Текст книги "Сальватор. Части 3, 4"
Автор книги: Александр Дюма
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
ГЛАВА, В КОТОРОЙ КАПИТАН БЕРТО МОНТОБАН ЕЩЕ БОЛЬШЕ ВЫРАСТАЕТ В ГЛАЗАХ КРЕСТНИКА
Крестный и крестник заняли один из кабинетов «Провансальских братьев»; по просьбе капитана Монтобана, уверявшего, что он сам ничего в этом не понимает, ужин заказывал Петрус.
– Выбирай все самое лучшее, что есть в этом заведении, слышишь, мальчик мой? – сказал капитан крестнику. – Ты, должно быть, привык к изысканным ужинам, бездельник? Самые дорогие блюда, самые лучшие вина! Я слышал, здесь когда-то подавали сиракузское вино. Узнай, Петрус, существует ли оно еще. Мне надоела мадера: за пять лет я выпил ее столько, что она мне опротивела.
Петрус спросил сиракузского вина.
Мы не станем перечислять всего, что заказал Петрус в ответ на настойчивые просьбы крестного.
Скажем только, что это был настоящий ужин набоба, и капитан признался за десертом, что недурно поужинал.
Петрус не переставал ему удивляться. За всю свою жизнь он даже у генерала, знатока в этом деле, не сидел за таким роскошным столом.
Впрочем, капитан удивил его не только этим.
Он видел, как тот бросил пиастр уличному мальчишке, отворившему перед ним дверь в ресторан. Когда они проходили мимо Французского театра, моряк снял там ложу, а когда Петрус заметил капитану, что спектакль плохой, тот сказал просто:
– Мы можем и не ходить, но я люблю обеспечить себе заранее место, где смогу подремать после ужина.
Когда ужин был заказан, капитан подарил целый луидор лакею, чтобы тот подал бордо подогретым, шампанское – охлажденным, а блюда подносил одно за другим без перерыва.
Словом, с тех пор как моряк заговорил с Петрусом, тот не переставал изумляться.
Капитан Монтобан превращался на его глазах в античного Плутоса: золото лилось у него изо рта, из глаз, из рук, будто солнечные лучи.
Казалось, ему довольно тряхнуть своей одеждой, и из нее хлынет золотой дождь.
Словом, это был классический набоб.
К концу ужина в голове у Петруса зашумело от выпитых по настоянию крестного вин, ведь обычно он пил только воду. Молодой человек решил, что видит сон, и стал расспрашивать крестного, дабы убедиться, что события последних нескольких часов – не феерия, какие показывают в цирке или в театре Порт-Сен-Мартен.
Очарованный радужными видениями, Петрус отдался сладким грезам, а крестный, краем глаза наблюдавший за крестником, нарочно не стал ему мешать.
Хмурое, затянутое тучами небо, нависавшее над молодым человеком вот уже несколько дней, постепенно прояснялось и в конце концов, благодаря богатому воображению художника, оказалось ярко расцвечено. Роскошная жизнь, представлявшаяся ему необходимым условием его царственной любви, окутывала его своими сладчайшими ароматами, овевала самыми нежными ласками. Чего ему еще было желать? Разве, подобно французским дофинам, носившим закрытую корону из четырех диадем, он не обладал счетверенной короной, которую представляли молодость, талант, богатство и любовь?
Это было невероятно.
Упав столь низко накануне, вдруг взлететь к самым вершинам!..
Однако все обстояло именно так.
Необходимо было привыкать к счастью, каким бы непредвиденным и невероятным оно ни представлялось.
Но, возразят нам разборчивые и щепетильные натуры, счастье, талант, удача Петруса будут отныне зависеть от чьего-то каприза, и он готов принимать милостыню от щедрот чужого человека? Вы ведь совсем не таким представляли нам своего юного друга, господин поэт!
Ах, Боже мой, господа пуритане! Я представил вам сердце и темперамент двадцатишестилетнего молодого человека, талантливого и страстного; я сказал, что он похож на Ван Дейка в молодости. Вспомните о любовных похождениях Ван Дейка в Генуе, вспомните, как он искал философский камень в Лондоне.
Прежде чем согласиться на вторжение моряка в свою жизнь, Петрус и сам задавался теми же вопросами, которые вы ставите перед нами. Но он подумал, что этот человек ему не чужой и рука эта ему не чужая: он друг его отца, он окропил его святой водой, он же обязался заботиться о его счастье в этом мире, как и в ином.
Да и помощь от капитана Петрус принимал на время.
Петрус брал, но с условием все вернуть.
Как мы уже сказали, его картины стали особенно высоко цениться после того, как он забросил работу. Петрус мог, не слишком утруждаясь за полотном, зарабатывать по пятьдесят тысяч франков в год. А имея такую сумму, он очень скоро вернул бы крестному десять тысяч, а также своим кредиторам те двадцать – двадцать пять тысяч франков, которые еще оставался им должен.
Кроме того, вообразите на минуту, что этот нежданный крестный, о существовании которого, однако, было известно, умер где-нибудь в Калькутте, Вальпараисо, Боготе, на Сандвичевых островах. Представьте, что перед смертью он завещал свое состояние Петрусу. Неужели, по-вашему, Петрус должен был отказаться?
В подобных обстоятельствах, как бы строг ни был наш читатель, он сам не отказался бы от четырех миллионов капитала и полумиллионной ренты, которые ему оставил бы крестный, хотя бы даже совсем неизвестный, чужой, нежданный.
Нет, читатель, вы не отказались бы.
А раз вы готовы принять четыре миллиона капитала и полумиллионную ренту от мертвого крестного, почему бы не принять десять, пятнадцать, двадцать, тридцать, пятьдесят, сто тысяч франков от живого крестного?
На том же основании пришлось бы считать неудачными все развязки античных пьес, когда с неба при помощи машины спускаются боги.
Вы мне возразите, что капитан Монтобан не бог.
Если золото и не бог, то все боги – из золота.
Прибавьте к тому страсть, то есть безумие, – все, что волнует сердце, все, что смущает разум.
О каком же будущем мечтал Петрус в эти несколько минут молчания? Какие золотые дали открывались его взору! Как нежно покачивался он на лазурных облаках надежды!
Наконец капитан вывел его из задумчивости.
– Ну что? – спросил он.
Петрус вздрогнул, сделал над собой усилие и спустился с небес на землю.
– Я к вашим услугам, крестный, – ответил он.
– Даже согласен пойти во Французский театр? – смеясь, спросил тот.
– Куда прикажете.
– Твоя преданность так велика, что заслуживает вознаграждения. Нет, во Французский театр мы не пойдем: трагические стихи после ужина, как, впрочем, и перед ним, заинтересовать не способны. Я отправлюсь за вещами, поблагодарю хозяйку гостиницы и через час буду у тебя.
– Вас проводить?
– Нет, я тебя отпускаю. Ступай по своим делам, если у тебя есть дела ночью – а ты обязан их иметь, парень: все женщины должны быть без ума от такого красавца!
– Ого! Как истинный крестный, то есть второй отец, вы ко мне небеспристрастны.
– Готов поспорить, – громко расхохотавшись, продолжал капитан чуть насмешливо, – что ты любишь их всех, или ты не сын своего отца. Кажется, у древних римлян был император, мечтавший, чтобы у всех людей была общая голова, дабы обезглавить все человечество одним ударом?
– Да, Калигула.
– А вот твой славный отец, в отличие от этого бандита, мечтавшего о конце света, хотел бы иметь сто ртов, чтобы целоваться разом с сотней женщин.
– Я не такой лакомка, как мой отец, – рассмеялся Петрус, – мне вполне хватает одного рта.
– Так мы влюблены?
– Увы! – признался Петрус.
– Браво! Я лишил бы тебя наследства, не будь ты влюблен… И нам, само собой разумеется, платят взаимностью?
– Да… Я любим и благодарю за то Небо!
– Все к лучшему… Она хороша?
– Как ангел!
– Ну что ж, мальчик мой, я, стало быть, явился как свежий улов к посту; я, дитя моря, говорю «как свежий улов к посту», а не «весьма кстати», как имеете обыкновение говорить вы, сухопутные люди. Что тебе мешает жениться? Деньги? Так я готов дать вдвое больше необходимого.
– Большое спасибо, крестный. Она замужем.
– Как?! Несчастный, ты влюблен в замужнюю даму? А как же мораль?
– Дорогой крестный! Обстоятельства сложились таким образом, что, хотя она и замужем, я могу ее любить и мораль при этом нимало не страдает.
– Ладно, как-нибудь расскажешь мне о своем романе. Нет? Ну, так и не будем об этом больше. Храни свою тайну, мой мальчик. Расскажешь, когда мы сойдемся ближе, и ты, может быть, не напрасно потеряешь время. Я человек находчивый. Мы, старые морские волки, изучаем на досуге все военные хитрости; я мог бы при случае оказать тебе помощь. А пока – молчание! «Лучше молчать всегда, чем открыть рот и ничего не сказать», как написано в «Подражании Иисусу Христу», книга первая, глава двадцатая.
После такой цитаты Петрус, вставший было из-за стола, едва не рухнул снова.
Решительно, крестный Пьер был кладезем премудрости, и если бы знаменитый Говорящий колодец в самом деле умел разговаривать, вряд ли он превзошел бы капитана Берто по прозвищу Монтобан.
Моряк мог поговорить обо всем, он, как Солитер, был знаком со всем на свете, разбирался в астрономии и гастрономии, живописи и медицине, философии и литературе. Знания его поражали энциклопедичностыо, и было нетрудно догадаться, что знал он еще больше, чем показывал это.
Петрус провел рукой по лбу, чтобы отереть выступивший пот, а другой – по глазам, пытаясь, насколько возможно, понять происходящее.
– Ого! – воскликнул моряк, вынув из жилетного кармана огромный хронометр. – Уже десять часов: пора сниматься с якоря, мой мальчик.
Крестный с крестником взяли шляпы и вышли.
Счет составил почти сто семьдесят франков.
Капитан отдал двести франков, оставив тридцать лакею в качестве чаевых.
Карета Петруса стояла у входа.
Петрус пригласил капитана сесть вместе с ним, однако тот отказался: он послал лакея за фиакром, чтобы не лишать Петруса его экипажа.
Напрасно Петрус его уговаривал – капитан оказался непоколебим.
Подъехал фиакр.
– Увидимся вечером, мой мальчик, – сказал Пьер Берто, прыгая в доставленный лакеем экипаж, – только не торопись ради меня: если я не пожелаю тебе спокойной ночи нынче, пожелаю доброго утра завтра. Кучер, Шоссе д’Антен, гостиница «Гавр»!
– До вечера! – отозвался Петрус, махнув капитану рукой на прощание.
Он наклонился к уху своего кучера и приказал:
– Сами знаете куда.
И два экипажа разъехались в противоположные стороны: капитан – вверх по правому берегу Сены, Петрус – по Тюильрийскому мосту и дальше по левому берегу до бульвара Инвалидов.
Даже самый непроницательный читатель уже догадался, как мы надеемся, куда направлялся молодой человек.
Карета остановилась на углу бульвара и улицы Севр, проходящей, как всем известно, параллельно улице Плюме.
Там Петрус сам распахнул дверцу и легко спрыгнул на землю. Предоставив кучеру притворить за ним дверцу, он стал, как всегда, прохаживаться под окнами Регины.
Все ставни были заперты, за исключением двух окон в спальне.
Регина любила оставлять ставни отворенными, чтобы просыпаться с первыми солнечными лучами.
Двойные шторы были опущены, но лампа, подвешенная к розетке на потолке, освещала занавески таким образом, что молодой человек мог видеть силуэт молодой женщины, как видят на белом экране персонажей волшебного фонаря.
Регина медленно прохаживалась по комнате, склонив голову, обхватив правый локоть левой рукой и опираясь подбородком на правую руку.
Это была грациознейшая поза мечтательной задумчивости.
О чем же мечтала Регина?
О, догадаться нетрудно.
О своей любви к Петрусу и о любви Петруса к ней.
Да и о чем еще может грезить молодая женщина, когда ангел, на которого она молилась, был возлюбленным, простиравшим над ней руки?
А что он сам сказал бы в этот поздний час прекрасной мечтательнице, даже не подозревавшей о его присутствии?
Он пришел рассказать ей о необыкновенных событиях этого вечера, о своей радости, поделиться – если не вслух, то хотя бы мысленно – своим счастьем, ведь он привык, живя ею и ради нее, передавать ей все новости, веселые и грустные, счастливые и не очень.
Он прогуливался так около часу и ушел лишь после того, как лампа в комнате Регины погасла.
В наступившей темноте он пожелал любимой приятных сновидений и отправился на Западную улицу. Сердце его переполняла радость.
Вернувшись к себе, он застал там капитана Пьера Берто. Тот уже по-хозяйски устроился в квартире.
IVСНЫ ПЕТРУСА
Петрус решил проверить, как разместился, по собственному выражению капитана, его гость.
Он негромко постучал в дверь, не желая беспокоить крестного, если тот успел заснуть. Но тот не спал, или у него был чуткий сон: едва раздались три удара с равными промежутками, капитан отозвался мощным баритоном:
– Войдите!
Капитан уже лежал в постели; его голову обвивал платок, завязанный на шее.
Очевидно, таким образом капитан придавал волосам и бороде необходимую форму.
В руке он держал томик, взятый из книжного шкафа, и, похоже, наслаждался чтением.
Петрус украдкой взглянул на книгу, желая составить себе представление о литературных вкусах крестного и узнать, приверженцем какой школы он был: старой или новой.
Пьер Берто читал басни Лафонтена.
– А, вы уже легли, дорогой крестный? – спросил Петрус.
– Да, – отвечал тот. – Еще как лег, крестничек!
– Кровать удобная?
– Нет.
– Как нет?!
– Мы, старые морские волки, привыкли спать на жестком, и здесь для меня, признаться, пожалуй мягковато, но я привыкну! Ко всему человек привыкает, даже к хорошему.
Петрус отметил про себя, что его крестный слишком часто, может быть, повторяет: «Мы, старые морские волки».
Впрочем, в своей речи Пьер Берто был, как могли заметить читатели, весьма сдержан в других чисто морских выражениях, и Петрус решил – по правде говоря, вполне справедливо – не обращать внимания на это присловье, искупавшееся многими прекрасными качествами капитана.
Отогнав от себя эту мысль, он спросил:
– Вам ничего больше не нужно?
– Абсолютно ничего. Даже каюта на флагманском корабле вряд ли обставлена лучше, чем эта твоя холостяцкая квартира; я чувствую, что помолодел лет на двадцать.
– Желаю вам, дорогой крестный, – засмеялся Петрус, – молодеть хоть до конца своих дней!
– Теперь, вкусив новой жизни, я не откажусь от этого, хотя мы, старые морские волки, любим разнообразие.
Петрус не сдержался и слегка поморщился.
– A-а, мое присловье «мы, старые морские волки». Не волнуйся, я исправлюсь.
– Да что вы, крестный, вы вправе говорить как вам вздумается!
– Нет, нет, я знаю свои недостатки! Ты не первый упрекаешь меня за это.
– Напротив, я вас абсолютно ни в чем не упрекаю.
– Мальчик мой! Человек, привыкший за сутки определять по небу приближение бури, замечает малейшее облачко. Еще раз повторяю: не волнуйся, с этой минуты я за собой слежу, особенно при посторонних.
– Мне, право, неловко…
– Отчего же? Оттого что твой крестный, хоть он капитан и хвастается этим, остался всего-навсего неотесанным матросом? Впрочем, сердце у него доброе, у тебя еще будет случай в этом убедиться, слышишь, крестник?.. А теперь ступай спать. Завтра еще будет день, и мы поговорим о твоих делах… А признайся: ты никак не ожидал, что твой крестный явится к тебе сегодня утром на галионе?
– Как видите, я потрясен, ослеплен, очарован. Честно говоря, если бы я не видел вас сейчас перед собой, я бы решил, что мне все пригрезилось.
– Вот видишь! – без тени гордости сказал капитан.
Он понурился и задумчиво, тоном глубокой меланхолии произнес:
– Можешь мне не верить, крестник, но я предпочел бы иметь хоть какой-нибудь талант или – раз уж я разоткровенничался, позволю себе помечтать о невозможном – такой талант, как у тебя, чем владеть несметными богатствами. Когда я думаю об этом огромном состоянии, я непременно вспоминаю строки славного Лафонтена…
Указав на книгу, лежавшую на ночном столике, он процитировал:
В величье, в золоте счастливой нет судьбы!
Два эти божества ответят на мольбы
Лишь благом временным и радостью тревожной.[5]5
Лафонтен, «Филемон и Бавкида». – Перевод Г.Аддера.
[Закрыть]
– Гм-гм! – обронил Петрус, давая понять, что готов поспорить с капитаном.
– Гм-гм! – повторил с той же интонацией Пьер Берто. – Да если бы я тебя не нашел, я бы точно запутался. Я не знал, что делать со своими деньгами. Учредил бы, несомненно, какое-нибудь богоугодное заведение, какой-нибудь приют для моряков-калек или королей-изгнанников, но, к счастью, обрел тебя и могу повторить вслед за Орестом:
Судьба моя теперь свое обличье сменит![6]6
Расин, «Андромаха», I, 1. – Перевод Г.Адлера.
[Закрыть]Ну, теперь иди спать!
– Придется вам подчиниться, и даже от чистого сердца, потому что завтра мне надо встать пораньше: распродажа назначена на воскресенье, и мне необходимо предупредить оценщика, иначе в субботу он все отсюда вывезет.
– Что вывезет?
– Мебель.
– Мебель! – повторил капитан.
– О, не беспокойтесь, – рассмеялся Петрус, – ваши комнаты останутся в неприкосновенности.
– Это не имеет значения. Вывезти твою мебель, мальчик мой! – нахмурился капитан. – Хотел бы я посмотреть, осмелится ли кто-нибудь, пусть даже этот тупой оценщик, забрать что-либо без моего позволения! Тысяча чертей и преисподняя! Я сделаю хорошую парусину из его шкуры!
– Вам не придется брать на себя этот труд, крестный.
– Да это был бы не труд, а удовольствие. Ну, спокойной ночи, и до завтра! Не удивляйся, если я тебя разбужу: мы, старые морские… – Ну вот, опять это присловье! Моряки обычно поднимаются засветло. Обними меня и ступай к себе.
Петрус послушался. Он горячо обнял капитана и поднялся к себе.
Не стоит и говорить, что ему всю ночь снились Потоси, Голконда, Эльдорадо.
Во сне, или, точнее, в первой его половине, капитан представлялся Петрусу в сверкающем облаке как дух алмазных копей и золотых жил!
Так, в восхитительных, феерических видениях, прошла первая половина ночи, похожая на прихотливую арабскую сказку; но над всей этой фантасмагорией на ярком небе сияла звезда, это была Регина, и, перебирая ее волосы, Петрус играл, будто сияющими цветами, бриллиантами обеих Индий.
Отметим, однако, что любимое выражение его крестного «мы, старые морские волки», то забывалось, то бросалось в глаза, как пятно на бриллианте чистейшей воды.
Наутро после этого фантастического дня капитан Монтобан, как и обещал, проснулся на заре с первым лучом, пробивавшимся сквозь решетчатый ставень. Он взглянул на свой хронометр.
Было около четырех часов утра.
Ему, разумеется, не хотелось будить крестника в этот скорее еще ночной, чем утренний час. Он решил бороться с этим торжествующим солнечным лучом, ворвавшимся к нему без доклада: отвернулся к стене и закрыл глаза с ворчанием, свидетельствовавшим о твердой решимости продолжать сон.
Человек предполагает, а Бог располагает.
То ли сказывалась многолетняя привычка вставать засветло, то ли совесть капитана была не совсем чиста, но он так и не смог снова заснуть и спустя десять минут поднялся с постели, кляня все на свете.
Немало времени он провел за туалетом.
Он тщательно уложил волосы, расчесал бороду и оделся с ног до головы.
В половине пятого туалет был завершен.
Капитан снова оказался в затруднении.
Как скоротать время до менее необычного часа?
Немного походить!
За четверть часа капитан раз десять прошелся по комнате вдоль и поперек, подобно мнимому больному; наконец, вероятно устав от этого упражнения, отворил окно, выходившее на бульвар Монпарнас, и вдохнул свежего утреннего воздуха, прислушиваясь к громкому щебету птиц, расшумевшихся среди ветвей за своим утренним туалетом.
Однако очень скоро он пресытился и утренним ветерком и пением птиц.
Он снова заходил по комнате, но и это занятие ему надоело.
Он вздумал сесть верхом на дубовый стул с высокой спинкой и засвистал одну из морских песен, должно быть, восхищавших когда-то экипаж его корвета; птицы на бульваре, совсем как морские птицы, сейчас же умолкли, слушая его.
Завершив эту гимнастику для губ, капитан прищелкнул языком, словно после свиста у него пересохло во рту.
Повторив и это упражнение несколько раз подряд, он с печальным видом выговорил по слогам:
– Хочу-пить!
Он задумался, пытаясь отыскать способ, как помочь этому непредвиденному затруднению.
Вдруг он с силой хлопнул себя по лбу, так что даже сам удивился тому, какой получился удар, и воскликнул:
– Ах, глупая я скотина!.. Как, господин капитан, ты уже час стоишь на палубе и забыл, что трюм с вином или, иначе говоря, винный погреб находится у тебя под ногами!
Он неслышно отворил дверь и на цыпочках спустился по ступеням в погреб.
Для холостяцкого погреба он, право, был вполне хорош, изящно отделан, хотя и не отличался богатством выбора.
Там было три или четыре сорта бордоских и бургундских вин, но самых изысканных.
При свете вынутой из кармана витой свечи капитану хватило одного быстрого взгляда на ряды бутылок, чтобы по вытянутым горлышкам сейчас же определить бордоские вина.
Он осторожно взял одну из них, поднес к глазам, подсветил сзади свечой и признал белое вино.
– Прекрасно! В самый раз, чтобы выпить натощак! – решил довольный капитан.
Он прихватил еще одну бутылку, так же бесшумно притворил дверь и крадучись поднялся к себе.
– Если вино хорошее, – рассуждал капитан, закрывая за собой дверь спальни и с бесконечными предосторожностями ставя бутылки на стол, – мне будет легче дождаться, когда проснется мой крестник.
Он взял с туалетного столика стакан для полоскания рта, тщательнейшим образом его вытер, чтобы запах туалетной воды Бото не отбил аромат бордо, и, подвинув стул, сел за стол.
– Другой на моем месте, – сказал он, порывшись в кармане широких штанов на казачий манер и вынув оттуда нож с роговой рукояткой, бесчисленными лезвиями и приспособлениями, – растерялся бы, имея перед собой две бутылки и будучи не в силах, за неимением штопора, их испробовать, подобно античному Танталу. Но мы, старые морские волки, – с усмешкой продолжал капитан, – ни перед чем не спасуем, ведь мы привыкли быть во всеоружии.
С этими словами он осторожно и почтительно потянул на себя огромную пробку, потом поднес горлышко бутылки к носу и радостно воскликнул:
– Ах, черт возьми! Вот это аромат, клянусь честью! Ну, если его пенье под стать оперенью, нам предстоит очаровательная беседа!
Он налил полстакана вина и снова понюхал, прежде чем поднести к губам.
– Букет просто восхитительный! – пробормотал он, смакуя вино.
Поставив стакан на стол, он прибавил:
– Прекрасное начало!.. Да… Если красное вино похоже на белое, мне, действительно, не придется краснеть за племянника. Как только он проснется, поручу ему запасти для меня несколько корзин этого чудесного вина – я буду попивать его перед сном и просыпаясь: раз белое вино пьют с утра, чтобы заморить червячка, почему не выпить и вечером, чтобы окончательно разделаться с этим червячком?
Меньше чем за час капитан незаметно прикончил обе бутылки бордоского, останавливаясь лишь для того, чтобы изречь мудрое замечание по поводу особенно полюбившегося ему белого вина.
Этот монолог, а также это «монопитие» – да простится нам такое словотворчество для выражения действия человека, пьющего в одиночку, – помогли капитану скоротать время.
В шесть часов он почувствовал беспокойство и вновь зашагал по комнате.
Он взглянул на часы.
Они показывали половину седьмого.
В этот момент на колокольне Валь-де-Грас пробило шесть ударов.
Капитан покачал головой.
– Сейчас половина седьмого, – заметил он, – должно быть, на Валь-де-Грас часы отстают.
И философски прибавил:
– Да и чего можно ожидать от больничных часов?
Он подождал еще несколько минут.
– Крестник говорил, что хочет встать пораньше. Пойти к нему в спальню – значит поступить сообразно его намерениям. Я, несомненно, нарушу его золотой сон, но что делать?!
Насвистывая, он поднялся во второй этаж.
Ключ торчал и в двери, ведущей в мастерскую, и в той, что вела в спальню.
– Ого! Ах ты, молодость, беззаботная молодость! – нос клик пул капитан, видя такое равнодушие Петруса к собственной безопасности.
Он бесшумно открыл дверь в мастерскую и просунул голову в образовавшуюся щель.
В мастерской никого не было.
Капитан с шумом выдохнул воздух и как можно тише притворил дверь.
Но как он ни старался, петли скрипнули.
– Дверь-то смазки просит! – прошептал капитан.
Он подошел к двери в спальню и отворил ее с теми же предосторожностями.
Дверь не скрипела, а на полу лежал отличный смирнский ковер, мягкий и заглушавший любые шаги; «старый морской волк» подошел к самой постели Петруса, но тот так и не проснулся.
Петрус лежал, выпростав из-под одеяла руки и ноги и разметав их в стороны, словно пытался во сне подняться.
В таком положении он был очень похож на мальчика из басни, спящего подле колодца.
Капитан, чья ученость в иные минуты доходила до педантизма, сразу овладел ситуацией и потряс крестника за руку, словно мальчика, о котором только что шла речь, за собой же, по-видимому, оставив роль Фортуны:
Послушай-ка, малыш, я жизнь твою спасаю,
Но будь разумнее отныне, умоляю!
Ведь упади ты вниз, винили бы меня…[7]7
Лафонтен, «Фортуна и дитя». – Перевод Г.Адлера.
[Закрыть]
Возможно, капитан продолжал бы цитату, если бы не Петрус: внезапно проснувшись, он широко раскрыл испуганные глаза и, увидев перед собой капитана, потянулся к оружию, висевшему у него в изголовье для украшения и в то же время для защиты. Он выхватил ятаган и, несомненно, без всяких объяснений поразил бы моряка, но тот успел перехватить его руку.
– Потише, мальчик, потише, как сказал господин Корнель. Вот дьявол! Похоже, тебе привиделся кошмар, признавайся!
– Ах, крестный! – вскричал Петрус. – Как я рад, что вы меня разбудили!
– Правда?
– Да, вы правы, мне снился страшный сон, настоящий кошмар!
– Что же ты видел во сне, мой мальчик?
– Да так, всякую чушь!
– Могу поспорить, тебе привиделось, что я уехал обратно в Индию.
– Нет, если бы так, я был бы, напротив, только доволен.
– Что?! Доволен? Знаешь, не очень-то ты любезен.
– Ах, если бы вы только знали, что я видел во сне! – продолжал Петрус, вытирая со лба пот.
– Рассказывай, пока будешь одеваться, это меня позабавит, – предложил капитан с добродушным видом, который он так хорошо умел принимать в нужных случаях.
– Нет, нет, все это слишком нелепо!
– Уж не думаешь ли ты, мальчик мой, что мы, старые морские волки, не доросли до того, чтобы понимать некоторые вещи?
– Ай! – едва слышно обронил Петрус поморщившись. – Опять этот чертов «морской волк»!
Вслух он прибавил:
– Вы непременно этого хотите?
– Конечно, хочу, раз прошу тебя об этом.
– Ну, как угодно, хотя я бы предпочел никому об этом не рассказывать.
– Я уверен, тебе приснилось, что я питаюсь человечиной, – рассмеялся моряк.
– Лучше бы уж так…
– Тысяча морских чертей! – вскричал капитан. – И такого хорошенького сна было бы довольно!
– Все гораздо хуже.
– Поди ты!
– Так вот: когда вы меня разбудили…
– Когда я тебя разбудил?..
– Мне снилось, что вы меня убиваете.
– Я – тебя?
– Вот именно.
– Слово чести?
– Клянусь!
– Считай, что тебе необычайно повезло, дружище.
– Почему?
– Как говорят индийцы, снится покойник – это к деньгам, а уж они-то разбираются и в смерти и в золоте. Тебе поистине везет, Петрус.
– Правда?
– Мне тоже приснился однажды такой сон, мой мальчик; а на следующий день знаешь, что случилось?
– Нет.
– Мне приснилось, что меня убивает твой отец, – видишь, что такое сны! – а на следующий день мы с ним захватили в плен «Святой Себастьян», португальское судно, которое шло из Суматры набитое рупиями. Твоему отцу досталось тогда шестьсот тысяч ливров, а мне – сто тысяч экю. Вот что бывает в трех случаях из четырех, дружище, когда повезет увидеть во сне, что тебя убивают.
