их будет приводить королевский прокурор, затем опубликуют все газеты, и, следовательно, в опасности более чем когда-либо окажутся – не говоря уж о Вашей репутации – честь господина графа Рапта и драгоценные дни господина маршала.

Мне пришлось согласиться с этим неоспоримым доводом.

Ах, сударыня, каких же негодяев можно встретить в нашем несчастном мире!

Тщетно предприняв все мыслимые попытки отвести от Вас этот удар, с болью вынужден Вам сообщить, что, по моему мнению, у Вас есть единственное средство обеспечить спокойствие Вашей семьи: пойти навстречу этому недостойному подлецу.

Вот предложения, которые он имеет честь Вам представить, а я имею честь передать от его имени, надеясь и от души желая, сударыня, что выйдя из уст верного и добродетельного дворянина, слова этого отпетого негодяя будут восприняты с меньшей горечью.

Итак, он требует пятьсот тысяч франков, а чтобы доказать Вам свою преданность и бескорыстие (человеческое сердце – запутанный лабиринт, с которым может сравниться разве что несдержанность в речах), – чтобы доказать Вам, повторяю, свою преданность и бескорыстие, он предлагает передать Вам для начала первое письмо безо всяких условий, на тот случай, если Вы в ослеплении еще сохраняете некоторое сомнение, и поручает мне присоединить его к настоящему посланию.

Вот как получилось, что он простирает свои притязания лишь на пятьсот тысяч франков, хотя мог бы претендовать на пятьсот пятьдесят тысяч.

Он полагает, что представил Вам явное доказательство своей доброй воли, и Вы не станете и в дальнейшем сомневаться в его искренности.

Если Вы принимаете такие условия, в чем негодяй совершенно уверен, в знак согласия он просит Вас сегодня вечером зажечь свечу в последнем окне Вашего павильона.

Он будет стоять под этим окном ровно в полночь.

Кроме того, он умоляет Вас на следующий день ждать в то же время за решеткой Вашего особняка со стороны бульвара Инвалидов.

Человек, вид которого не должен Вас напугать (хотя сердце его переполнено черным коварством, его лицо обманчиво-кротко и невинно), подойдет с другой стороны решетки и издали покажет Вам пачку писем.

Вы, сударыня, покажете ему (также издали) первую пачку из пятидесяти тысяч франков в банковских билетах достоинством по тысяче или по пять тысяч. Это будет свидетельствовать о том, что Вы все правильно поняли. Тогда он сделает три шага в вашу сторону, а Вы – в его сторону. Затем одновременно протянете друг другу: Вы ему деньги за первое письмо, он Вам – послание.

То же самое будет проделано со вторым письмом, третьим – вплоть до десятого включительно.

Он полагает, сударыня, что тяжелые дни, которые он переживает вместе со всей Францией, объясняемые дороговизной продуктов, непомерным ростом квартирной платы, душераздирающими криками многочисленного голодного семейства, – вполне благовидный, если не достаточный предлог для того, чтобы хоть и не оправдать, то смягчить смелость его просьбы.

Что касается того, кто согласился выступить совершенно бескорыстным посредником между этим презренным человеком и Вами, он смиренно припадает к Вашим стопам и в третий раз умоляет Вас, сударыня, считать его своим преданнейшим и почтительнейшим слугою.

Граф Эрколано ***".

– Вот негодяй! – как всегда сдержанно проговорил Сальватор.

– Да, отвратительный проходимец! – сжав кулаки, процедил сквозь зубы Петрус.

– И что вы намерены предпринять? – пристально глядя на Петруса, спросил Сальватор.

– Не знаю! – в отчаянии воскликнул Петрус. – Я думал, что сойду с ума. К счастью, я вспомнил о вас, что вполне естественно, и поспешил к вам за советом и помощью.

– Значит, вы ничего не придумали?

– Признаться, пока я вижу только один выход.

– Какой же?

– Пустить себе пулю в лоб.

– Это не выход, это преступление, – холодно произнес Сальватор, – а преступление никого еще не излечивало от горя.

– Простите меня, – сказал молодой человек, – но вы должны понять: я просто потерял голову.

– А ведь сейчас голова вам нужна как никогда!

– Ах, друг мой! Дорогой мой Сальватор! – бросаясь ему на шею, вскричал молодой человек. – Спасите меня!

Фрагола наблюдала за ними, скрестив руки на груди и склонив голову набок: она олицетворяла собой Сострадание.

– Постараюсь! – пообещал Сальватор. – Но для этого мне необходимо знать все обстоятельства дела до мельчайших подробностей. Как вы понимаете, я спрашиваю об этом не из любопытства.

– Храни меня Бог, у меня нет от вас тайн! Разве у Регины есть секреты от Фраголы?

И Петрус протянул руку девушке.

– В таком случае, – сказала Фрагола, – почему она не пришла ко мне сама?

– Чем бы вы могли помочь ей в сложившемся положении?

– Поплакать вместе с ней, – просто отвечала Фрагола.

– Вы ангел! – прошептал Петрус.

– Времени терять нельзя! – остановил их Сальватор. – Каким образом письмо, адресованное госпоже графине Рапт, оказалось у вас в руках? Как письма госпожи графини Рапт попали в руки к этому бандиту? И кого вы подозреваете в краже?

– Я постараюсь отвечать в том же порядке, как вы задали свои вопросы, дорогой Сальватор. Но не сердитесь, если я отклонюсь от намеченного вами пути: я сейчас не способен владеть собой так, как вы.

– Говорите, друг мой, говорите! – ободряюще и ласково промолвил Сальватор.

– Говорите и доверьтесь Всевышнему! – прибавила Фрагола, двинувшись было в сторону двери.

– О, останьтесь, останьтесь! – попросил Петрус. – Ведь вы подружились с Региной еще раньше, чем мы с Сальватором.

Фрагола поклонилась в знак согласия.

– Так вот, сегодня утром, полчаса назад, – после минутного молчания, собравшись с духом, начал рассказывать Петрус, – ко мне пришла Регина, и я едва ее узнал, так она изменилась в лице.

"Мои письма у вас?" – спросила она.

Я был далек от того, что произошло, и в свою очередь спросил:

"Какие письма?"

"Письма, которые я писала вам, мой друг, – отвечала она. – Одиннадцать писем!"

"Они здесь".

"Где здесь?"

"В этом сундуке, заперты в нашем ларце".

"Отоприте его, посмотрите сами и покажите их мне".

Ключ висел у меня на шее, я никогда с ним не расстаюсь. Ларец по-прежнему находился в сундуке, и я решил, что могу ответить утвердительно.

"Покажите мне их, скорее, скорее!" – повторила она.

Я подошел к сундуку, откинул крышку, ларец стоял на месте.

"Взгляните!" – пригласил я.

"Ларец я вижу, а письма, письма?"

"Они внутри!"

"Покажите их мне, Петрус!"

Я отпер ларец, ни о чем не подозревая и улыбаясь.

Ларец был пуст!

Я закричал от отчаяния, Регина жалобно застонала.

"Значит, это правда!" – произнесла она.

Я был раздавлен и не смел поднять голову. Я упал перед ней на колени.

Только тогда она мне подала уже известное вам письмо. Я его прочел… Друг мой, я тогда ясно понял, как легко стать убийцей.

– Вы кого-нибудь подозреваете? Вы уверены в своем лакее? – спросил Сальватор.

– Мой лакей дурак, но на подлость он не способен.

– Но ведь не может быть, чтобы вы кого-нибудь не подозревали!

– У меня есть подозрение, но уверенности никакой!

– В расследовании так обычно и действуют: продвигаются от известного к неизвестному. Кого вы подозреваете?

– Человека, которого вы видели бы, если бы не перестали с некоторых пор у меня бывать.

Вместо того чтобы извиниться за долгое отсутствие, Сальватор промолчал.

– Человека, – повторил Петрус, понимая причину его молчания, – который выдавал себя за моего крестного.

– Крестного?.. A-а, да, да, что-то вроде капитана, так?

– Совершенно верно.

– Большого любителя живописи?

– Да, старого товарища моего отца. Вы с ним знакомы?

– Нет, но перед моим отъездом Жан Робер сказал мне о нем пару слов, и я по описанию заподозрил неладное: мне показалось, вы стали жертвой мошенничества или мистификации. К сожалению, мне пришлось на несколько дней уехать. Как раз сегодня я собирался зайти и познакомиться с этим персонажем… Так вы говорите, этот человек?..

– Представился как старый товарищ моего отца, назвался хорошо мне знакомым именем, которое я был приучен почитать с детства как имя храброго и честного моряка.

– А имел ли право появившийся в вашем доме человек носить это имя?

– Почему я должен был в этом усомниться, да и зачем ему было меня обманывать?

– Как видите, чтобы украсть письма.

– Как я мог это предположить? Он появился у меня как богатый набоб и для начала оказал мне услугу.

– Услугу! – пристально посмотрев на Петруса, повторил Сальватор. – Какую услугу?

Петрус почувствовал, что краснеет до ушей под взглядом Сальватора.

– Он не дал мне продать мебель и картины, – пролепетал Петрус, – и одолжил десять тысяч франков.

– За которые теперь просит пятьсот тысяч у графини Рапт… Согласитесь, дорогой Петрус, этот молодчик умеет выгодно помещать свои деньги!

Петрус не удержался и посмотрел на Сальватора с упреком:

– Да, я признаю, это ошибка. Но я принял эти десять тысяч франков.

– Так что теперь ваш долг увеличился на десять тысяч, – уточнил Сальватор.

– Из этих денег шесть или семь тысяч пошли на уплату самых неотложных долгов, – поправил Петрус.

– Вопрос не в этом, – возразил Сальватор. – Вернемся к действительному несчастью. Этот человек исчез из вашего дома?

– Да.

– Как давно?

– Со вчерашнего утра.

– Вас не встревожило его исчезновение?

– Нет. Ему случалось иногда ночевать не у меня.

– Это он!

– Однако…

– Говорю вам: это он! Мы бы ошиблись, если бы пошли по другому пути.

– Я думаю то же, что и вы, друг мой.

– Что сделала графиня, получив это письмо?

– Взвесила свои возможности.

– Она необычайно богата?

– Да, однако она не может продавать или занимать деньги без согласия мужа, а спросить его согласия она тоже не может, потому что он сейчас в восьмистах льё от нее. Она собрала все свои бриллианты, кружева, драгоценности. Но все это очень дорого, когда покупаешь, зато теряет больше половины стоимости, когда хочешь продать: за все она сможет выручить семьдесят пять – восемьдесят тысяч франков.

– У нее есть подруги.

– Госпожа де Маранд… Она в самом деле поспешила к ней за помощью. Господин де Маранд в Вене! Все словно сговорилось, чтобы нас погубить! Госпожа де Маранд отдала ей все деньги, какие у нее были, и изумрудное ожерелье. Это еще шестьдесят тысяч франков. Бедная Кармелита не в счет, только зря ее растревожишь рассказом!..

– А у бедной Фраголы, – вмешалась девушка, – только это золотое кольцо, с которым она не рассталась бы и за полмиллиона, но у ювелира за него можно получить десять тысяч.

– У вас есть дядя, – подсказал Сальватор. – Генерал богат, он вас любит, он настоящий рыцарь и отдал бы жизнь ради спасения чести такой женщины, как графиня Рапт.

– Да, – согласился Петрус, – жизнь он отдал бы, а вот десятую часть своего состояния не даст ни за что. Я, естественно, подумал о нем, как и вы. Генерал резок и скор на расправу. Он сядет в засаду за деревом со спрятанной в трости шпагой и обрушится на первого же подозрительного прохожего, который будет идти в этот час по бульвару Инвалидов.

– И даже если этот прохожий, – подхватил Сальватор, – окажется нашим вымогателем, у него может не оказаться в кармане писем. Кстати, как сказал сам этот негодяй, любая попытка ареста или убийства повлечет за собой расследование, обнародование писем, а значит, и бесчестье для графини.

– По-моему, есть все же один способ, – отважился предложить Петрус.

– Какой? – спросил Сальватор.

– Вы знакомы с господином Жакалем?

– Да.