Текст книги "Сальватор. Части 3, 4"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

V
ПЕТРУС И ЕГО ГОСТИ

Петрус встал и, прежде чем начать одеваться, позвонил.

Вошел лакей.

– Вели запрягать, – приказал Петрус, – сегодня я выезжаю до завтрака.

Потом молодой человек занялся туалетом.

В восемь часов лакей доложил, что карета готова.

– Будьте как дома, – сказал Петрус капитану, – спальня, мастерская, будуар к вашим услугам.

– Ого, мой мальчик! Даже мастерская? – удивился капитан.

– Мастерская – в первую очередь. Полюбуетесь там сундуками, японскими вазами и картинами, которые вы спасли.

– В таком случае прошу твоего разрешения бывать в мастерской, если это не будет тебе в тягость.

– Вы можете оставаться там, пока… ну, вы сами знаете…

– Да, пока к тебе не придет модель или у тебя не будет сеанса. Договорились!

– Договорились, спасибо. В воскресенье я приступаю к портрету, это займет сеансов двадцать.

– Ого! Какой-нибудь крупный сановник?

– Нет, маленькая девочка.

Потом, напустив на себя безразличный вид, прибавил:

– Младшая дочь маршала де Ламот-Удана.

– О!

– Сестра графини Рапт.

– Не знаю такой. А у тебя здесь есть книги?

– И здесь и внизу. Вчера вечером я видел у вас в руках томик Лафонтена?

– Верно. Лафонтен и Бернарден де Сен-Пьер – мои любимцы.

– Вы найдете там помимо этих авторов еще современные романы и довольно приличную коллекцию путевых заметок.

– Ты говоришь как раз о таких двух видах литературы, которые я терпеть не могу.

– Почему?

– Что касается путешествий, я побывал едва ли не во всех уголках четырех, даже пяти частей света и прихожу в бешенство, когда вижу, какие небылицы нам рассказывают путешественники. А романы, дорогой друг, я глубоко презираю, как и их сочинителей.

– Почему?

– Я довольно наблюдателен и заметил, что никогда воображение не заходит так далеко, как реальная жизнь. Читать выдумки, менее интересные, чем просто и естественно разворачивающиеся на наших глазах события?! Заявляю со всей решительностью, что это занятие не стоит труда и что я не намерен губить свое время на подобные глупости. Философия, дорогой племянник – с удовольствием! Платон, Эпиктет, Сократ – из древних; Мальбранш, Монтень, Декарт, Кант, Спиноза – из новых. Вот мое любимое чтение.

– Дорогой крестный! – рассмеялся Петрус. – Признаюсь, что я много слышал о ваших любимцах, но сам читал лишь Платона, Сократа и Монтеня. Однако у меня есть знакомый книгоиздатель, который покупает пьесы у моего друга Жана Робера, а мне продает «Оды и баллады» Гюго, «Раздумья» Ламартина и «Поэмы» Альфреда де Виньи. Я загляну к нему по дороге и передам, чтобы он прислал вам философские труды. Сам я их больше, чем сейчас, читать не стану, но закажу для них красивые переплеты, чтобы их имена сияли в моей библиотеке, словно звезды в тумане.

– Ступай, мальчик мой! Да передай от меня десять ливров посыльному, чтобы он разрезал страницы. У меня нервы не выдерживают, когда приходится этим заниматься.

Петрус в последний раз пожал крестному Пьеру руку и поспешно вышел из дома.

Крестный Пьер стоял не двигаясь и прислушивался до тех пор, пока до его слуха не донесся стук колес удалявшейся кареты.

Наконец он встал, покачал головой, сунул руки в карманы и перешел, напевая, из спальни в мастерскую.

Там он, как истинный ценитель, долго и тщательно осматривал каждую вещь.

Он отпер все ящики старинного секретера в стиле Людовика XV и проверил, нет ли в них двойного дна.

Комод розового дерева подвергся столь же тщательному осмотру. Похоже, капитан был особенно ловок в такого рода делах. Он надавил на комод или, вернее, потрогал его каким-то особым образом снизу, и вдруг сам собою выдвинулся невидимый ящичек. По всей видимости, ни торговец, продавший комод Петрусу, ни сам молодой человек не подозревали о существовании этого потайного ящичка.

В нем хранились бумаги и письма.

Бумаги представляли собой свернутые в трубку ассигнаты.

Всего их оказалось на сумму примерно в полмиллиона франков: весили они около полутора фунтов и стоили четыре су.

Письма были политической корреспонденцией и были датированы 1793–1798 годами.

Вероятно, капитан с презрением относился к бумагам и письмам периода Революции. Убедившись в том, что перед ним именно такие бумаги и письма, он с ловкостью толкнул ногой ящик, и тот захлопнулся, чтобы снова показать свое содержимое не раньше, чем лет через пятнадцать или тридцать, как это случилось только что.

Но особое внимание капитан уделил сундуку, в котором Петрус держал письма Регины.

Как мы уже говорили, письма эти хранились в небольшом металлическом ларце прекрасной работы времен Людовика XIII.

Этот ларец был вделан в сундук и не вынимался – хорошая мера предосторожности на тот случай, если бы какого-нибудь любителя соблазнил этот образец слесарного искусства.

Капитан, без сомнения, был ценителем такого рода редких вещиц. Он попытался вынуть ларец – наверняка, чтобы поднести его к свету, – но скоро убедился в том, что тот не вынимается, и осмотрел различные его части, а особенно тщательно – замок.

Сундук занимал капитана до тех пор, пока он не услышал, что карета Петруса остановилась перед домом.

Капитан поспешно захлопнул сундук, схватил первую попавшуюся книгу и бросился на козетку.

Петрус вошел в прекрасном расположении духа: он только что частично уплатил долг своим поставщикам и каждый из них был доволен тем, что господин барон Эрбель потрудился лично привезти ему деньги, за которыми кредитор и сам был готов явиться к нему, да в его слове, кстати сказать, никто и не сомневался.

Кто-то из них заикнулся о предстоящей распродаже, но Петрус, слегка покраснев, отвечал, что это ошибка: ему вздумалось было обновить мебель, но при мысли, что для этого придется расстаться с вещами, ставшими для него чем-то вроде старых друзей, он передумал и раскаялся в своем намерении.

Собеседник восхитился добрым сердцем господина барона и предложил свои услуги на случай, если тот все-таки передумает и откажется от намерения оставить себе прежнюю обстановку.

Петрус привез обратно около трех тысяч франков и получил новый кредит на четыре-пять месяцев.

Ну, уж за четыре-пять месяцев он заработает сорок тысяч франков!

Восхитительное всемогущество денег!

Благодаря пачке банкнот, которую видели у Петруса в руках, он мог теперь накупить мебели тысяч на сто и получить кредит хоть на три года! А с пустыми руками он не сумел бы добиться и двухнедельной отсрочки на оплату мебели, которую уже купил.

Молодой человек протянул капитану обе руки; его сердце было переполнено радостью, и последние сомнения улеглись.

Капитан, казалось, с трудом оторвался от книги и на восторженные слова крестника только и сказал:

– В котором часу ты завтракаешь?

– Да когда пожелаете, дорогой крестный, – отвечал тот.

– Тогда идем завтракать! – предложил Пьер Берто.

Но прежде Петрус хотел кое-что узнать.

Он позвонил.

Вошел Жан.

Петрус обменялся с ним многозначительным взглядом.

Жан утвердительно кивнул.

– Ну, так что же? – спросил Петрус.

Лакей указал глазами на моряка.

– Давай, давай! – поторопил его Петрус.

Жан подошел к хозяину и из небольшого бумажника русской кожи, будто специально предназначенного для такого дела, достал небольшое кокетливо сложенное письмо.

Петрус выхватил его у лакея, распечатал и пробежал глазами.

Потом вынул из кармана бумажник, взял оттуда письмо, полученное, очевидно, накануне, заменив его только что прочитанным. Петрус подошел к сундуку, отпер небольшим ключиком, который он носил на шее, железный ларец и положил туда письмо, украдкой поцеловав его на прощание.

Затем снова тщательно запер ларец, обернулся к капитану, пристально следившему за ним, и сказал:

– Теперь, если хотите, можно и позавтракать, крестный…

– Еще бы не хотеть! Уже десять часов!

– В таком случае, карета внизу, и теперь я приглашаю вас на студенческий завтрак в кафе Одеон.

– К Рибеку? – уточнил моряк.

– A-а! Вы его знаете?

– Дорогой мой! – проговорил моряк. – Рестораны и философы – вот что я изучил досконально и докажу это, сделав на сей раз заказ самостоятельно.

Крестник и крестный сели в экипаж и скоро вышли у кафе Рибека.

Моряк без колебаний взошел по лестнице во второй этаж и, отодвигая карту, которую протянул ему лакей, приказал:

– Двенадцать дюжин устриц, два бифштекса с картофелем, два тюрбо в масле, груши, виноград и шоколад без молока.

– Вы правы, крестный, – признал Петрус. – Вы великий философ и настоящий гурман.

Капитан отозвался с присущим ему хладнокровием:

– Лучший сотерн к устрицам, лучший бон к остальным блюдам.

– По бутылке каждого?

– Это будет зависеть от их марки.

Тем временем привратник Петруса отсылал назад многочисленных ценителей искусства, совершенно сбитых с толку: он говорил им, что его хозяин передумал и распродажа не состоится.

VI
КАКОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ ПРОИЗВЕЛ КАПИТАН НА ТРОИХ ДРУЗЕЙ

После завтрака капитан послал лакея за наемным экипажем, и Петрус спросил:

– Разве мы не возвращаемся вместе?

– Я же собирался купить особняк! – напомнил капитан.

– Верно, – кивнул Петрус. – Не желаете ли, чтобы я вам помог в поисках?

– У меня свои дела, у тебя – твои: вот, хотя бы, ответить на записочку, которую ты получил сегодня утром. А я, кстати, с причудами. Я даже не уверен, что особняк, построенный по моему плану, будет по-прежнему мне нравиться неделю спустя. Суди сам, что может статься с особняком, купленным на чужой вкус… Я даже не стал бы там распаковывать чемоданы.

Петрус уже начинал привыкать к крестному и понимал: чтобы оставаться с ним в приятельских отношениях, необходимо было предоставить ему полную свободу.

И он ответил:

– Поезжайте, крестный! Вы знаете, что в любое время вы желанный гость.

Капитан кивнул, что означало «Черт побери!», и прыгнул в экипаж.

Петрус вернулся к себе; на душе у него было легко как никогда.

По пути он встретил Людовика и по его расстроенному лицу понял, что случилось несчастье.

Людовик сообщил ему об исчезновении Рождественской Розы.

Выразив молодому доктору свое сочувствие, Петрус задал естественный вопрос:

– Ты видел Сальватора?

– Да, – подтвердил Людовик.

– И что?

– Я застал его как всегда спокойным и строгим. Он уже знал о случившемся.

– Что он сказал?

– Он сказал следующее: «Я найду Рождественскую Розу, Людовик, но сейчас же отправлю ее в монастырь, где вы сможете ее навещать только как врач или когда решитесь на ней жениться. Вы ее любите?»

– И что ты ответил? – спросил Петрус.

– Правду, друг мой: я люблю эту девочку всей душой! Я к ней привязался, и не как плющ к дубу, а как дуб к плющу. Поэтому я не колебался с ответом. «Сальватор! – сказал я. – Если вы вернете мне Рождественскую Розу, клянусь, как только ей исполнится пятнадцать лет, она станет моей женой». – «Будь она богата или бедна?» – прибавил Сальватор. Я запнулся. Меня смущало не слово «бедная», а слово «богатая». «Что значит „богата или бедна“»? – переспросил я. «Именно так, богата или бедна, – продолжал настаивать Сальватор. – Вы же знаете, что Рождественская Роза – потерянный ребенок или найденыш. Вам известно, что в прежней жизни она знала Ролана, а он пес аристократический. Вполне возможно, что Рождественская Роза однажды вспомнит, кто она такая, и может с одинаковой вероятностью оказаться как богатой, так и бедной. Готовы ли вы с закрытыми глазами жениться на ней?» – «А не воспротивятся ли нашему браку родители Рождественской Розы, если предположить, что они отыщутся?» – «Людовик! – сказал Сальватор. – Это мое дело. Возьмете ли вы в жены Рождественскую Розу богатой или бедной – такой, какой она будет в пятнадцать лет?» Я протянул Сальватору руку, и вот уж я обручен, дорогой мой. Но Бог знает, где теперь несчастная девочка!

– А где сам Сальватор?

– Не знаю. Покинул Париж, так я думаю. Он попросил меня неделю на поиски и назначил мне свидание у него дома на улице Макон в следующий четверг. А ты что поделываешь? Что произошло? Похоже, твои намерения изменились?

Петрус с воодушевлением рассказал Людовику во всех подробностях о том, что произошло накануне. Но тот, скептичный, как всякий врач, не поверил другу на слово и ждал доказательств.

Петрус показал ему два банковских билета из тех десяти, что он получил от капитана.

Людовик взял один из двух билетов и пристально осмотрел его с обеих сторон.

– Уж не поддельный ли он, случайно? – спросил Петрус. – Может, подпись Тара ненастоящая?

– Нет, – возразил Людовик. – Хотя мне за всю жизнь довелось увидеть и пощупать не много банковских билетов, этот, как мне кажется, настоящий.

– Так в чем дело?

– Я тебе скажу, дорогой друг, что не очень-то верю в американских дядюшек, а еще меньше – в крестных. Надо бы рассказать обо всем Сальватору.

– Но ты же сам сказал, – с живостью возразил Петрус, – что Сальватор уехал на несколько дней из Парижа и вернется только в следующий четверг!

– Да, верно, – ответил Людовик, – но ты познакомишь нас пока со своим набобом, договорились?

– Черт побери! Не вижу, что может этому помешать, согласился Петрус. – А кто из нас раньше увидится с Жаном Робером?

– Я, – ответил Людовик. – Я иду сейчас к нему на репетицию.

– Расскажи ему про капитана.

– Какого капитана?

– Капитана Пьера Берто Монтобана, моего крестного.

– А ты написал о нем своему отцу?

– О ком?

– О крестном.

– Как ты понимаешь, это первое, что пришло мне на ум. Но Пьер Берто хочет сделать ему сюрприз и умолял не сообщать ему о своем возвращении.

Людовик покачал головой.

– Ты продолжаешь сомневаться? – спросил Петрус.

– Все это представляется мне слишком невероятным.

– Мне тоже вначале так показалось, я и сейчас порой думаю, что все это мне пригрезилось. Ущипни меня, Людовик. Хотя, признаюсь, просыпаться мне страшно!

– Ничего, – успокоил его Людовик, более выдержанный, чем оба его приятеля. – Жаль только, что Сальватора сейчас нет с нами.

– Да, жаль, конечно, – согласился Петрус, положив Людовику руку на плечо, – но знаешь, дорогой мой, трудно себе представить беду страшнее той, на которую я был обречен. Не знаю, куда заведут меня новые обстоятельства, уверен лишь в одном: они помогут мне избежать падения. На дне пропасти меня ждало несчастье. Неужели я сейчас еще быстрее скатываюсь в другую пропасть? Не знаю. Но сейчас я, по крайней мере, качусь с закрытыми глазами и если, очнувшись, окажусь на дне, то хотя бы пережив перед тем надежду и счастье.

– Будь по-твоему! Помнишь, как Жан Робер вечером в последний день масленицы расспрашивал Сальватора о романе? Давай считать. Во-первых, Сальватор и Фрагола —. у обоих неизвестное прошлое, но роман продолжается и по сей день; Жюстен и Мина – роман; Кармелита и Коломбан – роман, правда, суровый и печальный, но роман; Жан Робер и госпожа де Маранд – самый веселый из всех, роман с сапфировыми глазами и розовыми губами, но роман; ты и…

– Людовик!

– Правильно… Роман таинственный, мрачный и в то же время сияющий – но роман, дорогой мой, настоящий роман! Наконец, я и Рождественская Роза – роман, в котором я жених найденной и вновь потерянной девочки, а Сальватор обещает ее отыскать, – чем не роман, дорогой мой! Даже принцесса Ванврская, прекрасная Шант-Лила, и та, верно, плетет свой роман.

– С чего ты взял?

– Я видел ее третьего дня на бульваре в коляске, запряженной четверкой лошадей; ими управляли на манер Домона два жокея в белых коротких штанах и бархатных куртках вишневого цвета. Я не сразу ее узнал, как ты понимаешь, и сначала решил, что обознался – очень уж велико было сходство. Но она помахала мне рукой, затянутой в перчатку от Прива или Буавена и сжимавшей трехсотфранковый платочек… это роман, Петрус, роман! Теперь скажи, какие из этих романов будут иметь счастливый или несчастливый конец? Бог знает! Прощай, Петрус. Мне пора на репетицию к Жану Роберу.

– Приезжайте ко мне вдвоем.

– Я постараюсь его привезти. А почему бы тебе не отправиться вместе со мной?

– Не могу! Мне нужно привести в порядок мастерскую. В воскресенье у меня сеанс.

– Значит, в воскресенье?..

– В воскресенье мои двери закрыты для всех, дорогой друг, от двенадцати до четырех пополудни. В остальное время дверь, сердце, рука – все открыто для всех.

Молодые люди еще раз простились и расстались.

Петрус стал приводить в порядок мастерскую.

Принять Регину – что могло быть важнее?

Она была у него всего однажды в сопровождении маркизы де Латурнель.

Правда, тот единственный раз решил судьбу Петруса.

Спустя час в мастерской все было готово.

Петрус не только поставил холст на мольберт, но и набросал портрет.

Пчелка сидела под банановым деревом против веерной пальмы среди тропической растительности оранжереи, так хорошо знакомой Петрусу, на зеленой травке и плела венок из необыкновенных цветов, какие дети собирают во сне, а наполовину скрытая в листьях мимозы голубая птичка развлекала ее своим пением.

Петрус так увлекся, что если бы взялся сейчас за палитру, то через неделю портрет был бы готов.

Но он понял, что торопиться нельзя, иначе счастье слишком быстро кончится, и все стер.

Потом он сел напротив белого полотна и представил себе уже законченный портрет, как бывает с поэтом, когда, не написав еще ни строчки, он видит всю свою драму от первой до последней сцены.

Это по праву можно назвать так: мираж таланта.

Капитан вернулся лишь в восемь часов вечера.

Он объехал все новые кварталы, подыскивая подходящий дом, и перечитал все объявления, но так ничего и не нашел.

Он намеревался продолжить поиски на следующий день.

С этой минуты капитан Монтобан расположился у крестника как у себя дома.

Петрус представил его Людовику и Жану Роберу.

Трое друзей провели в обществе капитана субботний вечер и сговорились непременно встречаться всем вместе раз в неделю по вечерам, пока капитан будет жить у крестника.

Что касается встреч в дневное время, то об этом не могло быть и речи.

Капитан исчезал с утра сразу после завтрака, а то и на рассвете под тем предлогом, что подыскивает квартиру или, вернее, дом.

Куда он ходил?

Бог или черт об этом, разумеется, знали, а Петрус даже не догадывался.

Впрочем, один или два раза он попытался выяснить это, расспрашивая крестного.

Но тот словно лишился дара речи, ограничившись таким ответом:

– Не спрашивай, мальчик мой, я не могу тебе сказать: это тайна. Однако можешь не сомневаться, здесь замешана любовь. Не волнуйся, если вдруг я исчезну на несколько дней кряду. Я могу не появляться день, ночь, несколько дней или несколько ночей. Как все старые морские волки, я остаюсь там, где мне хорошо. «Человек ищет где лучше», как гласит пословица. Я всего лишь хочу сказать, что если случайно окажусь в один из ближайших вечеров у какой-нибудь знакомой и мне там будет хорошо, то вернусь не раньше следующего утра.

– Отлично вас понимаю, – ответил на это Петрус. – Спасибо, что предупредили.

– Договорились, мальчик мой. Мы не будем друг другу в тягость. Но, напротив, вполне возможно, что я проведу дома несколько дней подряд. Мне иногда нужно собраться с мыслями и подумать. С твоей стороны было бы очень любезно передать мне с лакеем несколько книг по стратегии, если у тебя такие есть, или хотя бы по истории и философии, присовокупив к ним дюжину бутылок твоего белого бордоского.

– Все это будет у вас через час.

После того как все условия были обсуждены, дело пошло без затруднений.

Однако в мнении о капитане трое молодых друзей не сошлись.

Людовику он был глубоко неприятен, возможно, потому, что, будучи приверженцем системы Галля и Лафатера, молодой врач не обнаружил в чертах его лица и лобных буграх прямой связи с тем, что он говорил. А может быть душа доктора была переполнена чистыми чувствами, и разговор капитана, бывалого грубого моряка, заставлял его спускаться с небес на землю. Словом, он с первой же встречи с трудом выносил нового знакомого.

Жан Робер, предававшийся всякого рода фантазиям, страстный любитель всего живописного, заявил, что характер капитана не лишен своеобразия; поэт не воспылал к новому знакомому любовью, но относился к нему с некоторой долей интереса.

Петрус же был ему слишком многим обязан и не любить его не мог.

Читатели согласятся, что с его стороны было бы нелепо разбирать по косточкам, как это делал Людовик, человека, единственным желанием которого было облагодетельствовать крестника.

Отметим, однако, что некоторые любимые выражения капитана, особенно о морском волке, оскорбляли его слух.

В целом, как видит читатель, капитан не вызывал у молодых людей безусловной симпатии, и даже Жану Роберу и Петрусу, расположенным к нему всей душой, оказалось не под силу по-настоящему подружиться с таким необыкновенным, сложным человеком, как капитан Пьер Берто Монтобан, который, казалось, был таким простодушным, всем восхищался, все любил и искренне отдавался первым впечатлениям.

Однако по некоторым случайно вырывавшимся у него словам можно было судить о том, что человек он пресыщенный: ничего не любит и ни во что не верит. Временами жизнерадостный, он в иные минуты вдруг напоминал распорядителя на похоронах. Он весь как бы состоял из самых разнородных элементов, представляя собой необъяснимую смесь самых блестящих качеств и гнусных пороков, благороднейших чувств и низменнейших страстей; в чем-то он проявлял себя знатоком, как мы говорили, вплоть до педантизма, а в других вопросах демонстрировал крайнее невежество. Он прекрасно рассуждал о живописи, но не умел нарисовать даже ухо; великолепно говорил о музыке, хотя не знал ни единой ноты. Однажды утром он попросил, чтобы вечером ему прочли «Гвельфов и гибеллинов», и после чтения указал Жару Роберу на главный недостаток драмы; замечание его было настолько верно и точно, что тот спросил:

– Уж не с собратом ли по перу я имею честь говорить?

– Самое большее – с жаждущим им стать, – скромно ответил капитан, – хотя я мог бы претендовать на свою долю в авторстве нескольких трагедий, поставленных в конце прошлого века; например, трагедия «Женевьева Брабантская», впервые поставленная в, театре Одеон четырнадцатого брюмера шестого года Республики, написана мной в соавторстве с гражданином Сесилем.

Так прошла неделя. Капитана сводили во все театры Парижа, пригласили на прогулку в Булонский лес, где он показал себя умелым наездником, придумывали для него всевозможные развлечения, и капитан, тронутый до слез, намекнул Петрусу, что в ближайшее время двое его друзей получат кое-что в знак его признательности и дружбы.